Оперативник с ИИ. Том 3

Глава 2

Ефим и ещё двое крепких мужиков направились к болоту. Шли споро, привычным маршрутом. Один из них, неказистый и угловатый, рыжебородый и с щербатой усмешкой, покосился на деда.

— А девка-то как, смазливая? — спросил он, приглаживая бороду. — Жалко, что не в себе. Эх…

— Да квёлая она, — отмахнулся Ефим. — Откормить бы, так и ничего была бы. Худа больно, лежит без чувств, что мёртвая горлица.

— А мне наоборот, тростинки любы, — усмехнулся щербатый. — Вот тянет меня на худосочных, не в нашу породу.

Они дошли до края выгоревшей полосы.

— Пришли, кажись, — сказал дед и снял с плеча топор.

Инструмент он прихватил не случайно. Нужно было нарубить веток и связать волокушу. Девка хоть и лёгкая, полуживая, но тащить её два километра на плече — дело хлопотное и неблагодарное.

Ефим огляделся. Зелень на краю болота не шевелилась, тишина. Нету девки. И пацана не видать. В сердце кольнуло.

— А где ж Прошка-то? — озирался старик.

Он повернулся к топи, нахмурился.

— Прохо-ор! Ты где?

Из чащи послышался тихий голос.

— Я здесь…

Мальчишка выбрался из кустов. Лицо бледное, в руках старое ружьё — парнишка вцепился в него, как в спасательный круг.

— Ох, шельмец, напужал! Случилось чего? — нахмурился Ефим. — А где девица? Ты ж её охранять должен был. Почему теперь ховаешься?

— Не девица это, а ведьма, деда, — пролепетал пацан.

— Ты что несёшь? — раздражённо бросил щербатый. — Ведьм нынче нет.

— Клянусь вам. Видел я. Своими глазами узрел.

— Чего видел-то? — нахмурился Ефим, сбрасывая с плеча мешок на лямке и перебирая пальцами рукоять топора.

Прошка сглотнул.

— Лежит она этак на бережку. Не шелохнется. Ну как в гроб кладут, сам же видел. Я, значит, веточкой комаров отгоняю. Если и кусают ее эти гады, то не дёрнется она, и не дышит будто. Чисто покойница. И тут вдруг из болота рябь пошла. Искрится, главное, прямо как электричество. И поднимается эта рябь аккурат из того места, где самолёт утоп.

Мужики переглянулись.

— Что-то синее светится, — продолжил пацан. — Переливы такие, будто молнии, только что без грома. Бесшумные… Я шасть в сторону, ружьё наставил. А в кого стрелять? Телесов нет. Никто из болота не вышел, а лишь свечение бесово. Будто свет по воде бежит.

— Брешешь, — тихо сказал один из мужиков.

— Не брешу! Я даже пальнуть хотел, но боязно было, а ну как эти молнии меня приберут?

Прошка вытер губы и заново набрал дыхания, будто даже и рассказывать было несподручно

— И что дальше?

— А! То-то и оно, самое страшное! Р-раз — и вселились эти молнии в неё. В тело её. Она глаза открывает, улыбается. А я понимаю — ведьма. Дух болотный, выходит, ее поднял, оживил.

Парень помолчал, сглотнул.

— Проснулась, выходит, болезная? Что сказала? Ну? — с нетерпением проговорил Ефим.

— Я ей: стой, не двигайся. А ну как пальну, мало не будет! А она мне: не стреляй, мальчик, я очнулась, из сна смертного вышла.

— И что ж, не спрашивала, кто она? Где она? Как здесь оказалась?

Прошка покачал головой.

— Не спрашивала. Будто всё знает наперед, все ведает.

В лесу на несколько секунд повисла тишина.

— Газы это болотные… — пробормотал щербатый, но сам оглядывался не на болото, а назад, за спину.

Будто уже примеривался, куда бежать.

— Да будет тебе Прошка, — хохотнул дед. — Ну, очнулась баба и очнулась. Сам знаешь, что у них иной раз в голове творится. Куда она утопала?

— Здесь я, — проговорила Инга и вышла откуда-то сбоку, прямо из ольшаника.

Мужики вздрогнули. Ефим перекрестился.

— Эка! И вовсе она не квелая, — тихо сказал щербатый, невольно залюбовавшись Беловской и поглаживая рыжие космы. — Узка в кости, да стать есть.

— Худющая была, вот те крест, — пробормотал Ефим. — Будто, пока мы ходили, не только в себя пришла, а и окрепла. Статью налилась… вот чудеса.

Щербатый ещё тише выдохнул:

— Точно, что ведьма…

Девушка подошла ближе, как ни в чем не бывало окинула мужичков оценивающим взглядом, встала, рукой в бок уперлась, глаза прищурены.

— Я очнулась, — сказала Инга. — Где мои друзья? Отведите меня к ним.

— Да какие там друзья? Парнишка один был, и всё. Так и тот еле на ногах стоял. В поселение к нам отвел я его.

— А, ну да… один… — спохватилась она. — Далеко к вам идти?

— Пару вёрст, — ответил Ефим.

Он помялся, развязал вещмешок, протянул бутыль.

— Голова не кружится? Водицы хошь? Я прихватил.

Девушка подошла, взяла у старика литровую пластиковую бутылку и залпом ее осушила. Опустевшую с хрустом смяла и отбросила в сторону.

— Ничего себе… — выдохнули мужики.

— Вот как жажда-то тебя замучила, — пробормотал дед и бережно поднял бутылку, дунул в нее резко, распрямляя пластиковые бока. — Добро выбрасывать — грех, да и здесь бросать непочто. Пригодится.

Сунул её обратно в заплечный мешок и подхватил топорик.

— Ну что ж, хорошо, что сама, на своих ногах пойдёшь. Точно сможешь?

— Смогу, — улыбнулась Инга. — Я себя уже хорошо чувствую.

Повернулась к Прошке и добавила:

— Не бойся меня… Не ведьма я. Обычная.

Я наелся от пуза, откинулся на спинку лавки. Фух! Давно так не отъедался. Может быть, и вообще никогда. Иби, конечно, стала давать мне всякие советы по питанию, когда я решил укреплять форму, но… где ж она возьмёт таких огурчиков?

— Кушай, кушай, касатик, — засуетилась хозяйка. — Вот ещё блинков с мёдом попробуй.

В сенях гулко простучали шаги, и дверь распахнулась. В избу вошли двое рослых парней.

— Сыночки мои, — улыбнулась старушка. — Антип… и Гришенька.

Парни были хоть и не близнецы, а похожие. И друг на друга, и на Ефима.

— Доброго дня. Егор, — представился я.

— Городской? — хмыкнул Антип.

— Ну, да. А как ты определил? — спросил я.

— Пальцы у тебя ровные, гладкие. Ни топора, ни вил не держали. Ни одной мозоли, — ответил тот.

И усмехнулся.

— Садитесь, пока горячее, — сказала Агриппина.

Парни уселись за стол.

— Стало быть, самолёт тут над нами разбился? — спросил Гриша.

— Разбился, — подтвердил я.

— Много, что ли, народу там было?

— Немного, — ответил я.

Чего им объяснять, про Разумовского? Лишняя информация ни к чему. Достаточно, что трупы там уже были. И одного из них трупом сделал я. Неизвестно, как они относятся к тому, что один человек лишил жизни другого. Даже если тот уже почти не человек.

Для них, может, каждая тварь — Божья.

Я приглядывался к ним всё это время. Не похожи они на безобидных староверов. Хотя, если честно, я староверов раньше и не видел. Только слышал рассказы. Когда-то очень давно что-то о них писали в газетах, ещё тогда, когда, кроме газет, людям новостей больше взять неоткуда было. А теперь поток информации огромный, как океан, вот про них и забыли.

Иби подтвердила: да, вера в единого Бога тут прослеживается. Но уклад, обряды, бытовые мелочи — ни в одну из известных конфессий полностью не вписываются.

Связи с сетью у неё, конечно, всё ещё не было. Но интеллект, как ни крути, оставался интеллектом. Анализ, сопоставление, расчёт — всё шло внутри нее с той скоростью, которая человеку недоступна.

За окном залаяли собаки. Из распахнутого окна потянулись голоса.

— Вернулись! — воскликнула Агриппина, отодвигая занавеску. — С болота вернулись!

Я вышел во двор и замер.

Картина была совсем не такой, как я думал. Дед с топором, с ним двое мужиков — тут всё верно. Но они никого не несли. Рядом с ними шла… Инга. Сама, ровной походкой, без всякой помощи и поддержки.

Я почувствовал, как только что поглощенные разносолы неловко бумкнулись куда-то глубже в животе.

— Как такое может быть? — спросил я мысленно Иби. — Столько времени пролежала, и вот так…

— Не знаю, — ответила она. — С точки зрения физиологии это удивительно, конечно. После длительной обездвиженности мышцы должны быть ослаблены. Требуется реабилитация под присмотром специалистов, и она обычно длительная.

Мы подошли ближе.

— Спасибо, Егор, что спас меня, — сказала Инга.

Я насторожился.

— Ты удивлён, что я знаю твоё имя?

— Мы же раньше не общались, — ответил я.

Я уже кое-что знал об Инге, но пока только от её коллег или брата. А теперь эта девушка смотрела на меня прямо.

— Я всё слышала. Всё, что происходило вокруг, хоть и была в коме. Тело не слушалось, но сознание работало. Я и сама не знала, что так бывает — но чувствовала, слышала, думала.

Я снова обратился к Иби.

— Такое возможно?

— Да, — ответила она. — Это похоже на явление когнитивной изоляции. В медицине описывают состояние, при котором сознание сохраняется, но тело полностью обездвижено. Человек слышит, воспринимает информацию, способен мыслить, но не может подать сигнал вовне. Иногда это называют синдромом запертого сознания.

Я посмотрел на Ингу иначе. Наверное, так оно ещё тяжелее, чем просто лежать и себя не помнить.

— Значит, ты всё помнишь?

Она кивнула.

И от этого стало как-то не по себе, по коже пробежали мурашки.

— Вот и хорошо! Вот и ладно! — воскликнул Ефим, потерев мозолистые ладони. — Раз все живы, значит, всё к лучшему. Всё скоро устроится.

Он оглядел двор, будто проверял, все ли на месте.

— Завтра у нас праздник великий, сегодня никто до города не отправится. А коли никому доктор не требуется, то и спешить ни к чему. Погостите до завтра, а там решим, как вас до города отправить. Может, на телеге, может, на мотоцикле подбросим.

— Поскорее бы попасть в город, — аккуратно сказала Инга.

Я заметил, как у неё на щеках проступил румянец. Она уже не казалась измождённой, какой была, когда я видел её в клинике — или даже только сегодня, в падающем самолёте. Кажется, даже тугие ремни, которыми ее спешно пристегивали, не оставили ни ссадины, не говоря уж о неделях неподвижности. Будто организм, только что выбравшийся из комы, взял и расцвёл в одно мгновенье.

Впрочем, ведь она тогда не шевелилась и была вся в трубках, а теперь может улыбаться. Может, это просто так казалось?

Я поймал себя на том, что рассматриваю её слишком внимательно. В чём-то это и понятно, она ведь и правда была похожа на Иби — черты, линия скул, взгляд. Красивая.

— Странно всё это, — тихо проговорила напарница у меня в голове.

— Ты про что? — мысленно уточнил я.

— Подобные случаи в медицине редки. Один на миллион. Быстрое восстановление моторики после глубокой комы практически исключено.

— Может, место такое, — вставил я. — Сила природы, воздух, болота.

Усмехнулся про себя. В силы и прочую мистику я не верил. По крайней мере, старался.

Ефим кашлянул.

— Есть у нас дом пустой. Мы всей деревней строим избу для молодых. Когда пара сходится — дом уже готов. До завтра он пустует. Можем вас туда поселить. Как мужа и жену.

Я напрягся.

— Мы вообще-то не женаты. И… мы не вместе, — сказал я, чтобы не вводить людей в заблуждение.

Ефим махнул рукой.

— О как… Тогда это меняет дело. Но не беда. Девицу в дом. А тебе что-нибудь подыщем. Место найдётся.

— А у меня комната пустует! — вышла вперёд статная девчонка с такими крутыми бёдрами, что даже через платье угадывались упругие линии. Малиновые щёки, круглое румяное лицо, про таких говорят — кровь с молоком.

— Маришка, у тебя завтра сватовство, — одёрнул её Ефим. — Не дело тебе мужика в дом селить.

— У меня отдельная комната, — упрямо ответила она. — А сама в своей запрусь. Не на улице же ему ночевать.

— Не можно, — отрезал дед. — Пусть на сеновале, ну или…

Он задумался, почесал бороду.

— Да мне нормально на сеновале, — тут же сказал я. — Раз у вас тут с местом проблема.

— Ты пойми, Егор, — вздохнул Ефим. — У всех семьи, дети. Это вот Маришка одна живёт. Сирота. Померли родители, царствие им небесное.

Маришка при этом не сводила с меня глаз. Был и еще народец, любопытные подошли к дому Ефима, но я замечал только Маришку.

— Может, всё-таки сегодня нас в город увезёте? — спросила Инга. — И не нужно никого стеснять с ночлегом.

— Сегодня никто не поедет, — покачал головой дед. — Дорога дальняя. Завтра праздник, кто ж его пропустит.

— Все, значит, ждут сватовства? — спросил я, припоминая, хоть и с трудом, что мне говорили по дороге.

Мне сейчас казалось, что и очнулся-то я по-настоящему только здесь, в избе. Но едва я сватовство упомянул, Ефим оживился.

— Как же! Завтра у нас Огневица-Сватовница. С давних времён так повелось. Девицы незамужние выходят к костру, парни выбирают, кто по сердцу. Через огонь прыгают — если рук не разомкнут, значит, пара крепкая будет. Медовуху ставим, песни поём до рассвета. Сватовство справляем, чтобы дом пустым не стоял и род не переводился. Никто не пропустит такой день, голубчики.

— Ну, пусть гутарят. Пошли, родная, накормлю тебя, — сказала Агриппина, взяла Ингу за руку и увела в дом.

Братья тоже направились внутрь. Я остался во дворе.

Мы с дедом присели на лавку. Ефим расправил плечи.

— А я ведь охотник знатный, — хвастался он. — Медведей бил. След читаю, как книгу. В лесу человек без глаза пропадёт, а я по тропе хожу, будто дома.

Я лениво грелся на солнышке, отходил от всего, что навалилось разом. Тело устало, а мозг ещё больше. И если о чём-то и думал сейчас, то точно не о лесных подвигах Ефима. Но и на дом лишний раз не оглядывался. Надо было подумать…

— Иби, — спросил я мысленно, — скажи, ты чувствуешь Селену? Мы её точно убили?

— Да, — ответила напарница после паузы. — Я её не фиксирую. Ни сигнатуры, ни фонового шума. С высокой вероятностью объект уничтожен.

— С высокой вероятностью… — усмехнулся я. — Ладно. Просто мерещится мне всякое.

Из избы вышел Антип, присел рядом.

— Оголодала бабёнка, — хмыкнул он, кивнув на дверь. — Сковородку картошки умяла. Краюху хлеба да крынку молока сверху. Я бы лопнул от такого.

Я пожал плечами.

— Метаболизм повышен, — машинально проговорил я и осёкся. — Силы, то есть, восстанавливает. Организм в стрессовом режиме.

Иби тихо добавила, в подтверждение моих слов:

— Редко, но возможно. После глубокой депривации организм может резко перейти в фазу гиперкомпенсации. Усиленное питание, ускоренный обмен, быстрый набор тонуса.

Я кивнул, будто соглашаясь сам с собой.

Только вот слишком уж быстро она приходила в норму. Даже для этой… гиперкомпенсации.

Не знаю, куда они в итоге определили Ингу, но вечером Ефим, прищурившись, подмигнул мне и сказал:

— Сейчас стемнеет — к Маришке пойдёшь ночевать. Только смотри, девку нам не порти.

— Ты ж говорил, нельзя к ней на постой, — усмехнулся я.

— Это при людях нельзя, не стал говорить, — хмыкнул дед. — Что ж, не найдём тебе угол, по-человечески? На простыне белой да на матрасе, а не на соломе почивать. Да и Маришка девка правильная, правило блюдёт. Спокоен я за нее. Так что давай, Егорка, спокойной ночи. До завтра.

И крикнул в сторону двери:

— Гришка, проводи гостя.

Старик выглянул в окно. Из-за облачка выплыл полумесяц. Тучки рассыпались по небу, звёзды зажглись густо и ярко. Где-то в деревне тоскливо залаяла собака.

— Пора, — сказал Ефим.

Я поднялся, поблагодарил хозяйку за ужин. Признаться, только сейчас начал отходить от угощений. Так наелся, что казалось, живот по швам треснет. Но организм справился быстро. И самое важное — силы вернулись. Ни головокружения, ни слабости я больше не ощущал. Ну точно, волшебное тут место, и еда особенная у этих людей.

Гришка оказался крепким. Редкая бородёнка, ясные голубые глаза — парень ещё совсем молодой, но смотрел на меня настороженно.

— Пойдём, городской, — сказал он. — Провожу.

Мы вышли на улицу. Ночь тёплая и влажная. Деревянные избы казались черными тенями.

— К Маришке, значит, хочешь на постой? — пробурчал он недовольно.

— Ефим сказал туда идти.

— Ага. Может, лучше на сеновале заночуешь? — пробормотал он. — От лиха подальше.

Он замолчал. Потом, будто нехотя, добавил:

— Маришка ж, она…

Он мечтательно закатил глаза и вздохнул. Вздох был тихий, но я его услышал.

— О, так ты по ней сохнешь, — сказал я. — Да ты не переживай. Мне просто кости бросить и поспать надо. Не буду я к твоей девке приставать.

— Да не моя она, — огрызнулся Гришка. — Ещё не сосватали. Завтра только. А даже если приставать будешь — от ворот тебе поворот даст. Она девка благовидная, хвостом не вертит. Столько парней к ней пытались под юбку залезть, — продолжал Григорий, ворчливо косясь на меня. — А нет, блюдёт честь. Обычаи чтит.

— Ну так о чём тогда речь, Григорий? — похлопал я его по плечу. — Можешь не волноваться.

Он от моих хлопков как-то съёжился. Видимо, дружеское похлопывание воспринял чересчур болезненно.

Маришка встретила нас на пороге.

В ночной рубахе до пят, с распущенной рыжей косой. Тонкая, почти прозрачная ткань мягко облегала фигуру.

Гришка замер, раскрыл рот.

— Ну ты челюсть-то подбери, Григорий, — хохотнула Маришка. — А то рот простудишь.

Он захлопнул рот, пробурчал:

— Принимай гостя городского. Но я б на твоём месте не пущал его. Вон ночи тёплые, пусть на сенова…

— Это мы сами разберёмся, Гришенька, — перебила она. — Иди, готовься к завтрашнему дню.

И подмигнула ему так хитро и искромётно, что парень буквально растаял.

— А я… Угу… — только и смог выдавить он.

Отступил назад, зацепился за свой же сапог едва не упал, схватился за перильце.

Мы с Маришкой рассмеялись, и получилось почти хором.

— Неловкий ты сегодня, Григорий.

— Да я это… — оправдывался он. — На дальнюю охоту ходил. За Утиный камень. Устал сегодня. Ног не чую.

— Оно и видно. Иди уже, охотник.

Григорий растворился в ночи.

Меня уложили в большой комнате. Не знаю, как её правильно назвать: светлица, зал, общая изба. Там стояли печь, стол, лавки. И диван. Настоящий, с плотной тканевой обивкой.

Не дикие тут люди живут, тоже поудобнее себе ищут.

— В город ездим, меняем, — сказала Маришка. — Мясо, рыбу везём. А нам — что нужно.

Как оказалось, денег в поселении отродясь не водилось. Тут часто жили натуральным обменом. Мясо, рыба, мёд, грибы. Лишь немногие из мужиков бывали в городе и возвращались с бумажными купюрами, которые здесь воспринимались скорее как любопытная бумажка, чем как ценность.

Маришка зажгла керосиновую лампу. Тёплый свет лёг по стенам.

— Отдыхай, городской, — сказала она. — День у тебя, видать, тяжёлый был.

Я кивнул. И впервые за долгое время почувствовал странное спокойствие.

Только коснулся головой перьевой подушки — мягкой, пахнущей травами, — и веки тут же налились свинцом. Тело, уже давно держащееся на одном упрямстве, сдалось мгновенно.

Мысли ещё пытались барахтаться. Завтра… Добраться до города. Связаться с Коровиным. Рассказать всё. Пусть поднимают спасателей. Самолёт вытаскивать. Хотя кого там спасать уже…

Мысли путались, обрывались.

Где-то рядом скрипнула половица.

Я приоткрыл один глаз. Потом второй.

Белёсый силуэт будто плыл по комнате. Не шагал, а словно скользил.

Лунный свет пробивался через занавеску, ложился серебристой полосой на пол и на фигуру Маришки. Ночная рубаха струилась по её телу, почти прозрачной паутинкой обрисовывая силуэт.

Словно это и не девушка, а русалка выплыла из тумана и манит.

Я невольно залюбовался.

Маришка подошла ближе, остановилась. Смотрела прямо, без всякого стеснения, но и без лишней дерзости.

— Не спишь? — прошептала она.

Я только головой качнул.

Она скинула рубашку и, обнаженная, скользнула ко мне под одеяло.