Оперативник с ИИ. Том 3

Глава 19

— Руки держи так, чтобы я видел, — с нажимом проговорил голос у меня за спиной.

В наушнике тут же зазвучал виноватый голос Иби:

— Егор, прости. Я не видела его, он был в слепой зоне… Осторожно! Пистолет у него в правой руке, на уровне твоих лопаток. Расстояние до пистолета примерно… Черт, не могу разглядеть!

Положение было дрянь. Я бросил пистолет, чтобы не спорить с вооруженным в такой уязвимой позиции, и стоял, чуть расставив руки, чувствуя спиной холод ствола, хотя он в меня не упирался, его держали на некотором расстоянии. Развернуться всё равно не успею, раньше пулю получу. Охранник между тем уже вышел в эфир.

— У нас гости, — проговорил он в рацию.

Рация похрипела, пошуршала, а потом оттуда донесся голос Старожилова, сухой, как наждак:

— Кто там?

— Ваш бывший работник. Фомин.

Пауза вышла короткой — очевидно, после той стрельбы в паркинге он даже не удивился.

— В расход его и за борт, — выдал своё решение Старожилов.

— Понял, — отозвался охранник и толкнул меня стволом в спину. — Иди вперед, к борту.

Я пошел, потому что выбора не было. Он хотел подвести меня ближе к воде, грохнуть там и не возиться потом с телом, а просто спихнуть вниз, чтобы течение и тьма закончили грязную работу. Ситуация была патовая, и всё, что мне оставалось, это продать свою жизнь подороже. Только я отлично понимал, что просто рыпаться не стоит — шансов вывернуться из-под пистолета, перехватить руку и не словить пулю почти нет.

Сдаваться я, конечно, не собирался, но и чудес не ждал. Но вот повезти мне ещё могло. А везёт, как известно, тем, кто к этому готов.

Я приготовился. Шаг… другой…

И тут сзади раздался глухой тяжелый стук.

Охранник даже не вскрикнул толком. Просто хрюкнул, качнулся и шлепнулся на палубу.

Я обернулся.

За ним стоял Степаныч с огнетушителем в руках, а у моих ног уже лежал без движения охранник с проломленной головой.

— Вовремя ты, — только и успел сказать я.

Сразу после этого бахнул выстрел.

Потом второй.

Степаныч осел, схватился за грудь и рухнул. На спине у него проступили темные струйки крови. Я нырнул вниз, подхватил свой пистолет и, почти не целясь, дважды выстрелил в ответ. Было ясно: еще один охранник открыл по нам огонь из глубины палубы. Он стоял на просвете палубного фонаря, и его силуэт был виден четко, а я лежал в тени, и в этом было мое единственное преимущество. Я снова выстрелил, увидел, как пуля пробила ему плечо, и он, неуклюже хватаясь за стенку, заполз за угол.

— Иби, вызови скорую, срочно, — выдохнул я в наушник и, упав рядом со Степанычем на колено, аккуратно потормошил его за плечо.

Он открыл глаза не сразу. Взгляд у него уже поплыл, он смотрел не на меня, а куда-то мимо, в темноту за моей спиной, и голос был совсем слабый.

— Не надо, меня уже не спасти, — проговорил он, с трудом втягивая воздух. — Иди… возьми его… убей. Не надо скорой, и не жди. Уйдет гад. Уйдет. Не закончил отец… закончи ты.

— Иби, вызывай скорую, Степаныч ранен, — сказал я жестче, хотя и сам уже понимал, что, скорее всего, он прав, и счет у него идет в лучшем случае на минуты.

Я все-таки не пошел вперед напролом. Обошел рубку кругом, тихо, вдоль стенки, потому что уже знал, что раненый охранник затаился где-то впереди и будет ждать меня на прямом проходе. Так и вышло, но он был не один. Еще один сидел в углублении стены, сжавшись в темноте, и заметить можно было только плечо да край головы, но я видел, как блеснули во тьме его глаза.

И тогда я нырнул вперед, перекатился по палубе и выстрелил на ходу.

Бах!

Он дернулся, но не упал, и я дал еще выстрел, уже почти в упор, не останавливаясь.

Бах! Бах!

На ходу тяжело стрелять, рука гуляет, корпус бросает в стороны, не выровняешься, не прицелишься, но одна пуля все же завязла у него в животе.

Он выдохнул со стоном, весь сложился, скрючился у стены, как эмбрион, и так и остался лежать, прижимая колени к себе и будто бы силясь зажать ими рану, а я рванул дальше, не тратя на него ни секунды.

Вот и основная каюта. Я дернул ручку. Заперто.

Быстро сменил магазин, поднял ствол, прицелился и всадил несколько пуль в замок. Металл лопнул, брызнули щепки и обломки, дверь вздрогнула, перекосилась и после удара плечом распахнулась внутрь, разбрасывая свои железные потроха по полу.

Я влетел в полумрак большой каюты.

Из умной колонки лилась какая-то классическая музыка, чужая и неуместная, так что от нее становилось еще гаже.

Старожилов стоял у стола и курил, будто не по его душу я сейчас пришел. На столе стояли бокал виски, бутылка квадратной формы, и тут же, рядом, лежал черный чемоданчик.

— Ты за этим пришел, — сказал он, выдыхая дым в сторону чемоданчика.

Я держал его на мушке и не сводил глаз с рук, потому что от такого ждал буквально любой пакости. Ему никогда не жалко было людей. И тридцать лет назад было не жалко — а уж теперь наверняка он почти никого за людей и не считал.

А самое главное, слишком уж он был расслаблен для человека, которого загнали в угол. Я изучал его, сканировал взглядом, и он это заметил.

— Если я тебе отдам архив, уйдешь? — спросил он, чуть склонив голову.

— Я уйду только через свой или твой труп, — ответил я, не опуская пистолета.

Он посмотрел на меня внимательнее, потом затянулся и стряхнул пепел в серебряную пепельницу.

— Вижу в твоих глазах немой вопрос, — проговорил он, заметив, куда я смотрю. — Почему я не хватаюсь за пистолет, не пытаюсь тебя пристрелить и вообще стою тут один. Так?

— Ну и почему, — спросил я, — ты не вооружен?

Он усмехнулся углом рта.

— Ты не поверишь. Я боюсь оружия.

— Да неужели?

— Последний свой выстрел я сделал в твоего отца, — сказал он и затянулся еще раз. — С тех пор на дух не переношу стволы.

Я не ответил, хотя внутри закипела ярость от того, что он говорил, кому и как — спокойно, ровно. Но я не реагировал, не делал резких движений, просто держал его на мушке.

— Думаешь, я тебя разжалобить хочу, — проговорил он, заметив мой взгляд. — Нет. Я просто объясняю, как есть.

Он медленно взял бокал и сделал глоток.

— А ты молодец, Егор, — спокойно проговорил Старожилов, глядя на меня сквозь дым, вглядываясь будто бы даже с уважением. — Ты доказал, что не пустышка. Я, признаться, даже жалею, что уволил тебя. Хотя не всё потеряно, ты мог бы и вернуться. Только уже не на прежних условиях, а совсем за другую зарплату, за другие деньги. Понимаешь?

— Не выйдет, — процедил я.

— Думаешь, я вне закона и не смогу расплатиться? — продолжил он, заметив, что я молчу. — Уже стемнело. Мы сейчас уйдем без судовых огней, а дальше — через, так сказать, сердце Евразии, нас встретят южные друзья. Ты со мной?

— Нет.

— Тогда скажи мне другое. Какую самую большую сумму денег ты вообще можешь себе представить?

Я не отвечал. Держал его на мушке и ждал, когда он выговорится до конца. Пусть покажет себя, вывалит всё.

— Я дам тебе вдвое больше, — сказал он и похлопал ладонью по кейсу, — если ты пойдешь со мной. А если нет, то останешься здесь.

— Если я останусь здесь, — сказал я, не сводя с него глаз, — тогда и ты останешься.

Он усмехнулся.

— А что дальше? Ну, дальше, вот ты меня убил, и что же? Будешь служить в уголовном розыске, как и раньше? Потом зарплата, пенсия, облезлый кабинет и старость в очереди за таблетками. Ты достоин большего, Егор. Гораздо большего. А это, — он снова коснулся кейса, уже с какой-то почти нежностью, — наш пропуск. Это стоит очень дорого. Это даже больше, чем деньги. Покупатели за границей будут драться за этот кейс. Мы устроим аукцион, и ты даже не представляешь, какие люди в него вцепятся.

Я молчал, а он всё еще разговаривал со мной как с деловым партнером, будто я не пришел его убивать, а выжидал самого выгодного предложения.

Возможно, он делал вид, тянул время, чтобы ещё пожить. А возможно, так для него всё и было. Ничего дороже собственной шкуры и пачки бабок он не знал и не представлял — и того же ждал и от меня.

— Ты меня не слышишь? — спросил я. — Всё кончено. Я за тобой пришёл.

— Ладно, — сказал Старожилов и медленно кивнул. — Я ведь деловой человек. Я услышал твою позицию. Возьми чемодан, если ты меня убьешь, все равно заберешь. Зачем сложности? Я умею принимать поражение… Можешь проверить, что в нем. Замки не заблокированы.

Я шагнул ближе. Неужели ему совсем нечего больше было сказать сыну сослуживца, которого он вот так уничтожил? Я должен дождаться, а для этого нужно сделать вид, что мне небезынтересны его предложения, что меня можно уговорить. Потому я встал у стола, не опуская пистолета и по-прежнему держа Старожилова на мушке, хотя рука уже начинала наливаться свинцом, потом вытянул свободную руку к кейсу и в этот момент услышал в наушнике едва пробивающийся сквозь помехи встревоженный голос Иби:

— Осторо… Егор!

Чуть поморщился — не переспрашивать же её теперь — и подцепил крышку кейса.

— Егор, я чувствую… фон от кейса! Егор!

Я уже чуть приоткрыл кейс, когда она договорила последнюю фразу, и в ту же секунду у меня внутри всё сжалось. Я не понял, что именно сработало, не увидел и не услышал ничего конкретного, просто дернулся назад всем телом, как от удара током.

Бах!

Взрыв из кейса был направленный, точно в меня, и если бы я не успел отпрянуть, мне бы разворотило лицо к чертовой матери, до мозгов. Жаром ударило так, будто кто-то ткнул мне в голову раскаленным мешком, перед глазами полыхнуло белым, потом красным, и на мгновение показалось, что глаза расплавились и я ослеп. В нос сразу ударил мерзкий запах паленых волос, и я понял, что это мои ресницы и брови.

Вот оно, настоящее оружие Старожилова. Заранее приготовленная ловушка, вшитая в чемоданчик так, чтобы я сдох здесь же, у стола, не успев даже понять, как именно меня убили.

Пока я давился гарью, а перед глазами плавал белый огонь и боль колотила в виски, он уже пошел на меня. Рванулся как хищник из засады и в следующий миг выхватил пистолет.

Сука, соврал. Соврал, что боится оружия.

Он вскинул ствол и направил его мне в лицо, уверенный, что теперь все закончено, только вместо выстрела раздался сухой металлический срыв. Осечка.

Он нажал еще раз — снова вхолостую, дернул затвор, выбрасывая негодный патрон, и эта крохотная заминка дала мне те самые доли секунды, которых хватило, чтобы, превозмогая звон в ушах и боль в обожженном лице, вскочить и броситься на него.

Ударить он все-таки успел. Рукоять пистолета с размаху пошла мне в голову, и только в последний момент я успел отклониться в сторону, так что удар прошел вскользь и лишь рассек висок. По щеке сразу потекло горячее, а я уже вцепился в него мертвой хваткой, так, что пальцы свело от напряжения. Мы повалились на пол и покатились по ковру, сшибая столик, стул, бутылки.

Пистолет выпал у Старожилова из руки и отлетел в сторону, я дернулся за ним, только он оказался быстрее, чем я ждал. Он отшвырнул меня ногами, я отлетел и со всей силы приложился спиной о край шкафа.

Воздух из легких выбило сразу. Пока я пытался вдохнуть, Старожилов уже вскочил, схватил с пола уцелевшую бутылку и с ходу ударил ею о край столешницы. Стекло лопнуло с сухим хрустом, и в его руке осталась розочка с рваными режущими краями. Он ринулся на меня, целя прямо в горло.

Я успел подхватить табурет из красного дерева, тяжелый, неудобный, и со всего маху врезал им ему по корпусу. Удар вышел такой, что у меня самого чуть руки не вывернуло.

Розочка хрустнула, осыпалась стеклянной крошкой и разлетелась в стороны. Старожилов отшатнулся, качнулся назад, а у меня из рук выскользнул табурет. Он был слишком тяжелый, а ладони уже были скользкие от крови и пота.

Голова гудела, заготовка Старожилова с чемоданчиком не прошла без последствий. Перед глазами плыло, виски ломило, ноги держали уже не так, как должны были, и Старожилов это видел.

Я тоже увидел кое-что. Опустил взгляд и понял, что живот у меня весь залит кровью. Темной, густой, медленно стекавшей на ремень и дальше, по брюкам. Черт. Я даже не заметил, когда меня ранило и как… То ли стеклом после взрыва, то ли осколком, то ли в драке где-то зацепило. Я чувствовал, как вместе с кровью из меня вытекают последние силы. Еще немного, и меня просто вырубит.

Чертовому торгашу даже не придётся ничего делать.

Старожилов это понял. Он стоял напротив, тяжело дышал, сжимал в руке уцелевший обломок бутылочного горлышка и ждал того самого мгновения, когда я окончательно просяду, чтобы уже без усилий добить.

— Ну что, — зло прохрипел он, — а теперь ты согласен принять мое предложение? Ха… нет, уже нет. Поздно! Даже если ты сейчас согласишься, всё, этот поезд ушёл, Фомин. Теперь ты сдохнешь. Истечешь кровью.

Мои пальцы скользнули по ковру, по стеклянной крошке, потом легли на рукоять пистолета, и я, еще не поднявшись толком, нажал на спуск.

Бах!

Старожилова дернуло назад. Он отступил на шаг, удивленно глянул себе на грудь, где темнела первая дырка, и, похоже, даже не сразу понял, что произошло. А я выстрелил еще раз, потом еще.

Бах! Бах!

От каждого выстрела его откидывало, он пятился, пытаясь преодолеть удар и не упасть, как будто это могло его спасти, и смотрел на рубашку с тем же нелепым изумлением. Как будто эти новые дырочки, из которых уже тянулась кровь, просто не могли появиться на его теле.

И всё ещё стоял во весь рост, будто именно так намеревался окончить свою жизнь. Стоя, с гордостью хозяина — этой яхты, этой жизни, всего, чего захочет.

Ну уж нет!

— Сдохни, — прорычал я и бросился на него.

Я врезался в него всем телом, уже не думая ни о чем. Он споткнулся, полетел назад и рухнул так неловко, что затылком приложился о пол с глухим, мясистым стуком. Под головой у него сразу растеклась темно-красная лужа. Глаза оставались открытыми, смотрели на меня, только в этих глазах уже ничего не было.

Я без сил опустился на пол рядом, зажимая рану на животе, и выдохнул сквозь зубы:

— Меня… не купишь, сука, и страну не… продашь… Я отомстил за тебя, отец…

Кровь продолжала вытекать из раны, голова звенела набатом, каюта плавала перед глазами. Я с трудом нашел в себе силы выговорить в наушник:

— Иби, прием… Иби, ты меня слышишь? Черт… Иби… кого ты там зовешь?..

Дверь каюты открылась.

Вошла Эмма.

Она вошла так, будто не ступала, а скользила, виляя телом и бедрами, бесшумная, как змея в траве. В руке у нее был узкий, тонкий, чуть изогнутый японский меч — катана, и сталь в полумраке блеснула холодно и безжалостно, почти красиво.

— Обожаю холодное оружие, Егор, — сказала она, улыбаясь. — Ты, конечно, герой. Жаль, что придется тебя…

Она не договорила, а я, держась одной рукой за живот, другой все еще сжимая пистолет, поднял на нее глаза и проговорил, чувствуя, как каждое слово царапает горло:

— Ты не должна этого делать. Я сотрудник полиции.

— Я знаю, кто ты. У нас бы могло получиться, только ты пошел против нас.

— Он сдох, посмотри… У тебя нет… хозяина. Так какой смысл продолжать?

Я говорил с трудом, но не тратил сил на гнев. Мне не было даже обидно. Я сделал главное, а дальше… возможно, это уже не так и важно.

Эмма улыбнулась еще шире.

— Я всегда была сама по себе, — сказала она, играя мечом так легко, будто держала не катану, а веер. — Это не мой хозяин. Он был мой партнер. Я даже любила его, только ты окончательно избавил меня от этой зависимости. Сначала вчера, а теперь сегодня. Окончательно и буквально.

Она улыбалась.

— Ты можешь встать? — спросила она, чуть склонив голову и глядя на меня сверху вниз с нехорошей улыбкой. — Не хочу убивать тебя, когда ты на полу. Настоящий мужчина должен умереть стоя. А ты настоящий, Егор. Жаль, что так вышло…

Всё это до странности резонировало с моими мыслями о Старожилове — будто она знала их, слышала. Как когда-то Иби… Но сейчас её больше нет в моей голове, не подскажет.

Я машинально сжал пистолет крепче и только тогда понял, что толку с него уже ноль. Затвор встал в заднем крайнем положении, сообщая, что патроны кончились. Под рукой ничего не нащупывалось, силы давно уже были на исходе.

Я чувствовал, как из меня уходит кровь, как ватой наливаются руки и ноги, и даже подняться толком не мог. Вот так, значит. Красивая стерва с мечом в руке и я на полу. Впрочем, главную фигуру я сшиб, даже если за это нужно было заплатить дорого. Отдать всё…

— Эй ты! — раздался звонкий голос Иби от двери. — Отойди от моего парня!

Эмма удивлённо повела бровью, потом усмехнулась так, будто ей поднесли десерт.

— А у нас, выходит, треугольничек, — проговорила она, хищно выгибаясь и играя блеснувшей сталью катаны. — Ничего, я умею рассекать разные фигуры.

Она шагнула к Иби, я же остался в стороне и отчаянно семафорил ей взглядом, чтобы бежала, убиралась подальше от этой ненормальной. Но та вместо того, чтобы испугаться и пятиться назад, вдруг метнулась к столу, вцепилась в аквариум и с неожиданной ловкостью дернула его на себя. Стеклянная махина с глухим треском перевернулась, вода хлынула на пол широкой волной, ударила по палубе, разлилась под ноги Эмме, и вместе с ней в этой луже забились золотые рыбки, шлепая хвостами в осколках и воде, а зеленоватые водоросли, камешки и какие-то изумрудные стекляшки разлетелись по каюте. Эмма расхохоталась, даже катану чуть опустила от неожиданности.

— Хорошая попытка, — сказала она, щурясь на Иби, — только скажи мне, ты правда хочешь убить меня парой литров воды из аквариума? Ты это серьезно?

— Серьезно, — сквозь зубы прошипела Иби и с силой швырнула прямо под ноги Эмме светящуюся умную колонку, ту самую, из которой до сих пор лилась музыка. В этот момент из неё тянулась «Лунная соната», и от этой тихой, почти траурной мелодии вся сцена стала такой дикой, что меня пробрало до костей. Колонка ударилась о пол, раскололась, изнутри брызнули искры, и ток с хищным треском рванул по воде.

Эмму прошило так, что у нее чуть не выскочили глаза. Тело выгнуло дугой, волосы задымились, запахло паленой кожей и жжёными волосами, а катана, этот ее тонкий красивый меч, будто приросла к руке, потому что металл сразу стал частью ловушки. Она несколько раз дернулась всем телом, потом обмякла и тяжело рухнула на мокрый пол, уже без всякой грации.

Иби тут же бросилась ко мне, опустилась рядом на колени и схватила меня за плечи.

— Егор, ты как? Сейчас приедет скорая. Сейчас все приедут. Я связалась с Коровиным. Егор, держись, не закрывай глаза, пожалуйста, не отключайся. Прошу, смотри на меня, Егор.

Я попытался усмехнуться, только получилось, наверное, криво.

— Молодец, — выдохнул я.

— Ты жив, — сказала Иби и вдруг прижалась ко мне. — Обещай, что мы больше не будем в такое ввязываться. И вообще! Может, ты уволишься?

— Этого не могу, — с трудом проговорил я, чувствуя, как меня уже начинает утягивать куда-то вниз, в темную вязкую яму, где нет ни боли, ни света.

Иби отстранилась, посмотрела на меня мокрыми глазами и все же улыбнулась, хотя улыбка вышла нервная, ломаная.

— Только не умирай… прошу.

— Обещаю, — улыбнулся я. — Но ты… всё равно молодец.

— Не люблю, когда какая-то стерва лезет к моему парню.

Где-то снаружи уже выли сирены полицейских машин и скорой, сначала далеко, потом всё ближе. Тьма манила и наползала.