Оперативник с ИИ. Том 3

Глава 18

— Ну и видок, — хмыкнул Коровин, подсаживаясь ко мне на лавку под облезлым козырьком автобусной остановки, — потрепало тебя, конечно, знатно.

Я провел рваным, обожженным рукавом по щеке, стирая сажу, сообразил, что только размазал ее сильнее, и устало усмехнулся. После подземного паркинга от меня и правда пахло гарью, порохом и бетонной пылью, как от человека, которого не то с войны выдернули, не то из-под завала.

— Сам понимаешь, — сказал я, сплюнув в сторону черную от копоти слюну. — Было не до гардероба.

Петя кивнул, и улыбка с лица быстро сошла. Он огляделся по сторонам — видно было, что даже здесь, на безлюдной остановке у пустыря, опасался чужих ушей. Потом подался ко мне ближе и проговорил уже совсем другим тоном:

— Слушай, Егор, Старожилов ушел. Домой не поехал, в офис тоже. Мы уже проводим обыски, только там пусто. Он все забрал с собой.

Я повернул к нему голову.

— Что забрал?

Коровин потер переносицу.

— Да всё. Его наработки, черную инфу, материалы его теневой разведки. Там знаешь сколько компромата на всех? Пф-ф-ф! И по бизнесу, и по силовикам, и по государственным деятелям. Если это уйдет за границу… я даже не хочу представлять, что начнется. Мы должны найти его первыми. Любой ценой…

Я молчал, глядя на разбитый асфальт перед остановкой, по которому ветер гонял пустую пачку из-под сигарет.

— Но ты больше, Егор, не лезь, — добавил Петя, положив ладонь мне на плечо. — Ты сделал все, что мог. Дальше мы сами.

Я медленно повернулся к нему лицом.

— Сами? — переспросил я тихо. — Ты сам только что сказал, что у вас крот.

— Вот именно. Поэтому ты в опасности. Видишь, как тебя вычислили — хотели подставить. Спасибо тебе, Фомин, реально спасибо. Но давай… правда, на этом всё. Идешь домой, отдыхаешь, на службе, конечно, тебя восстановят, а дальше мы сами закроем вопрос. Попробуем, во всяком случае.

Я даже не сразу понял, что меня взбесило сильнее — его тон старшего товарища, который уже все за меня решил, или сама мысль, что меня сейчас аккуратно отодвигают в сторону, как использованную гильзу.

— Этот гандон убил моего отца, — рявкнул я так, что Петя невольно дернулся. — Хотел убить меня. Живет себе, торгует чужими жизнями, а теперь еще и страну мою слить собирается. И ты мне предлагаешь вот это — идти домой и отдыхать?

— Егор, пойми, сейчас будут работать профессионалы.

Я зло хохотнул.

— А я кто, хрен в стакане? У меня есть… — начал я и тут же осекся: — напарница.

Коровин, прищурившись, уставился на меня.

— У тебя есть особая напарница, я знаю. Но это ничего не меняет.

— Никаких «но», Петя, — перебил я. — Я найду эту гниду и разберусь. И пробовать не буду.

Он резко выпрямился. В глазах мелькнула твердость.

— Егор, это приказ.

— А мы с тобой вообще-то в разных ведомствах работаем. Ты не можешь мне приказывать.

Петя сжал челюсти так, что под скулами заходили желваки, потом наклонился ко мне и прошипел:

— Я сейчас вызову группу захвата, и тебя временно изолируют. Считай это заботой о твоей безопасности.

Я встал с лавки, чувствуя, как под обгоревшей курткой тянет бок и ноет плечо, и посмотрел на него сверху вниз.

— Да пошел ты, — сказал я тихо, но так, чтобы он расслышал каждое слово. — Я найду этого гада, чего бы мне это ни стоило.

Петя тоже поднялся, шагнул за мной, будто хотел еще что-то сказать, вразумить, но я уже развернулся и пошел прочь.

И только когда уже отошел на несколько шагов, услышал позади себя тихий голос:

— Удачи тебе, Егор.

Я не обернулся. Только сунул руки в карманы и торопливо зашагал прочь.

В кабинет начальника уголовного розыска я вошел без стука. Дверь с размаху грохнулась о стену и тут же, когда я захлопнул ее за собой, еще раз тяжело отозвалась гулом в прокуренном помещении.

Степаныч вздрогнул. Он, как и всегда, сидел на подоконнике и курил, стряхивая пепел в горшок со старым и почти безлистым кривым фикусом. Тот, похоже, все же сдох, только Степаныч его не выбрасывал, будто держался за старое.

— Фомин, а ты чего здесь? — уставился на меня начальник, щурясь сквозь сигаретный дым. — Тебя, вроде, вот недавно уволили, а выглядишь уже как бомж.

— Ерунда, — сказал я, поправляя порванный рукав. — И меня не уволили. Я за штатом, временно.

Степаныч хмыкнул, покосился на мой порванный рукав, на закопченную морду, поморщился и произнес:

— Разочаровал ты меня, Фомин. И продолжаешь это делать.

Я не стал на это отвечать и сразу пошел в лоб, потому что крутить вокруг да около уже не было времени, а самое главное — не имелось ни грана желания.

— Слушай, Степаныч, а ты же когда дружил со Старожиловым, так что — не бывал у него на дачах, в загородных домах или где-то еще? Знаешь, может, где-то у него база отдыха есть своя или что-то еще?

— Чего? — у Степаныча даже челюсть отвисла, а сигарета прилипла к нижней губе.

Он отлепил ее пальцами, вмял окурок в цветочный горшок, слез с подоконника и одернул потертый пиджак, будто тот мог придать ему хоть какого-то веса. Только вышло наоборот, потому что я слишком хорошо видел, как его качнуло от самого вопроса.

— Ты это… я же тебе говорил, не копай в ту сторону.

— Поздно, — сказал я. — Я не могу оставить убийцу моего отца в покое. И вся эта история с моей компрометацией, которое ты называешь увольнением — это было легендирование.

Я не искал слов попроще. Говорил примерно так, как изъяснялся Коровин, которому уже давно со мной не нужно было прикидываться простачком — и надеялся, что так и для Румянцева будет доходчивее.

— Чего? — он и вправду уставился на меня уже по-другому. — Ты весь этот позор, что ли, специально затеял?

— Да, — ответил я, глядя ему прямо в глаза. — Есть некая структура, с которой мы планировали провести мероприятие. Но там оказался предатель. Крот, Степаныч, понимаешь? Крот. Ты знаешь, что такое крот?

Пальцы Степаныча дрогнули, когда он спешно чиркал еще одной спичкой, зажигая новую сигарету.

— Крот — это однозначно плохо, — пробурчал он, отворачиваясь к окну и прикуривая, — это очень плохо.

Я стоял, не сводя с него глаз, и видел, как дрожат у него пальцы, как он затягивается глубоко, жадно, будто не дым втягивает, а пытается надышаться и заглушить в себе что-то давнее, больное.

— Так вот, — сказал я, делая еще шаг ближе, — никто меня не уволил. Я должен был выйти на Старожилова. Для этого устроился к нему на работу. Но получилось так, что меня сегодня чуть не убили, потому что… как раз потому, что меня кто-то слил. Не знаешь, кто, Степаныч?

Он явно слушал меня очень внимательно, улавливал каждую деталь, мой голос, будто бы нечаянные паузы, всё — но в ответ только качнул головой, глядя мимо меня, куда-то в облезлую стену.

— Не знаю.

— А я знаю, — сказал я, глядя прямо ему в глаза. — Меня слил крот.

Степаныча передернуло, будто мое слово ударило его кнутом по спине. Он опустил взгляд, сигарета дрогнула в пальцах, пепел сорвался и упал в горшок, где уже давно вместо земли была одна сплошная гарь.

— Что тебе надо? — пробормотал он, не поднимая глаз.

— Скажи, где может прятаться Старожилов, — проговорил я. — Прошу, скажи.

— Ты не сможешь взять его один.

— Это мое дело, — рявкнул я и хлопнул кулаком по подоконнику. — Скажи.

Степаныч сглотнул, сжал губы, потом вдруг выдохнул каким-то совсем чужим, жалким голосом:

— Прости.

Я даже не сразу понял, что услышал.

— Чего? За что?

— Я же знал, что Старожилов убил твоего отца, — проговорил он глухо, — но я… тогда так и спустил все это на тормозах.

— Ты? — я шагнул к нему, не веря, и в следующий миг уже схватил его за грудки. — Ты знал? Как… Ты!

Я тряхнул Румянцева так, что у него голова мотнулась назад, потянул ещё ближе к подоконнику, перегнул через раскрытое окно, так что ему оставалось только качнуться и полететь вниз, на серый двор, где курили пэпээсники и скучал дежурный УАЗ. Но он даже не сопротивлялся.

И самое страшное было не это. Старый опер даже не испугался.

Не потому, что он не боялся меня. Не потому, что не чувствовал опасности. Всё дело было в том, что сам он был как тот надломленный кривой фикус на окне, в почву вокруг которого годами вминали окурки. Много лет его уже не радовала жизнь, и он не рос, а доживал на этом подоконнике, в пыли, в копоти, в прокуренном полусвете. Вот и Степаныч, похоже, давно уже не жил, а просто существовал.

Мотал годы с этой тайной, как с камнем на сердце, от которого невозможно избавиться.

— Зачем? — выдохнул я ему в лицо. — Почему? Вы же были друзьями.

Он закрыл глаза, уголок рта нервно дернулся.

— Прости, Фомин, — проговорил он, с трудом выталкивая слова. — Моя дочь… На той фотографии, что ты мне показывал, там, где мы втроем, я, твой отец и Старожилов… мы обмывали ее рождение. Помнишь, я тебе про нее рассказывал? Она очень болела. Девяностые, сам понимаешь. Ей могла помочь только платная клиника, а сам знаешь, какая у ментов была зарплата. Нужна была операция за границей. Где деньги взять было тогда, у кого занять? Только грязные деньги Старожилова спасли ей жизнь.

Он сказал это глухо, почти не шевеля губами,

— Она осталась жить, — проговорил Степаныч, глядя куда-то мимо меня, отвернув голову в серый двор за окном, где болтался на ветру клочок старой газеты, — а я в тот день перестал. Будто из меня вынули эту самую жизнь. И с этой тайной я иду все эти годы. Я думаю… Я столько раз корил себя, что и словами не сказать, только я… уже ничего не мог сделать. Мне бы, после всего, и не поверили. Нет, я мог бы взять пистолет и пристрелить Старожилова, только скажи: кому бы от этого стало лучше? Твоего отца уже было не вернуть.

Он помолчал, шевеля губами, будто бы из последних сил подбирая нужные слова.

— Нет, нет, я не участвовал в убийстве, — продолжил он, вскинув на меня мутные, измученные глаза, — нет. Я лишь потом подчищал улики. Прости, сложное было время. Моя дочь… Она ничего не знает, но в ней вся моя жизнь. Я вот хочу дедом стать. Если ты выкинешь меня в окошко, я не дождусь внука. Но, знаешь, я вполне тебя пойму.

— Гад, — выдохнул я и оттолкнул его от окна.

Он ударился бедром о край стола, пошатнулся, но устоял, а я отошел на шаг, потому что иначе и правда мог вмазать ему так, что этот фикус остался бы последним свидетелем его исповеди.

— Черт… — я провел ладонью по лицу, пытаясь переварить услышанное, — поверить не могу. Ты… Так это ты крот.

Степаныч быстро замотал головой быстро.

— Я не крот, — сказал он хрипло, — я дал слабину тогда, да. Но я не сливал тебя сейчас Старожилову. То, что мы не общаемся, это правда. Но вот ты спрашивал, и… у него есть яхта. Она… Старая яхта, законсервированная. Оформлена не на него, по документам числится как плавбаза. Она может уйти в любое время. Там, насколько я знаю, Старожилов может спрятаться надолго.

— Яхта? — переспросил я.

— Да, — кивнул он с неожиданной поспешностью, словно рад был наконец-то выковырнуть из себя хоть что-то полезное. — На старом причале, в речпорту. Серая большая яхта.

— Он мог туда уйти, — согласился я, — потому что везде уже обложили. Посты выставлены, город шерстят. На колесах он теперь вряд ли выйдет, только реку никто не перекрывал. По воде Старожилов может уйти.

Вот теперь картинка и правда стала складываться. Вот куда Старожилов мог исчезнуть. Как говорится, кануть в воду.

— Спасибо, — сказал я, уже разворачиваясь к двери. — Я тебя не оправдываю, я тебя не простил, но… спасибо.

На этом я развернулся и шагнул прочь из кабинета.

— Погоди, Фомин, ты куда? — крикнул он мне в спину, и в голосе снова прорезался привычный начальственный тон.

— На пристань.

— Ты один не справишься, — он шагнул за мной быстро и решительно. — Я пойду с тобой.

Я обернулся так резко, что он чуть не наткнулся на меня.

— Помощь предателей мне не нужна, — процедил я.

— А я тебя и не спрашиваю, — отрезал Степаныч, снова одергивая старый пиджак. — Ты считай, что я иду туда как начальник уголовного розыска, а ты вообще отстранен от работы.

— Да пошел ты, — прошипел я.

— Сам такой, — тихо буркнул Степаныч и посмотрел на меня уже не как начальник, а потом тихо добавил: — но я пойду с тобой, сынок.

Громадная посудина, выкрашенная в неприметный серый цвет, стояла у дальнего края городского причала.

Пристань давно уже не использовалась толком, ни туризма, ни торговли — всё это умерло в начале девяностых, и теперь у берега ютились только редкие посудины рыбаков да несколько частных яхт, которые в темноте казались брошенными.

На берегу торчало заброшенное здание речпорта с выбитыми окнами и чёрными проёмами дверей, а над водой тянуло тиной и старой ржавчиной.

— Вот оно, — сказал Степаныч, остановившись за деревьями и кивнув на серую махину. — Вот его убежище. Смотри, Фомин, свет горит.

Румянцев выбрал место для наблюдения грамотно. Судно стояло у самого дальнего конца причала, где редкие деревья на берегу давали для нас хорошее укрытие. Мы выглядывали из-за стволов, и я видел слабый свет в одном из иллюминаторов, видел тёмные силуэты на палубе и понимал, что убийца моего отца уже там, сидит в своей железной норе и, скорее всего, считает, что снова всех переиграл.

— Пойду туда и уберу его, — кивнул я, не отрывая взгляда от судна.

— Погоди, Фомин, — Степаныч резко повернулся ко мне. — У него охрана. Ты с ума сошёл? Нужно сообщить, вызвать опергруппу, оцепить здесь всё к чёртовой матери.

— Слишком много шума, — ответил я, всё так же глядя на яхту. — Это ведь дело не только моё. У него там ноутбук, или чемоданчик, или ещё какая-то дрянь, где много очень нехорошей и опасной информации. Он копил её годами. Эта информация слишком ценная, и если она попадёт не в те руки… Что если он сольёт всё в сеть, пока мы будем тут готовить штурм? Лучше я по-тихому проберусь и закончу это быстрее.

— Как? — зло прошипел Степаныч. — Ты что, спецназовец хренов? Как ты туда проберёшься?

— Тихо, — сказал я, показав на наушник в ухе. — Я подключился к их камерам. У меня есть напарница.

Степаныч уставился на меня так, будто я только что признался ему в том, что умею ходить по воде.

— Напарница? — он даже сплюнул себе под ноги. — Твою мать, ты связался с ФСБшниками? Ты же сам говорил, у них крыса.

— Нет, это мой человек. И она не ФСБшник. Она… нейрофизиолог.

— Чего? — недоумевал Степаныч, глядя то на меня, то на наушник.

— Неважно, — отмахнулся я и показал ему экран телефона, куда Инга вывела все камеры с яхты. — Вот, смотри. Здесь охранник стоит, — ткнул я пальцем в фигуру с автоматом у трапа, — а вот тут, у борта, слепая зона. Здесь я пройду, потом смещусь сюда, вдоль надстройки, и вот здесь, скорее всего, находится главная каюта или зал. Там, наверное, и засел Старожилов.

На экране дрожали серые картинки, снятые с разных точек. Палуба, трап, коридор с тусклым светом, кормовая часть, какой-то технический проход. Я видел, как двигаются двое с оружием, как один топчется у входа, другой курит у левого борта, и уже прикидывал в голове маршрут.

Старожилов сейчас, скорее всего, собирал материалы, перетряхивал свои архивы, подчищал хвосты и страховал отход. Как только, он будет готов, яхта отчалит. Или… да, это вернее всего: он тянет до темноты, чтобы без судовых огней скользнуть мимо города по реке. Никому ведь и в голову не пришло держать под контролем реку.

— Нет, Фомин, — процедил Степаныч, всматриваясь в экран и качая головой, словно всё ещё не веря в такие возможности, — это все равно опасно. Сообщи куда-нибудь. Тем, с кем ты там работаешь, я не знаю. Вызови помощь.

— Степаныч, — оборвал я его и снова показал пальцем на экран, — видишь, охраны мало. Я справлюсь. А ты прикрой меня отсюда.

Он хотел возразить, уже набрал в грудь воздух, только я не дал.

— Вот, — я сунул ему второй наушник, — если что, говори со мной. Ты здесь полезнее, чем рядом со мной.

— Я пойду с тобой, — упрямо буркнул он.

— Сиди здесь, — сказал я и посмотрел ему в глаза так, чтобы дошло без лишних слов. — Следи за обстановкой. Всё. Я пошел.

Солнце почти ушло и уже забирало закат с собой за горизонт, только полной темноты еще не было, и именно это мешало больше всего. Мир вокруг стал серым, плоским, предательски ясным. Света было еще достаточно, чтобы заметить движение. Приходилось продвигаться чуть ли не ползком, короткими перебежками, вжимаясь в старый бетон причала.

Сама пристань была старая и серая, вся в трещинах, и на таком фоне я не слишком выделялся, особенно в своей грязной, прожженной одежде.

Вот и борт яхты. Пришвартована она была плотно, так, что черная вода внизу только изредка мелькала между сваями и корпусом. Где-то там, подо мной, мерно плескались волны, тёрлись о железо и тревожно шептали в полутьме, словно живые. Будто сама река предупреждала меня: не лезь, Фомин, не лезь. Только поздно уже было отступать. Я прижался ладонью к холодному металлу, выдохнул и начал подниматься.

Через миг я перемахнул через борт, сразу пригнулся и замер, вжавшись в холодный металл надстройки, а потом едва слышно шепнул в наушник:

— Иби, я на судне, веди меня.

В ухе зашуршало, и её голос прозвучал тревожно:

— Егор, может, Румянцев прав, может, стоит вернуться. Я боюсь, Егор. За тебя боюсь!

— Поздно, — прошептал я, не отрывая взгляда от темного борта, — всё будет хорошо. Давай, моя девочка, работаем. Веди меня.

— Х-хорошо. Иди прямо вдоль борта, потом остановись возле щита, возле спасательного круга, и подожди, я оттуда построю новый маршрут. Там у них не везде камеры, яхта старая, и они только снаружи.

Я сделал именно так, как мы договорились. Пригнувшись, почти сливаясь с серой краской корпуса, двинулся вдоль борта, держась тени и стараясь ничего не задеть, чтобы не наделать лишнего шума. Добрался до спасательного круга, притормозил возле какого-то щита, прижался к стенке и стал ждать.

— Егор, к тебе кто-то идет, — быстро сказала Иби, и я в ту же секунду сжал в руке пистолет так, что онемели пальцы.

Стрелять было нельзя. Первый же выстрел поднимет тревогу, и тогда вся эта затея пойдёт прахом. А потому оставался только один путь.

— Егор, это охранник, у него автомат, уходи назад, — прошептала Иби.

— Нет, не успею, меня увидят. Нужно убрать его, он поднимет тревогу.

— Егор, стреляй, стреляй, Егор! — уже почти крикнула Иби, когда охранник вырулил прямо на меня.

Он увидел меня сразу. Удивленно уставился, на долю секунды замер, а потом вскинул автомат, только моя рука оказалась быстрее. Я резко шагнул навстречу и со всей силы врезал ему рукоятью пистолета в темя. Железное основание рукояти и магазина вошло в череп с глухим хрустом, который я почувствовал даже ладонью.

Охранник охнул, качнулся и начал оседать, он хлопал веками, таращился на меня так, будто еще пытался понять, что произошло. Я замахнулся рукояткой еще раз, чтобы добить его наверняка, только второй удар не понадобился. Он вдруг весь обмяк и повалился мешком на палубу.

Я быстро подхватил тело, приподнял, перевалил за борт. Внизу раздался глухой всплеск, и вода сразу сомкнулась над трупом, будто давно ждала жертву.

Следом за ним я отправил за борт и автомат. Он был здоровый, неудобный, с ним по узким проходам и лестницам не побегаешь, а тащить его с собой значило только цепляться за поручни и лишний раз шуметь.

Я быстро огляделся, заметил у стены ящик с песком, щедро засыпал кровь, понимая, что маскировка получается так себе, но все равно лучше, чем оставить на палубе темную лужу, которая бросится в глаза любому. Теперь другим охранникам хотя бы придется гадать, что здесь было: мазут, грязь, ржавчина или еще какая дрянь, а я за это время успею пройти дальше.

— Егор, иди в левое ответвление, там никого нет, — быстро сказала Иби, и я сразу сдвинулся в сторону, почти скользя вдоль стены.

— Охранник на восемь часов от тебя, в двадцати метрах, на средней палубе. Другой охранник…

Договорить она не успела.

Между лопаток вдруг уперся ствол оружия, и зычный голос проговорил почти мне в ухо:

— Стоять! Волыну брось!