Окровавленный

ГЛАВА 21

Иван

Дни сливались в одно целое, образуя кокон из украденных ночей, полных острого наслаждения, в котором не существовало ничего, кроме нас двоих.

Но я знал: у Клары были и другие, о ком она заботилась. Семья из этой жизни. И я не хотел, чтобы она отказывалась от чего-либо только потому, что я был эгоистом и желал удержать её исключительно для себя.

Дни превращались в недели, и Клара ежедневно общалась со своей семьей. И вот пришло время, им приехать сюда, чтобы её навестить. Родные Клары должны были прибыть с минуты на минуту, а вместе с ними напоминания о жизни, которую она временно отложила. Она уже связалась с галереей и взяла небольшой перерыв, но собиралась вернуться на следующей неделе. К её облегчению, там отнеслись с пониманием.

Она почти сразу упомянула, с какой легкостью расторгла договор аренды своего маленького коттеджа, как будто даже его стены знали, что она туда не вернется. Я заверил её, что, если она по-настоящему захочет остаться в том уютном однокомнатном коттедже, мы найдём способ. Но в ней всё ещё жила та самая угрюмость, которую я так хорошо помнил.

Я услышал приближение машины задолго до неё. Когда солнце уже спряталось за горизонт то, я стоял с ней на крыльце нашего замка, и ее рука крепко сжимала мою. Черный внедорожник, который я отправил за ними из аэропорта, замедлил ход и остановился. Свет фарам ненадолго освещал каменный фасад, прежде чем погаснуть.

Двери распахнулись и послышались голоса. Первой появилась ее мать, в темных волосах серебрились пряди, она плотнее запахнула пальто, защищаясь от холода. Отец последовал за ней, поправляя куртку и настороженно оглядывая дом. Последней вошла ее бабушка, сутулая, но уверенная в себе, она опиралась на трость, когда ей помогали идти. Даже на расстоянии ее взгляд, острый и непреклонный, мгновенно нашел меня.

Клара сжала мою руку.

— Всё будет хорошо, — прошептала она.

Я мог бы посмеяться над тем, как взволнованно это прозвучало в ее голосе. Я не знал, беспокоилась ли она за меня или же за них.

Она отпустила мою руку и подбежала к своей матери, которая сразу заключила ее в крепкие объятия, словно в одно мгновение они избавили ее от многих тревог. Когда же она отстранилась, чтобы посмотреть на Клару, на ее лице появилась широкая улыбка. Объятия ее отца были сдержаннее, его взгляд метнулся в мою сторону, прежде чем снова посмотреть на дочь, словно защищая ее.

Я остался стоять на месте, с тяжестью веков на плечах, ожидая их приговора, как человек на суде. Даже ощущая, как всё ещё покалывает ладонь, где недавно была рука Клары, я не мог избавиться от чувства, что земля подо мной уходит из-под ног.

Они приблизились вчетвером, ее бабушка, естественно, шла впереди. Каждый ее шаг был размеренным, как будто она шла к этому моменту долгие годы.

Клара встала рядом со мной, её пальцы крепче сомкнулись вокруг моей руки, прежде чем она заговорила первой, тихо и осторожно:

— Buni, acesta este Ivan. (Бабушка, это Иван).

Пристальный взгляд пожилой женщины задержался на мне. Наконец она заговорила по-румынски, и голос её был сильным, несмотря на хрупкость тела:

— Ştiu cine eşti. Am crescut cu poveştile din sate. Întunericul din jurul tău… iubirea care te-a pierdut. Ţara asta nu uită. (Я знаю, кто ты. Я выросла на деревенских историях. Тьма вокруг тебя… любовь, которая тебя погубила. Эта земля все помнит.)

Родители Клары обменялись растерянными взглядами, явно не понимая, что происходит.

Я слегка склонил голову и ответил ей на том же языке:

— Şi dumneata crezi? (И вы в это верите?)

Её глаза смягчились, но голос остался все таким же твёрдым.

— Верю.

Она перешла на английский, словно желая избавиться от сомнений.

Ее рука, тонкая и морщинистая от возраста, потянулась и коснулась щеки Клары, ее слова были тихими, но весомыми.

— Fii lumina lui. (Будь его светом)

— Всегда, — прошептала Клара, прерывистым голосом.

Молчание, которое за этим последовало, стало почти осязаемым: густым и липким, не позволяющим пошевелиться. Даже родители Клары притихли, хотя для них слова бабушки явно не казались чем-то особенным. Для меня же было наоборот. Это было признание. Принятие истинны.

Внутри замка пространство наполнилось шумом чемоданов по каменному полу, смехом и оживлёнными голосами. Я отошёл в сторону и улыбнулся. Я так давно не слышал и не чувствовал замок таким живым.

И всё же, пока они осматривались, а их голоса эхом разносились по большому залу, мои мысли оставались во дворе. Слова бабушки Клары тяжёлым грузом лежали на мне.

В течение нескольких часов мы ели, пили и смеялись. Я слушал истории о детстве Клары, а её мать показывала мне фотографии. Снимки переходили из рук в руки, смех переплетался с ностальгией, но я не мог оторвать взгляда от лица Клары, когда она наклонилась ко мне, ее глаза светились воспоминаниями. Видеть ее такой, живой в обоих мирах, вызывало у меня чувство благодарности, которое я не мог выразить словами.

После того, как их провели по комнатам, в коридорах воцарилась тишина, Клара повела меня в сад. Лунный свет серебряными бликами ложился на замерзшую землю.

Она прижалась ко мне, а я обвил её талию руками и крепко прижал к себе.

— Они никогда по-настоящему не поймут, — тихо сказала она.

Нет, родители не поймут.

— Твоя бабушка знает. Конечно, она пока это полностью не принимает, но она все знает и видит, как ты счастлива. Она весь вечер следила за мной, как ястреб, готовая броситься, если я хоть на шаг выйду за рамки.

Клара усмехнулась.

— Да, она крепкий орешек.

— Твоим родителям и не нужно понимать, — сказал я, касаясь губами её виска. — Им не обязательно знать правду. Им достаточно видеть, что ты счастлива.

Она прижала голову к моей груди, и я крепче ее обнял. Я бы бросился за ней в огонь. Во тьму. Но до тех пор каждый удар ее сердца был моим, и я должен его беречь.

Она тихо, но довольно вздохнула.

Над нами луна бросала свои серебряные линии на темную крышу. Замок так долго был моей гробницей, но теперь он снова ожил, потому что она была здесь, потому что её смех наполнял пустые коридоры, потому что она вернулась ко мне.

Веками я цеплялся за тщетную надежду, которой не мог дать названия, за веру в то, что сама тьма была дана мне не в наказание, а как обещание.

Ни смерть, ни даже бессмертие не смогут разрушить нашу судьбу — быть вместе.