Дэвид Сосновски Обращенные

Глава 1. Каждую минуту рождается кровосос

Вот вам подсказка.

Когда вы даете миру последний и единственный шанс спасти вашу жизнь, для начала определитесь, каким образом он должен вас спасать. Это само по себе неплохо — иметь возможность выбрать один из вариантов, «А», «В» или «С», а некоторые «но» позволяют понять, чего именно вы не хотите. Последнее особенно важно, если вы вампир и на самом деле не слишком нуждаетесь в том, чтобы спасать свою жизнь. Разве что…

Я дошел до этого сам, но не для того, чтобы следовать собственному совету. Кстати сказать, эту ночь — возможно, мою последнюю ночь — я начал с неким неопределенным намерением: предоставить миру право сделать один-единственный последний выстрел, который позволит мне удержаться в седле. И таким образом получил ответ, который получите и вы, если позволите миру спасать вас теми средствами, которыми он — то есть мир, — располагает.

Итак.

Представьте себе меня с кухонным ножом, воткнутым мне в брюхо по самую рукоятку, в то время как мерзкая малявка, которая это сотворила, смотрит на меня — дрожа, надеясь, что я сдохну, и ожидая, когда это произойдет. Мы оба находимся посреди очень большого, густого, соснового… не знаю, как это обозвать. Она дышит, и вы можете это видеть; я дышу, но этого вы не увидите. Никто из нас в настоящий момент не произносит ни слова. Сосны вздыхают. Скрипят. Мой автомобиль стоит с приоткрытой дверцей, издали доносятся какие-то резкие звуки, дворники двигаются по стеклу взад-вперед, как маятники, и тикают, как маятники; они то отгоняют дождь, то снова уступают ему поле битвы.

Это останется, даже если изменится все остальное. По-прежнему идет дождь. Или снег. Торнадо по-прежнему сносят здания, и комья соломы все так же пролетают сквозь деревянный каркас кровли. Солнце? Солнце тоже не изменилось, насколько мне известно. Оно все так же заходит, так же или немного иначе… хотя для большинства из нас восход — это нечто-то из области слухов.

Нож выглядит довольно забавно. Забавно то, как он торчит из меня, подергиваясь в такт моему дыханию. Разумеется, малявку, которая пырнула меня этим ножом, я в такие подробности не посвящаю. В конце концов, она просто ребенок. Настоящий ребенок, а не существо, внешне похожее на ребенка. Лет пяти, от силы шести. И она просто стоит в совершеннейшем замешательстве, сжимая свои бело-розовые кулачки. Даже не подглядывает. Уже не подглядывает.

Полагаю, для нее это немного странно. Может быть, даже страшно. Представьте себе, что вы торчите посреди соснового непонятно-чего, вы залиты свежей кровью собственной мамы и ждете, когда умрет незнакомец. Незнакомец, который к тому же вампир. Но этот незнакомец не испуган, не истекает кровью — это оправдало бы то, что она сделала. Не скажу, что для спасения от неизбежного достаточно быть симпатичным и забрызганным кровью. Но это позволяет ей купить у меня еще несколько минут, в течение которых я предоставляю ей покрываться потом, а сам стою и не умираю.

— Вообще-то, так нехорошо, — говорю я.

Вот и все, что требуется. Просто сказать — это все, что требуется, чтобы заставить мою маленькую выдыхательницу тумана вздрогнуть.

А что же я? Так и предполагалось, что она должна вздрогнуть. Вздрогнуть от звука голоса, который никого не пугал бог знает сколько времени. Если это все, что предлагает мне мир — что ж, я это принимаю. По крайней мере, еще на одну ночь.

Возможно, мне следует дать задний ход.

В последнее время я постоянно испытываю тоску. Я чувствую это остро. Во всех смыслах этого слова.

Убийственно.

Я назвал бы это кризисом середины жизни. Но можно ли говорить о кризисе середины жизни, если у вашей жизни нет середины? Почти каждый вампир проходит через нечто подобное — примерно в то время, когда ему, по идее, пора было бы умереть своей смертью. Я бы сказал, что по ощущениям это что-то вроде гриппа, но вампиры гриппом не болеют. Мы вообще не болеем. Точка. То, что мы получаем взамен — это хандра. Вы начинаете хандрить, потом вы начинаете капризничать, потом вас перестает устраивать даже ваш внешний вид, хотя вы не слишком изменились е тех пор, как были обращены. Ваши друзья, которых вы сами же сделали бессмертными, чтобы не оставаться без компании, тоже наскучили. Они лезут вам в душу, точно долгоносики, они ужасающе предсказуемы. Вы заранее знаете, что каждый из них что-то скажет или сделает. И начинаете думать, что «вечность» — это на самом деле очень долго.

Но есть вещи, которых не хватает куда больше. Множество вещей, которые больше не являются частью вашей жизни. Например, солнечный свет. Конечно. Шоколад. И сигареты. Персики — даже консервированные, забальзамированные в сиропе. Возможность сбежать со своей треклятой работы под предлогом протечки в ванной. По большому счету, можно назвать любую из составляющих нашей дурацкой жизни. То, как ваша кожа и кости реагируют на перемену погоды. Сладостное ощущение, возникающее, когда вы, спасаясь от холода, вбегаете в ресторан, его затуманенные окна, за которыми вы попадаете в объятья разнообразных запахов всего-что-только-пожелаете. Вид пара, который поднимается над вашим именем, написанным желтым по снегу. Голубой свет полной луны. Возвращение домой за полночь, когда начинает действовать водка с тоником и напитки с неприличными названиями, которые выпиваются залпом.

И кофе. Кофе. Кофе…

Я обнаружил: когда чувствуешь себя подобным образом, обычно помогают женские титьки.

Дерзкие, притягивающие взгляд, голые, живые, подпрыгивающие примерно в том же ритме, который задает ди-джей. Это привычка, которой я обзавелся довольно давно, задолго до того, как отношение смертных к вампирам резко изменилось, когда ваш покорный слуга и некоторые из моих доброжелательных приятелей решили этому поспособствовать. Мы были миссионерами вампиризма, а стриптизерши — нашими апостолами. Мы обратили их в свою веру, они обратили в нашу веру своих клиентов… а их клиенты обращали своих жен и любовниц. В общем, старый добрый принцип «шести рукопожатий».[1] Каждый из нас был клыкастым Джонни Эпплсидом.[2]

Мы назвали себя «Общество Доброжелательных Вампиров», и наша цель была довольно проста: нам требовалась небольшая компания, готовая разделить наши страдания. Мы хотели, чтобы попытки других ребят быть нормальными, снова и снова влюбляться, жить не только ради следующего приема пищи, накрылись медной трубой. Мы не хотели видеть рядом с собой тех, кто будет стареть, — в то время как мы остаемся молодыми, — напоминая нам о нашем бесконечном существовании и тех жалких, ничтожных вещах, которыми мы его заполняем.

Наш девиз звучит гордо: «Каждую минуту рождается кровосос». Проблема состоит в следующем: чем ближе мы к тому, чтобы это стало реальностью, тем более очевидным становится то, что мы — настоящие кровососы. Быть «нормальным» значит укротить себя. Но вампиризм стал… одомашненным. Индустрализированным. Коммерциализированным. Охота для жертв и доброжелателей сменилась чем-то вроде работы — мы думали, что это пройденный этап. Мы снова должны были зарабатывать на жизнь — или после-жизнь, в зависимости от обстоятельств. Мы ушли от того, чтобы вонзать клыки в великолепные, сочные шеи и пришли к тому, чтобы набивать сумки плазмой, произведенной известными фирмами, которая поступает из чанов, а не из вен, и изготавливается из стволовых клеток и прочих новых лабораторных компонентов. И точно так же мы ушли от того, чтобы быть настоящими хищниками, и превратились в настоящих потребителей — с совершенно понятной потребностью, которая могла быть совершенно удовлетворена, ныне и присно и во веки веков. Аминь.

Итак, вампир идет в бар…

Не летит, не бежит по следу, подобно волку, не несется по темному линолеуму, щелкая крысиными коготками. Не вползает через замочную скважину или в щель под дверью облаком тумана. Настоящие вампиры не прибегают к подобным спецэффектам — отчасти потому, что просто не способны, отчасти потому, что являются двуногими прямоходящими и в состоянии передвигаться так, как подобает двуногим прямоходящим.

Он решает отдать себя на милость этой ночи — возможно, своей последней ночи. Он желает этого всем своим открытым (но опустевшим) сердцем.

Вот как я начал сегодняшний вечер. Вот в каком настроении и вот с какими намерениями. На то, чтобы обнаружить ошибку, много времени не понадобилось. Между прочим, если хотите получить представление о том, насколько изменился мир, просто загляните в стрип-клуб для вампиров. Если не считать скудного освещения, вышибал и обилия полуголых женщин, вы могли бы поклясться, что оказались в начальной школе. Конечно, на самом деле здешние посетители — вовсе не дети. Некоторые из них старше меня — я имею в виду не то, на сколько я выгляжу. Мы называем их скороспелками; могу объяснить, почему, если вам это интересно. Каждый из них — памятник собственной трагедии. Их сделали вампирами прежде, чем они достигли нужного физического возраста, эти дети, умирающие от лейкемии или какой-нибудь еще неизлечимой болезни, для которых превращение в вампира было единственной надеждой. Они застряли в этом возрасте навсегда и страшно этим недовольны. Вы можете видеть, как они дуются, когда прогуливаются в полночь по аллеям. Детские тела, в которых заключены взрослые души. Морщины, которые прорезают их лбы, исчезают бесследно, но не от того, что появляются редко. Я предпочитаю думать о них как манчкинах[3] из дурацкой страны Оз, которые демонстрируют редкое богатство словарного запаса, когда речь заходит об анатомии, физиологии и неприятных способах их использования.

Стрип-клубы — одно из немногих мест, где Скороспелки не ведут себя как скороспелки. Вместо этого они улыбаются, делают попытки произвести впечатление, подлизаться к какой-нибудь из танцовщиц в смутной надежде пробудить в ней что-то вроде материнского инстинкта и приютить их на своей абсолютной пустой (хотя зачастую достаточно полной) груди. Они приходят с пачками банкнот размером больше них самих, и спускают все во время «танца на коленках»,[4] сжимают ляжку танцовщицы своими коротенькими ножками и подпрыгивают вверх-вниз, хлопая своей чахлой мужественностью по голому бедру — очень взрослый вариант игры в лошадки.

Я смотрю на этих озабоченных первоклашек, окружающих меня, и чувствую себя еще более подавленным, чем до того, как сюда вошел. Я ищу себя в одном из многочисленных зеркал над барной стойкой… и нахожу. Говорите, вампиры не отражаются в зеркале? Миф. Еще как отражаются. В зеркалах. В хроме. Особенно когда одиноки. Как я. Как сейчас.

Ну и рожа у меня… И с такой рожей я вынужден войти в вечность. Я всегда выгляжу немного грустным, немного утомленным, немного… как бы это сказать… жеваным и помятым. Тот тип лица, который, как мне сказали, женщины находят неотразимым. Думаю, это оттого, что я кажусь умудренным опытом. Как будто я и в самом деле был многократно помят, выжат досуха, но выжил. Это мои глаза, в них все дело. Обычные глаза вампира — полностью черные, под цвет моих коротко стриженных волос и моего настроения. А особенность состоит в том, что глаза у меня немного навыкате, как будто я страдаю гиперфункцией щитовидки, и они с трудом удерживаются в глазницах. Глаза того, кто слушает, сочувствует, принимает близко к сердцу каждую маленькую трагедию, случившуюся по другую сторону освещенного свечами стола. В остальном мое лицо — по-детски чистое, невинное, обманчиво безопасное… отличное лицо для вампира, которому требуется подкрасться поближе к своему ужину.

Прочие обладатели детских лиц — те, у кого ноги короче, чем у меня — становятся все более шумными. Я замечаю на соседнем столике бокалы, затуманенные конденсатом. Это еще одна отличительная черта вампирской версии стрип-клуба: здесь жарко. В то время как в прежние времена в клубах специально врубали кондиционеры, чтобы соски танцовщиц твердели, мы делаем нечто прямо противоположное. Мы хладнокровны — как ящерицы. И это означает, что наша кровь чуть горячее, чем воздух в помещении. Как у ящериц, которые греются на залитой солнцем скале, у нас есть только один способ разогреться — это разогреться в буквальном смысле слова. Именно поэтому секс для вампиров обычно начинается с душа или поворота ручки термостата. И вот почему холодными субботними ночами вокруг наших квартир так колышется воздух. Тепловые завесы и работающие на пределе мощности обогреватели делают воздух водянистым, и луна за этим маревом подергивается рябью, точно отражение в луже. Если стоять тихо, можно услышать стоны и вздохи, а иногда — восхищенное завывание или возгласы восторга, но это просто изящные мелизмы. Вот они, тепловые следы любви вампиров, мерцающие в холодном вечернем воздухе.

Как говорится, в любви и на войне все решает Фаренгейт.

Владельцам вампирских стрип-клубов не чужда деловая хватка, а поэтому они в полной мере используют преимущества, которые обеспечивает биология их клиентов. В течение всего вечера они в буквальном смысле подогревают клиентов, заставляя их выкладывать все больше и больше за танцы на коленях и кровь. Под конец помещение начинает напоминать сауну. Запотевают даже бокалы с теплой кровью. Трудно разглядеть значки на циферблатах цифровых часов. И каждый раз, когда какой-нибудь колченогий манчкин, спотыкаясь, добирается до входной двери, водоворот жаркого марева сопровождает его исчезновение.

И вот еще что. Бармены.

Вернее, их отсутствие. Я до сих пор не могу привыкнуть к тому, что в вампир-барах фактически нет ни баров, ни барменов — в отличие от стрип-баров, гей-баров, спортивных, модных, а также мужских, женских… список можно продолжать. Никто с вами не поболтает, никто не позаботится, чтобы вы вовремя промочили желудок, и никто не остановит вас, если вы хлебнете лишнего и вас станет слишком много. О, здесь есть вышибалы и видеокамеры, и кто-нибудь даже ощупает при входе вашу куртку, примет у вас чаевые, укажет, где ваш столик, если это не слишком очевидно. Но бара как такового здесь нет, равно как и чего-либо другого, претендующего на это звание. На самом деле, в этом просто нет надобности. Напиток тут подают только один — «домашнее вино», а самообслуживание позволяет существенно сократить расходы. Так, вместо барменов или официанток на каждом столике есть счетчик. Сам счетчик — штука довольно бесполезная: вряд ли вам интересно, много ли пролилось сквозь ваши потроха. Но он принимает монеты, чеки и кредитные карточки — как вам удобнее.

А теперь о том, как он работает.

Допустим, вы попытаетесь скормить ему двадцатку, которая вышла из обращения задолго до того, как начались все эти перемены. Просто вы только что обнаружили, что время позднее, и эта двадцатка — все, чем вы располагаете. Вы снова и снова пихаете ее в щель, но автомат упорно выплевывает ее обратно, и крошечная рожица Эндрю Джексона мрачно ухмыляется, глядя на вас. Вы расправляете свою двадцатку, разгибаете уголки, переворачиваете — но ответом вам служит только механическое «фр-р-р», которое означает «а вот фиг тебе».

Остальные посетители начинают поворачиваться в вашу сторону, их коротенькие ножки покачиваются в нескольких дюймах от пола. Они смотрят на вас своими вороньими глазками, похожими на шарики из черного мрамора. Они смотрят на вас, как на проигравшего. Они не знают, что для вас это Ночь Последней Соломинки. Они не знают, что вы — один из тех, кто несет ответственность за то, чем они стали, за то, чем стал этот мир.

Еще одна попытка. Фр-р-р.

Пожалуйста. Мать твою. Черт подери. Дерьмо…

В итоге вы сидите в стрип-клубе для вампиров, окруженный молчаливыми скороспелками, и орете на машину, которой нет дела до ваших аргументов. Полуголые женщины на сцене перестали танцевать, смотрят на вас, и их взгляды говорят: «безнадежно» или «игра не стоит свеч». Потом из ниоткуда приходит мысль. Вы ловите себя на том, что вспоминаете Пола Ньюмана в «Хладнокровном Люке». Нет, не в той сцене, где ему не удается наладить общение, а в самом начале, где он крушит счетчики на стоянке — с чего, собственно, и начались все неприятности.[5] И тогда вас посещает мысль. Мысль, которая заставляет вас улыбнуться самому себе. Мысль, которая заставляет вас прийти к следующему выводу.

Человек должен сделать то, что должен сделать человек.

Только после того, как несколько предметов в непосредственной близости от вас оказываются уничтожены, и непосредственной причиной тому оказываетесь вы сами, до вас доходит — возможно, с некоторым опозданием: либидо — не единственная вещь, уровень которой повышается вместе с температурой.

Меня просят удалиться.

Мне помогают прежде, чем я успеваю выполнить эту просьбу самостоятельно.

Этой ночью я дал миру последний шанс спасти мою жизнь. И меня выпроваживает вышибала, который был бы сейчас пылью, если бы не я и мои доброжелательные братья. Меня — Мартина Ковальски, вампира, эсквайра, члена-учредителя ОДВ, одного из создателей этого мира, блин… меня просят удалиться.

Хорошо.

Хорошо, мать вашу за ногу. И не только вашу.

После того, как я выхожу, и облако пара вокруг меня рассеивается, я замечаю, что идет дождь. Это — одна из тех вещей, которая осталась неизменной, думаю я. Все так же идет дождь. Снег. Торнадо…

Швейцар приводит мою машину в чувство. Дворники уже работают. Он смотрит на меня так, словно я — один из парней, которые хлопнули у него под ухом пробкой полторы минуты назад, во время его первого «танца на коленках». Он позволяет ключам скользнуть в мою ладонь, чтобы избежать любого случайного соприкосновения. Он покидает салон, отдергивая руки, исполненный глубоких раздумий о том, чего коснулся он, а чего я. Он оценивает меня. Я вижу это по тому, насколько он приподнимает губу, насколько позволяет себе показать кончики клыков… Меня оценивает некто, чей вклад в дело вечности будет, вероятно, минимальным.

Великолепно. Чудно. Джимми-Гребаный денди.

Я заставляю мотор взреветь. Эта спортивная машина — миниатюрная и, разумеется, кроваво-красная — стоит больше, чем вся жизнь этого лакея, учитывая все чаевые и то, что он будет жить вечно. Уходя, я включил печку на полную мощность, чтобы поддерживать себя в нужном настроении. Она все еще работает, и настроение все еще сохраняется, но сейчас мне нужно что-то еще. Я позволяю оборотам немного упасть, пока звук двигателя не меняется до хриплого мурлыканья, потом снова жму на газ, решая выяснить, насколько быстро я могу тронуться с места. Покинув стоянку, словно летучая мышь (что поделать, клише), я устремляюсь вниз по переулку, вылетаю на тротуар… колеса буксуют… меня заносит… скрип, скрежет, визг… Я подвергаю опасности сограждан, стоп-сигналы воспринимаются мною как двусмысленное подмигивание, я успеваю нарушить все правила движения прежде, чем достигаю ближайшего переулка, где всего две полосы движения и никаких фонарей.

Сказать, куда я направляюсь? Легко. Куда подальше. По возможности — громко хлопнув дверью. Я уже вывел из строя воздушные подушки и оторвал ремни безопасности, потому что… ну, в общем, с некоторого времени я переживаю маленький кризис середины жизни. Пока я предоставил случаю решать эту проблему за меня, но…

Иногда, когда идет дождь, когда печка работает на полную и скорость по-настоящему велика, я бросаю руль. Это потрясающе. Это поглощает полностью. Вы чувствуете нечто вместо обычного ничто. Вы чувствуете что-то вроде Надежды и Обещания Смерти — в противоположность тоске, в которой вы пребываете ночь за ночью. Тоске по всем тем вещам, от которых вы отказались, потому что они вечно раздражают. Таков предел, к которому я иду, таков план, такова моя стратегия ухода.

А потом я вижу это.

Ее.

Сгорающий в шипучем багровом пламени своего кризиса, поглощенный поиском чего-то такого, что сам не могу назвать — потому что все, чему я могу дать имя, своей бессмысленностью приводит меня в бешенство, — я вижу это. Облачко пара. Всего лишь одинокое облачко белого пара, которое возникает из темноты. Я выезжаю на встречную полосу, тем самым заставляя автомобиль притормозить. Я смотрю в зеркало заднего обзора. Погодите… Да, вот — снова: облачко чистого белого пара, которое возникает в холодном воздухе. Я даю задний ход и медленно ползу к тому, что поначалу представляется мне просто сбитой собакой, испускающей дух на краю проезжей части. Я паркуюсь у бордюра и выхожу. Надо дождаться, когда новый султанчик опасливого выдоха позволит мне точно определить направление. Я говорю «опасливого», потому что у меня складывается впечатление: кто бы это ни был, он затаил дыхание, как только я остановил автомобиль.

Дорога, по которой я ехал, проходит среди вечнозеленых лесных деревьев, главным образом сосен. Мой кризис предпочитает сельскую местность, с ее узкими улочками. Никакого уличного освещения, никакой полиции, никаких докучливых доброхотов, которые сваливаются как снег на голову в самый неподходящий момент. Определенно, не деревья заставили меня проехать несколько футов назад — будь они вечнозелеными или никогда-не-зелеными, или еще какими-нибудь. Да, если не принимать во внимание то, что мой душевный кризис связан с антиобщественными претензиями… По большому счету, я обычный вампир-горожанин. Но кое-что о соснах я все-таки знаю. Например:

У сосен нет ног.

У сосен не бывает крошечных босых ступнюшек с маленькими пальчиками, которые загибаются, словно пытаясь получше зацепиться за раскисшую землю. У сосен не бывает розовых ножек, покрытых пятнами, дрожащих от холода, заляпанных чем-то темным — то ли грязью, то ли…

— Привет? — говорю я, разводя в стороны ветки моего пешеходного дерева.

Вот он, мой маленький беглец от статистики, все еще теплый внутри, дышащий ртом производитель тумана. Смертный — само по себе достаточная редкость, а тем более смертный ребенок. Настоящий ребенок, а не один из тех уродцев, на которых я сегодня наткнулся и от которых сбежал. Пухленькая, как все нормальные дети. С хорошими венами. Похоже, выросла на ферме. На одной из тех ферм, которых официально не существует. Сосуд с кровью на выпасе, получивший немного свободы.

И все это для меня. Маленький прощальный подарок, который мир решил сделать мне в эту ночь — возможно, в мою последнюю ночь.

На ней старомодная футболка с надписью «А ты купил молоко?». Скороспелки считают их забавными, или сексуальными, или пробуждающими материнские инстинкты, которые тоже считаются старомодными и которые все время покупают. У нее светлые волосы. Волосы собраны в два асимметричных хвостика — похоже, это делалось на скорую руку, главным образом для того, чтобы убрать волосы с лица и сделать их более послушными. Несколько прядок выбились, намокли, отяжелели и прилипли к лицу и плечам. Большой палец во рту, глаза напряженно прищурены, тельце сотрясает дрожь. Темными пятнами покрыты не только ее ноги. Теперь, приблизившись, я могу почувствовать запах.

Кровь.

Плазма, кровяные тельца, коагулянты. Но это не ее кровь. Никаких ран — по крайней мере, достаточно заметных, никаких признаков свежего кровотечения. Однако то, рядом с чем она стояла… Судя по брызгам, кровотечение было артериальное. Нечто серьезное, при виде чего малышка, похоже, бросилась бежать.

Я мягко заставляю ее вытащить палец изо рта и словно откупориваю бутылочку, из которой вырывается еще один туманный белый джинн.

— Привет, — повторяю я.

Снова.

— Не ешь меня! — вопит девчушка.

Сейчас мне совершенно не хочется цепляться к словам, но она наступила на мою любимую мозоль. Вампиры не едят маленьких девочек. Мы вообще не едим людей. Не едим, и точка. В том смысле, что мы не откусываем от них куски. Мы лишаем их части запаса крови, и для этого необходимо укусить, или прокусить, или проколоть. Но, повторяю, мы ничего ни у кого не отъедаем. Мы ничего не отрываем резцами и не перемалываем коренными зубами. Не то чтобы я возражал против ощущения, с которым мои зубы смыкаются на этой сочной шейке, на глубине около дюйма… Особенно сейчас. Но это должно быть добровольным актом. Чем-то таким, чем можно будет похвастаться. А не тем, что просто воспринимается как должное. Только так и никак иначе. По крайней мере, в приличном обществе. Есть наклейка на бампер, от которой меня тошнит: «Жуешь Живое»? Ничего подобного. Настоящий вампир никогда не жует. Цивилизованный вампир — кровосос, и это следует понимать буквально.

Конечно, я не думаю, что эти тонкости имеют какое-то значение для маленького смертного, который сейчас стоит передо мной, дрожа с головы до ног. Разница между тем, быть съеденным или высосанным досуха, в значительной степени является вопросом семантики, особенно если вы находитесь в списке меню. Так что, как я уже сказал, не будем цепляться к словам. Поэтому я спрашиваю:

— Почему нет?

— Я невкусная, — говорит она.

Можно подумать, что кровь пьют ради того, чтобы насладиться вкусом! Я чувствую, что улыбаюсь, и позволяю себе улыбнуться.

— О да, — говорю я. — А с чего бы это?

— Я испорченная! — ревет девчушка. — Мамочка говорит…

Горькие рыдания. Я так и не узнаю, что говорит ее мамочка — вернее, говорила. Я употребил бы прошедшее время. Я бы также предположил, что об ее мамочке теперь можно говорить исключительно в прошедшем времени: это объясняет, почему ее перепуганная дочурка забрызгана кровью. Дочурка, уже вышедшая из возраста, в котором сосут палец, но снова вернувшаяся к этой привычке. Она ревет, не выпуская его изо рта. Ревет и сосет.

Слово, которое означает «человеческая женщина-родитель», почти на всех языках Земли начинается с «м». Мама, мать, мадонна, madre. Обычно это первое слово, которое произносит ребенок. Слово, рожденное из звука, который возникает во время кормления грудью. И в этом все: наш язык, наши отношения, самая суть нашего существа. Мы — те, кто сосет. И мир навсегда разделен на тех, кто сосет, и тех, у кого сосут. Так было всегда. И мы — я и мои друзья-вампиры — просто сделали это чуть более явным.

— Так ты — испорченная?

Она кивает. Я снова заставляю ее вытащить палец изо рта.

— Мама умерла?

Она смотрит на свои ножки. Большой палец, подобно ракете с тепловым наведением, устремляется в сторону рта. Я перехватываю ракету на середине траектории, моя большая холодная пятерня полностью обхватывает крошечную теплую ладошку.

— Не надо так делать, — говорю я.

Проходит минута, не заполненная ничем, кроме ровного несмолкающего шепота дождя, который проникает сквозь хвойные ветки. Я все еще держу ее за руку, все еще могу чувствовать, как ее тепло проникает в мои пальцы, доползает почти до запястья и… стоп. В этот момент моя рука становится похожей на человеческую — по ощущению. Моя рука начинает напоминать по ощущениям ее руку. И вот мой милый маленький сюрприз уже начинает смотреть на меня с чуть меньшим ужасом.

— Как тебя зовут? — спрашиваю я.

— Исузу.

— Нет, по-настоящему.

И вот чего я добиваюсь: она начинает на меня… наезжать.

— Это по-настоящему, — упирается она. — Исузу Трупер Кэссиди…

Она повторяет это, точно заученный урок, и выдергивает руку из моей, а большой палец прячет в кулак.

— …нравится тебе это или нет, — объявляет (или замечает) она — уверен, тем же тоном, каким говорил тот, кому пришло в голову назвать ребенка в честь здоровенной и чрезвычайно прожорливой тачки.[6]

Я смеюсь. Ничего не могу с этим поделать: этот маленький человечек настолько… человечен. Даже продрогший до костей, с ног до головы заляпанный кровью, стоящий перед вампиром, который вдвое выше его ростом, он намерен вытерпеть столько всякой гадости… И имя, которое она имеет несчастье носить — во главе списка.

— Чего тут смешного? — осведомляется она после того, как секунды две топчется по моим ногам и пинает по голеням.

— Ты, — отвечаю я, привычно готовясь пресечь какую-нибудь патетическую попытку, которую мой маленький внедорожник может предпринять для защиты своего человеческого достоинства.

Конечно, это не была моя ночь. Я не смог правильно сформулировать запрос. И в итоге…

Она пырнула меня ножом.

Как раз в тот момент, когда я протянул руку, чтобы взъерошить ее спутанные окровавленные волосы. Маленькая мерзавка ударила меня не чем-нибудь, а двенадцатидюймовым хлебным ножом с ручкой из фальшивой слоновой кости — точно в солнечное сплетение. Понятия не имею, где она прятала этот нож. Наверно, за спиной. Где-нибудь, где я не видел. Возможно, следовало бы задаться более важным вопросом: почему я не ожидал, что она будет вооружена? Может быть, я вообразил, что у маленьких пчелок жал не бывает? Господи помилуй, она — смертный человек в мире, полном вампиров. Будь я на ее месте, я вооружился бы всем, что только может подсказать пылкое воображение. Серебряные пули, чеснок, святая вода… продолжайте список. Не то, чтобы от этого был прок. Реально существующие вампиры не могут превращаться в летучих мышей или мух, однако мы не превращаемся и в кучу костей и пепла, если прикасаемся к распятию. Нет, если вы хотите убить кого-нибудь из нас, вам придется приложить некоторые усилия. Отрезать вампиру голову, вырвать сердце или заманить в ловушку, чтобы он не мог укрыться, когда взойдет солнце. Вот они — ваши планы «А», «В» и «С», три способа, которыми нас можно уничтожить.

Но вернемся к Исузу и ее кухонному ножу. Вот куда он вошел и откуда вышел — чпок-фанк! Обычно так бьют, когда хотят одним ударом вскрыть зрелую дыню. И звук получается очень похожий — если вы наносите вампиру удар чуть ниже пупка и чуть выше забавной штучки, которая есть у любого мужчины. Выше Исузу не достать: даже занеся нож над головой, сжимая его обеими руками и поднявшись на цыпочки, она может дотянуться лишь до моего живота. Максимально близко к сердцу.

К счастью, там больше ничего нет. Вирус или что-то другое — то, что делает вампиров в буквальном смысле слова хладнокровными кровососами, их кожу мертвенно-белой, а глазные яблоки — черными, как ночное небо, — так вот, эта же штука производит у нас внутри некоторую перестройку. От пищеварительной системы попросту почти ничего не остается и в первую очередь это касается органов, расположенных ниже желудка. Кровь впитывается непосредственно в кровоток языка, мембраны рта и пищевода. Так что вампир, пьющий кровь, больше похож не на того смертного, который пьет кофе, а на того, который нюхает кокаин. Это просто вопрос биологической эффективности — необходимо как можно быстрее смешать старую кровь с новой, не делая отверстий в собственных венах.

Не то, чтобы получить удар туда, куда получил его я — это не больно. Еще как больно. По крайней мере, для меня. Может быть, благодаря слепой удаче, а может быть, благодаря обычному везению, Исузу умудрилась попасть аккурат в мой последний шрам, оставшийся от последней, почти смертельной раны. Такой шрам есть у каждого из нас. Это одна из немногих точек, попав по которой вы не убьете вампира, но сделаете ему очень больно. Кто-то называет его «прививкой», кто-то — «вторым пупком». У плоти собственная память, поэтому мы стараемся не распространяться о местонахождении наших последних шрамов, а если возникает необходимость, стараемся скрыть его под волосами или носим свитера с воротником под горло.

Поэтому, когда я вздрагиваю, выдергивая из себя нож, это по-настоящему. Это не игра — по крайней мере, игра состоит не в этом. Когда начинается настоящая игра, я действую не задумываясь и не планируя. Так или иначе… Мой маленький хэппи-мил ударил меня с твердым намерением нанести мне тяжкое телесное повреждение, и с этим приходится считаться. И об этом я еще подумаю.

Позже.

Не сейчас. Не сейчас, хотя мне так легко схватить ее и, помимо всего прочего, дотянуться до ее шейки. Как бы то ни было, придется произвести переоценку ситуации и возможности получить удовольствие немедленно. К тому же надпочечники этого ребенка, скорее всего, опустели. Смертная девочка лет пяти или шести, которой едва хватило роста, чтобы пырнуть меня ножом, всадила его в меня по самую рукоятку… да, хороший выброс адреналина. Но сейчас начался спад. Я могу судить по облачкам пара, которые вырываются у нее изо рта, по той позе, в которой она стоит, по ее обмякшим мышцам — она напоминает марионетку на ниточках. Терпеть не могу перегоревший адреналин. Этот вкус страха-после-страха совершенно омерзителен.

Значит, нет. Не теперь. Потом. Позже, когда она будет меньше всего этого ожидать. Позже, когда я могу напугать ее каким-нибудь иным способом. Когда это будет… забавнее.

Вот что еще меня зацепило. Это давно меня угнетает. То, чего я лишился. Кофе, шоколад, мочеиспускание, консервированные персики — все это существует для отвода глаз. Хотите по-настоящему понять психологию современного вампира? Вот вам ключ. Мы — кошки. Дикие кошки, которые вынуждены сидеть взаперти. Нам хочется поиграть с добычей, прежде чем ее убить, но мы не может. Мы живем в каменных джунглях, где решены все проблемы, но нет ни птиц, ни мышей, нет даже маленьких ящериц, на которых можно охотиться, которых можно ловить, с которыми можно поиграть, а потом убить. Нам некого убивать, даже ради спасения собственной жизни. По крайней мере, в рамках закона.

Вот каков мир, в котором я живу вот уже много лет.

И все остальные, кто находится рядом со мной — знают они это или нет. О нас заботятся. Мы хорошо питаемся. Мы сосем кровь из бутылочек, потягиваем ее из сифонов, осушаем до дна чашки, кружки, бокалы — и ни за одну кружку, ни за один сраный бокал не приходится бороться. Ни одна кружка, черт подери, не вызывает правильного ощущения. Конечно, кровь приправляют адреналином, но этот адреналин произведен в лаборатории, и против настоящего это все равно что консервированный сок против свежеотжатого.

А теперь взгляните на меня — мистера Счастливчика. Я только нашел настоящий свежий апельсин.

Но я хочу сказать совсем другое. Я даже не собираюсь поминать кота в мешке. Нет. Вот что я говорю вместо этого:

— Насколько я понимаю, это твое, — говорю я, протягивая ей нож — жестом сомелье, передающего клиенту карту вин.

Загрузка...