Ненавижу, потому что люблю

Глава 4

Кокон сняли быстро. Правда пошевелить ни рукой, ни ногой так и не смогла. Мышцы атрофировались и не желали подчиняться.

— Мышечная атрофия, — констатировал Дима, и пояснил, — ну это когда мышцы в объеме уменьшаются, а на некоторых участках тела даже исчезают. Ты же лежала, ничего не делала, — сказал так, как будто я специально лежала, не желая вставать, ходить, бегать. — Ну что ж, — хлопнул он в ладоши, — мышечная ткань атрофировалась и исчезла. Рекомендуем изменить образ жизни с лежачего на активный, диету и специальные упражнения.

Легко сказать, изменить образ жизни с лежачего на активный. Когда я ни рукой, ни ногой пошевелить не смогла, только мышцы глаз активно заработали, пытаясь рассмотреть, что там вообще со всем моим телом происходит, и есть ли оно, то тело.

— Везите меня домой, — скомандовала, когда на меня натянули одежду из мягких тканей, кожа отвыкла от одежды и теперь было такое ощущение, что терло повсюду, где только можно.

В зеркало принципиально не смотрела, да и на руки свои боялась посмотреть, не то что потребовать зеркало. Отражение себя я видела в жалостливых взглядах медсестры, пыталась поймать в глазах Льва. Но брат тот еще жук. Лицо его не выражало абсолютно ничего. Прямой взгляд, ни жалости, ни сострадания, ни отвращения. Вот и какая я, пойди пойми.

Мила, как только зашла, вдруг всхлипнула, закрыла лицо руками и убежала из палаты, Генрих остался, правда избегая моего взгляда.

— Сейчас я распоряжусь насчет носилок, — сказал Дима, но Лев остановил его взмахом руки.

— Эту тощую особу донесу сам, — и он подхватил меня на руки, одну мою руку положил себе на плечо, вторую, чтоб не болталась уместил мне на живот, рукой сделала попытку уцепиться ему в плечо. — Ну все сеструха, держись, я тобой теперь лично займусь, — тихо выговаривал он мне, широким шагом шагая по больничному коридору. — У меня и план разработанный есть, и комната розовая должна поспособствовать твоему выздоровлению. Я сделаю из тебя богиню, моя Галатея.

— Ты что несешь, — шипела, дико вращая глазами, даже шея не хотела мне подчиняться, настолько ослабла.

— А то, что теперь я твой тренер, лечащий врач, твоя сиделка и прочее, прочее, сразу предупреждаю! Уж извини свое чувство стыда придётся засунуть тебе куда-нибудь подальше, у меня на тебя долгоиграющие планы, девочка. — и братик не то чтобы больно, но очень чувствительно ущипну меня за задницу.

— Ой, — взвизгнула я, — больно же. Дядя, он дерется, — пожаловалась уже в машине.

— Лев?! — реакция последовала тут же.

— Папа, я ее воспитываю, — брякнул Лев и снова ущипнул меня чуть пониже спины.

— Я отомщу тебе, — попыталась дернуться, да вот только бесполезно.

— Конечно, конечно, — заверил меня мой верный друг, — как только, так сразу.

Во дворце со страхом ожидала, когда меня внесут в розовый ужас. Со Льва станется, я точно знаю. Поэтому, как только меня занесли в комнату, я первым делом зажмурилась и открыла глаза после того, как меня не очень-то и ласково уронили на постель.

— Тощая, тощая, а кости тяжелые, — проворчал Лев, открывая шторы, окна и впуская свежего воздуха. — Вот тут ты теперь будешь обитать, прости, но сделал все по своему вкусу, придешь в себя переделаешь.

Я с изумлением огляделась. Широкая кровать с бортиками, у лица подвешено какое-то приспособление.

— Это что? — указала глазами я на висевший передо мной треугольник.

— Это, чтобы ты могла сесть, когда руки научишься поднимать.

— Угу, — буркнула и с трудом повернула голову вправо.

Комната была золотистой в бежевых тонах, никакого намека на розовый, да и намека на девичью не было в ней от слова совсем. Комната больше напоминала спортзал. С каким-то приспособлениями, тренажерами, палками.

— А ты ничего не перепутал? — проблеяла испуганным голосом, — где мои куклы, плюшевые зверята, зеркала, гардероб с платьями, в конце концов!

— Гардероб тебе понадобиться не раньше, чем через полгода, ходить будешь пока в этом, — и Лев вытащил нечто похожее на пижаму или домашнюю одежду, ну на худой конец, если за уши притянуть на спортивный костюм. В довесок шел плотный топ и ужаснейшие трусы, напоминавшие мне панталоны. Лев с удовольствием потряс трусами перед моим ошарашенным лицом.

— Прелесть, правда? В туалет хочешь?

Я застонала, понимая, что теперь в туалет мне придется как-то ходить самой и никакой кокон теперь не поможет. А ведь я еще мечтала помыться.

— Сейчас я сделаю тебе ванну, — словно прочитал мои мысли Лев.

— Ээээээ, Лев, сиделка, я надеюсь, женщина?

— И не надейся, — отреза мой двоюродный братик, — твоя сиделка я. Быстрее выздоравливать будешь. — но увидев ужас в моих глазах, смягчился, — Ты думаешь я голых девушек не видел. Видел и ни раз. Как-нибудь тебе расскажу, какой подарок мне сделала папа на мое шестнадцателие. Потом, я — врач! Будущий! Ты — моя дипломная работа!

— Нееет, — простонала я, — Лев, ты не сделаешь это, я потом не смогу смотреть в твои глаза. Я же девушка. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста.

— Для меня ты — пациент! — отрезал Лев, — ты бы знала, каких трудов мне стоило уговорить родителей ставить на тебе эксперименты. — закряхтел он, а потом развернулся и вовсе вышел, чтобы не слышать моих причитаний.

Минут через пятнадцать, когда я почти смирилась с создавшимся положением, торжественно огласил, появляясь в комнате с пушистым огромным полотенцем в руках:

— Ванна! Сама пойдешь или отнести?

Еще и издевается он, покряхтела, стремясь почувствовать хотя бы ноги. Ловкие руки раздели меня быстро и профессионально.

— И где ты так научился пациентов раздевать? — старалась я не смотреть в зеленые глаза друга.

— А я в тайне от отца и под другим именем в больнице для тех, у кого уже не осталось надежды, подрабатываю, знаешь сколько чудес за это время увидел, ну и практики понабрался. Есть там солдат, с таким же случаем, как и утебя. Отказались от него все, да и он сам от себя отказался, а сейчас ничего, уже мизинцем шевелит, на левой ноге.

Поднял меня на руки, завернул в полотенце, а потом из него же и вытряхнул в огромный бассейн, наполненный соленой водой. Ванна называется! Я погрузилась с головой, и, если бы не мой мучитель, то есть спаситель, благополучно пошла бы ко дну.

— Давай, полоскайся, не мыть же мне тебя, я тебе только голову помою, — приговаривал братец, добрая душа, таская меня за обе руки то в одну сторону, то в другую, видимо смывая больничную грязь. — Держись, а то мне неудобно шампунь тебе на башку лить, — он положил мои руки на специально сделанную ручку в бассейне, и я впервые пошевелила пальцами, пытаясь удержаться, пальцы не слушались, соскальзывали, Льву приходилось одной рукой удерживать мои руки, другой намыливать голову. Пена лезла в глаза, в нос, я отфыркивалась, и мечтала, чтобы это поскорее закончилось. Но оказывается все только начиналось.

Меня вытащили, насухо вытерли, и в чем мама родила положили на высоки стол, одели в те ужасные панталоны и перевернули на живот, а потом сильные пальцы стали творить с моей спиной такое, что я завопила во весь голос, пытаясь ужом забиться под лавку.

— Терпи, — приговаривал братец, сверяясь с рисунком, который висел прямо перед его глазами, — перво-наперво надо вернуть мышцам силу, а потом мы с тобой будем восстанавливать силы жестокими тренировками, крошка, — он звонко хлопнул меня по тощему заду.

Как я выдержала первый день пыток, одни боги знают, а у братца было припасено для меня много сюрпризов. Весь месяц, он занимался мной лично: утром массаж, в обед массаж, вечером массаж. Столько физической боли я не испытывала никогда. Я и рыдала, и умоляла, и ругалась, и требовала, чтобы он дал мне умереть, и даже требовала пистолет, мечтая убить своего мучителя.

Отдых давался в первой половине дня, пока Лев учился в университете. Правда отдыхом это назвать было сложно. Лев прекрасно знал, что я обожаю читать. Мне еды не надо, лишь бы книги были, поэтому я просыпалась, Лев мне делал массаж, ела, а потом стремилась дотянуться до своего наркотика, который с каждым днем отодвигался все дальше и дальше.

— Ненавижу, — кусала губы, дотягиваясь кончиками пальцев до желанного корешка, — убью, — рыдала, слушая стук упавшей на пол книги, — прокляну, — падала я вниз башкой, и счастливая валялась на полу, глотая страницу за страницей.

Людей видела мало, точнее меня посещали только дядюшка, Мила и Лев. Слуги не в счет, да и то я видела только надоевшие лица, которые приносили еду, убирали посуду, наводили порядок в комнате.

А однажды утром поняла, что могу встать сама. Ноги дрожали, руки тряслись, и сама себе я напоминала старушенцию с трясущейся головой на тощей шейке. Кое-как доползла до туалета и с облегчением выдохнула! К виду своих руки и ног уже привыкла, впрочем, и ожидала нечто подобное. Все тело было изрезано длинными шрамами, где-то шрамы шли вдоль, где-то поперек, на мне можно было легко изучать направление потока серой магии. Оказывается, за изломом тоже есть ветер и магия не течет ровным потоком, меняя свой ход.

А вот что с лицом думать не хотелось, зеркала в моей комнате отсутствовали.

— Лев, я очень страшная? — пыхтела, подтягиваясь, наверное, в миллионный раз, пот катился градом по лицу, заливая глаза и я быстро моргала.

Лев стоял с секундомером, что-то высчитывая. Услышав вопрос, перевел взгляд на мое лицо, как будто впервые увидел.

— Ну как сказать, — протянул он, — я — привык, и ты для меня еще краше прежней, но люди…люди злые, иногда они не смогут разглядеть в тебе твою привлекательность, и тебе надо с этим жить, наращивать броню. Шрамы везде, но волосы стали отрастать, если захочешь можно одевать маску или что-то вроде, но я бы делать этого не стал, гордился тем, что есть.

Я провела по жесткому ежику волос, которые топорщились в разные стороны.

— Принеси мне зеркало, пожалуйста, — во рту пересохло, и я облизала ставшие вдруг сухими губы.

Лев пожал плечами, вышел и откуда-то притащил маленькое карманное зеркальце.

— Что меньше не нашлось, — проворчала и взглянула в крошечное отражение себя. Гулко сглотнула и снова перевела взгляд в зеркало. Жуткое, неузнаваемое лицо глядело на меня с той стороны. Шрам перечёркивал некогда красивый профиль, неровный, рваный шрам проходил близко к глазу, уродовал левую щеку и опускался к шее, другой шрам шел ровно по правой щеке, хорош еще челюсть со всеми зубами видно не было, зато губа оказалась чуть приподнятой в вечной насмешливой ухмылке. — Н-даааа, — только и смогла сказать, а вот слез не было. Да и что рыдать, когда ты — уже уродина, тут слезами не поможешь. В эту минуту где-то далеко-далеко застрелился насовсем мой распрекрасный принц.