Ненавижу, потому что люблю

Глава 2

Белые стены больницы начали раздражать, и я пыталась раскрасить их в разные цвета, мысленно рисуя картины из прошлого. То коня, мчащегося навстречу ветру и себя, прижавшуюся к холке, наслаждающуюся скоростью и мощным бегом животного. То темно-зеленый сосновый лес в летний зной, и себя лежащую на теплой хвое, разглядывающее синее-синее небо сквозь ветки сосны.

Я здесь уже как полгода. Три месяца в коме, три месяца в сознании, шесть месяцев в коконе, обездвиженная и слабая. Противно до дикого раздражения. Мой характер портился на глазах! Все вызывало во мне раздражение! Эти люди, умеющие ходить, чесаться, что-то делать руками! Эти дни, в которых текла обычная людская жизнь без меня! Эти жалостливые взгляды!

Что со мной не так? Кокон из жидкой магии везде, хорошо еще глаза освободили, и я видеть могу, а еще разговаривать, вот только занять себя ничем не могу. До безумства не хватало книг! Почему я должна ждать, когда ко мне придут и что-то почитают? Почему я не могу сама? Почему все так смотрят?

— Что со мной не так? — в тысячный раз задала я вопрос Диме. Вот так фамильярно я теперь обращалась к своему лечащему врачу. С ним я сроднилась похлеще любимого парня, которого у меня никогда не было.

Дима выглядел лет на сорок. Мудрый взгляд карих глаз, седеющие виски, мягкие руки, тихий голос. И все время в белых одеждах. Ненавижу белый цвет! Как только выйду отсюда — все раскрашу в цвета радуги!

— Мы пытаемся магией отшлифовать твою кожу и вывести токсины разлома, — отводил глаза он, в очередной раз аккуратно брея мою бедную голову.

— Зачем шлифовать мою кожу? — раздражалась я, мотая головой и мешая ему брить. Когда-то у меня были шикарные густые вьющиеся волосы. Папа не разрешал их стричь, хотя мы с мамой и хотели поэкспериментировать. Теперь ни родителей, ни волос. Видимо так мне и надо! — Я смогу ходить? У меня уже все мышцы атрофировались от долгого лежания в одной позе, я тела своего не чувствую.

— Знаю, — вздыхал Дима, — ты со своим характером сможешь нарастить мышечную массу, это будет неприятно, больно, но ты сможешь. Весь вопрос в том, сможешь ли ты жить полноценной жизнью, если кокону не удастся избавить тебя от последствий.

— Что значит полноценной? — испугалась я, помолчала минуту-другую. — Я могу увидеть себя сейчас? — дрогнувшим голосом задала вопрос, а потом снова испугалась, что Дима согласится.

— Ты в коконе, под ним ничего не видно, — в очередной раз терпеливо ответил Дима.

— Когда мы поймем, что я излечилась или все бесполезно?

— Как только король даст распоряжение завершить эксперимент, — безэмоциональный ответ, сочувствующий взгляд.

Дима никогда не говорил мне, что давно понял, кокон мне не поможет. Мне не поможет ничего! После излома не выживают, а я выжила! Вот что за дура, даже сдохнуть не смогла нормально!

Король — мой родной дядя! Мамочка была его единственной и нежно любимой сестрой. Родственные связи для нашей семьи очень важны, и я обожала Генриха с младенчества, как обожала его жену, которая очень подходила дяде по характеру. А еще Мила была близкой подругой мамы. С их сыном и наследником Львом мы были дружны с самого раннего детства. Мой рыцарь, мой друг, мой партнер во всех играх, увлечениях, занятиях! Вот и сейчас он завалился с мороза, раскрасневшийся, довольный жизнью, потрясая в руках новой куклой!

— Верка, смотри, какую куклу я тебе купил, вылитая ты! — потряс он игрушкой с огромными черными глазами и вьющимися волосами. — Особенно рот! — заржал он, тыча пальцем в огромные губы куклы. Игрушка явно была бракованной, потому что художник смазал губы, когда прорисовывал их границы. В итоге на лице были четко видны глаза и губы — все остальное терялось на их фоне.

— Придурок, — беззлобно ответила я, улыбаясь его хорошему настроению. — Лев, а у меня рот такой же остался или совсем губ не стало? — иногда мне казалось, что я просто дух, заточенный в кокон без тела.

— Губы? — Лев нахмурился, вглядываясь в кокон, который был моим телом. — Нуууу, — протянул он, — я вижу только твои глаза и да, они как были прежними, так и остались, только иногда в них вижу огонь, и это бррррр, страшно, — передернулся он, — губки красные, — он наклонил голову на плечо, разглядывая секунд двадцать, испытывая мое терпение, — в размере, к сожалению, не уменьшились, хотя, говорят, что это очень сексуально, вижу еще шрам на верхней губе, он тянется к левому уголку рта, все, больше ничего не вижу.

— Лев, — жалобно подняла я на друга глаза, — что если я — урод?

Лев стал очень серьезным. Видимо он что-то знал, чего не говорили мне.

— Боги не дают нам того, что мы не можем выдержать. Даже если шрамы и останутся, ты все равно будешь для меня самой красивой, и я никому не позволю тебя обижать! — кулаки сжались, как будто он уже был готов броситься на мою защиту.

— Так-то я сама никому не позволю себя обидеть, дай только в форму прийти! Домой хочу, — пожаловалась я.

— Вер, ты ж знаешь, отец разобрал ваш дом по кирпичику, чтобы понять причину, появившегося там разлома, твой дом теперь дворец Короля, и я постарался, чтобы тебе комнату выделили рядом с Принцем! Вот! Я там все украсил розовым цветом: розовые шторы, розовая кровать сердечком с розовым балдахином, розовые розы повсюду. Короче, все что надо настоящей принцессе!

От его слов глаза мои вылезли из кокона, точно, как у улитки.

— Пошутил? — выдохнула я, не смея поверить в то, что он говорит. Лев такой, он все может, особенно тролить по-настоящему.

— Не, — мотнул головой друг, — я еще там плюшевых зверей всех каких нашел скупил, куклы там разные, лошадки, единороги, короче, ты будешь рада, разбирая весь этот игрушечный магазин. Все для тебя, моя принцесса! — и Лев склонился в шутливом поклоне, были бы у меня руки и ноги, наследнику пришлось бы не сладко, я вам это говорю!

Король с Королевой зашли очень вовремя, принц отступил в глубь палаты, давая им проход.

— Дядюшка, — мои глаза наполнились лживыми слезами, актриса из меня отличная, мама даже как-то хотела определить меня в актерскую мастерскую, — он меня расстраивает, — скосила я глаза на двоюродного брата, — а больную расстраивать нельзя, ведь нельзя, правда?

Король нахмурился, Королева отвесила звонкий подзатыльник своему сыну.

— Верочка, как ты? — интонация Генриха не радовала.

— Дядя, я не могу больше здесь валяться, отдай распоряжение, чтобы кокон сняли, иначе я просто скоро стану тупым растением.

— Но, Верочка, — дядя покраснел и занервничал, — мы никак не можем справиться с шлифовкой кожи, воздействие магии нанесло непоправимый ущерб твоему организму.

— Сколько процентов есть, что стану прежней? — резче, чем хотела, спросила я.

Оба, и Король, и Королева взглянули друг на друга, передавая право голоса.

— Ноль, ноль один процент, — Лев вышел вперед, и я впервые в жизни видела его абсолютно серьезным, — Вера, ты не будешь прежней никогда, и да, ты вся в шрамах, страшных, уродливых шрамах, везде: на лице, на теле. Это будет выглядеть непривычно в начале, необычно всегда. На тебя будут пялиться и показывать пальцем, возможно, ты никогда не выйдешь замуж, но…ты сможешь жить, ты сможешь стать капитаном космического корабля и управлять неотесанными мужланами, а еще ты сможешь жить. Мы все очень любим тебя, мы все поддержим тебя, мы никогда от тебя не откажемся, лично я сделаю все возможное, чтобы ты была счастлива! Не во внешности счастье, сестра! Мы справимся, я знаю!

Потом он взглянул на родителей и вздохнул:

— Простите, я не могу больше скрывать от нее правды, Вера сильная, она выдержит.

Я молчала минут пять, пока звенящая тишина не стала давить на уши. Все знала, там в глубине души знала, и свыклась с этой мыслью, сжилась с ней, поэтому сморгнула выступившие слезы, благодарно посмотрела на брата и тихо распорядилась:

— Снимайте кокон!