Назад в СССР: Классный руководитель, том 4

Глава 21 Испытание

Когда открыл глаза, то первым делом увидел покрытый грязноватыми обоями потолок со свисающей из центра люстрой в виде блюда из цветного стекла. Присел, ощущая задницей все пружины на продавленном диване. Потёр лицо. Да, я вернулся к жизни, вот мои старые морщинистые руки, с выпуклыми синими венами. Болят ноги, ноет затылок. В общем, всё, как всегда. Я с трудом поднялся, поплёлся на кухню. Включил электрический чайник, заглянул в холодильник. Обычная еда холостяка — пельмени, яйца, кусок засохшего сыра. В черном пакете на полке не оказалось ни грамма кофе, ни одного кофейного зёрнышка. Так что я заварил себе чай, пожарил пару яиц. Съел и выпил все это без всякого интереса, не ощутив ни запаха, ни вкуса. Странно, я заболел?

После завтрака решил вытряхнуть заварку в ведро и обнаружил, что оно забито доверху. Чертыхнувшись, потащил его к выходу.

Дверь распахнулась, но там я увидел лишь абсолютную тьму, которую не прерывал ни один квант света. Протянул руку, она утонула, словно сунул её в дыру в черной ткани. И тут кто-то больно куснул меня, обожгло, будто удар электротока. И перед глазами вся эта страшная мгла вздыбилась, пошла, словно волнами, упругими кольцами, как гнездо анаконд. Вылезла прямо перед моим носом ярко-алая распахнутая удлинённая пасть с несколькими рядами тонких острых зубов. Рядом другая, третья. Я отпрянул и захлопнул дверь. Сердце колотилось в груди, я ртом хватал воздуха, задыхался, накатывал неконтролируемый страх.

«Оле-е-е-г!» —чей-то голос звал меня. Резко развернулся и не увидел никого. Ну все, схожу с ума, слуховые галлюцинации.

И тут же рядом краем глаза заметил столб света, дрожащие контуры обрисовали фигуру, стройная, светлые волнистые волосы до плеч. Женщина, красивая. Она протянула ко мне руки и словно звала куда-то. Я сделал шаг навстречу и видение исчезло, растворилось в воздухе.

Я без сил оперся на стену. Не только слуховые, но и зрительные галлюцинации посещают меня.

Вернулся на кухню, выглянул. Там, внизу, пацаны в красных, синих куртках играли в хоккей, катали шайбу, забрасывая с грохотом в стойку ворот. И опять ощутил, как задыхаюсь. Распахнул фрамугу и замер, по спине прополз холодок. За окном тоже простиралась тьма. Ни двора, ни девятиэтажек. И невероятная тишина. Ни звука. Ни шагов, ни гула потока машин с Ленинградки. Мир вымер.

«Олееег Ниииколаевич!» — позвал нежный высокий голос.

Я обернулся. Увидел стройную высокую девушку с длинным волнистыми волосами в короткой юбочке, открывавшей длинные ножки с выпуклыми икрами. Я машинально протянул руку.

Девушка исчезла, хотя на мгновение зрение сохранило дымку её образа.

Без сил я опустился на стул за столом, провёл пальцем по скатерти. Может быть, это страшный сон? Тогда надо напрячься, осознать, что сплю. И проснуться.

Я вскочил с места, захлопнул фрамугу, вновь увидел, как на экране телевизора свой двор, играющих детей. Прикрыв глаза, стоял, не шевелясь.

— Вот, Олег Николаевич, закономерный финал.

Услышав низкий голос, я резко обернулся и увидел высокую фигуру, затянутую в серебристую ткань.

— Вы кто? — комок в горле мешал говорить.

— Комиссар Времени, — спокойно ответил он. — Мы, наконец, убрали вашу личность из альтернативной реальности. Призрак вашего сознания навечно поселился в этом месте — вашей квартире, из которой вы никогда не сможете выйти. Потому что это кусочек замкнутого пространства в пустоте, в вакууме. Вне Вселенных. Вне времени. Вы можете есть и спать, но вам это не нужно. Вы можете читать книги, но не будете помнить, что прочли. Вы можете слушать музыку, но не будете знать, кто поёт. Это ваш персональный ад. Или рай.

— Но за что вы заточили моё сознание здесь? — воскликнул я в отчаянье. — В чем я провинился? За какие проступки, преступления?

— У нас нет понятия добра и зла, человеческой морали. Мы соблюдаем кодекс нетронутого пространства. Вот и все. Теперь нам нужно добиться того, чтобы реальность, разрушенная вашим присутствием, восстановилась везде.

— А зачем вы все это мне говорите, если я забуду об этом?

— Об этом вы не забудете. Вы будете помнить только это. Оно будет рефреном вашего вечного существования.

Очертания его задёргались, словно кто-то, щёлкнув реле, отключил электроэнергию, контуры фигуры в комбинезоне начали размываться, и растворились в воздухе. Я стоял, не шевелясь, погруженный в бессильное отчаянье приговорённого к пожизненному заключению, когда знаешь, что останешься в этом месте навсегда, никогда не выйдешь на свободу. Проблема состояла в том, что моя жизнь закончилась и лишь сознание, призрак его, продолжал жалкое существование в крошечном пространстве, окружённом невыносимой тьмой, в которой жили жуткие существа.

Медленно переставляя ноги, доплёлся до большой комнаты. Достал с полки томик Чехова. Присев на кровать, раскрыл, начал читать пьесу. Каждая фраза вливалась в меня, как музыка, доставляя наслаждение, но я тут же забывал, о чем читаю. И в какой-то момент я в отчаянье опустил книжку на пол. Хотелось разрыдаться, заорать, забиться в конвульсиях. Но меня никто не услышит, не пожалеет.

Я с трудом поднял тело, сделал шаг к стеллажу, достал пластинку. Поставил на проигрыватель. Тонарм опустился, полилась приятная мелодия, бархатный баритон стал петь, но я не понимал ни слова, и тут же забывал, что слышал секунду назад. Схватив с проигрывателя диск, расколотил о стену. Он рассыпался на чёрные блестящие осколки, усыпавшие серый палас.

А я без сил опустился на кровать, распластался на спине, уставившись в потолок, люстру из трех рожков, похожих на… чёрт его знает на что похожих.

И передо мной вспыхнуло видение девушки. В толстом сером свитере. Она держала на руках что-то белое с черным. Да, это щенок, вислоухий щенок сеттера. Я подарил его Марине. Марина! Дорогая моя, любимая, девочка моя! Внутри меня будто забил тёплый фонтан, согревая, заполняя радостью и счастьем. Я хочу вернуться к тебе. Я не могу без тебя!

Я зажмурился изо всех сил, и по лицу скатились горячие слезы. Потом открыл. И вдруг увидел, что лежу на кровати в больничной палате, окутанный датчиками. Мерзко пищит какой-то прибор на стене. Поднял руки, болело плечо, но это было мои руки, молодые, мускулистые. Пошевелил пальцами ног, да я тоже их чувствовал. Болела голова, но я ощущал боль, звуки, едва заметный запах хлорки, и устойчивый и резкий — лекарств.

Рядом с моей койкой я увидел полноватую женщину в белом халате, шапочке. Она дремала, опустив голову. Но вдруг подняла её, увидев меня, встрепенулась. Глаза распахнулись. Она вскочила с места и убежала. И через пару минут в палату вошёл в голубом халате невысокий мужчина, с сильными залысинами, с седой щёточкой усов и бородкой.

— Я — Томас Хансен, ваш врач. Как чувствовать себя, Герр Туманов? — спросил мягко, с акцентом.

— Нормально. Вот, плечо побаливает, дышать глубоко тяжело, грудь болит. И немного затылок.

Он отодвинул со скрипом стул, присел, сжал левое запястье моей руки, взглянув на круглые часы на руке, просчитал пульс.

— Это чудо, — выдохнул он. — То, что вы прийти в себя, это невероятно.

— И сколько я был без сознания?

— Вы быть кома. Неделя.

Я огорчённо присвистнул. Столько потерянного времени. Ребята, наверно, уже уехали домой. И мы так и не сыграли в «Берлинер Ансамбль».

— Вы огорчены? — он грустно улыбнулся. — Вы быть кома, импульсы мозга — ноль, мы провести два теста на апноэ, вы не дышать без аппарата. Физически вы быть мёртвый. По нашим правилам мы должны были зафиксировать вашу смерть, и отключить вас от аппаратуры. Но фрау Дилмар запретить. Вы понимать?

Из всего того, что сказал доктор, я понял лишь одно — Эльза жива и здорова.

— Да, я понимаю. А что до этого произошло? Я не помню.

— Не помнить? Это естественно. Вашу машину сбить грузовик. Но вы, видимо, до этого успеть выскочить. Но ударились головой, потерять сознание. Впасть кома. Мы даже не снабжать еда через зонд. Потому что у вас не работать пищеварение. Только вводить глюкоза. Хотите кушать?

— Ужасно хочу. Просто голоден, как волк. Сожрал бы слона.

— Слона у нас нет, — он улыбнулся, похлопал меня по руке: — Но еду вам сейчас принести. Это будет немного. Надо проверить, как у вас работать желудочно-кишечный тракт. Вы понимать? Нельзя рисковать.

Когда он ушёл, я присел на кровати, огляделся. Теперь все приборы за моей спиной показывали цифры, бежали графики. И я представил, как здесь ничего не отображалось. Длинные горизонтальные линии. И меня бы в гробу перевезли обратно в Союз. Как я смог вернуться?

Распахнулась дверь, скрип колёс. Появилась медсестра в белом халате. Она катила впереди себя металлическую тележку, уставленную тарелками, источающих такой невероятно сильный запах еды, что рот свело болью от выступившей слюны.

Она с лёгкой улыбкой поставила передо мной столик, выставила несколько тарелок. Чашечку с какой-то жидкостью, из которой я начал жадно пить. Схватил вилку и нож, разрезал кусочек мяса, положил в рот и зажмурился, ощутив его невероятно пряный, мягкий вкус.

— Не торопитесь, Герр Туманов, — сказала женщина. — Тщательно жуйте.

Если я реально целую неделю ничего не ел, то естественно, жутким голодом разрывало внутренности, хотелось есть и пить, без конца. И с едой я расправился очень быстро. Откинувшись на подушку, постарался вспомнить то, что произошло со мной, когда я возвращался в Берлин на новой машине. Я успел распахнуть дверь, выкатился. И услышал страшный грохот за спиной. А потом все — полная тьма. И это страшное видение моей квартиры, где оказался заперт призрак моего сознания. Я вспомнил первый фильм «Битлджус» о семейной паре, которая утонула в автомобиле и стала призраками в собственном доме, где никто их не мог увидеть, кроме одной странной девочки. Одну из ролей там играл совсем юный Алек Болдуин. И почему-то этот фильм, черная комедия, вызывал у меня неприятное чувство. Люди погибли, оказались в западне, в ловушке.

Опять хлопнула дверь, и я уже решил, что вернулась медсестра, и жутко захотелось попросить её принести ещё что-нибудь поесть, хотя бы какую-нибудь булку, бутерброд с кусочком сыра или колбаски, варёной розовой, да просто кусок хлеба.

Но в палату в наброшенном на плечи белом халате, вошла летящей походкой Эльза. Остановилась, замерев у края моей койки. Изучающим взглядом обвела меня, а я лишь смущённо улыбнулся. Потом глубоко вдохнула, выдохнула. И отодвинув стул, присела.

— Олег, я не могла поверить, что вы пришли в себя. Когда мне позвонили, я решила, что это шутка, розыгрыш.

— Эльза, я рад, что вы не пострадали.

Она замолчала, с грустной улыбкой изучая меня.

— Я в порядке. Олег, почему вы не отвернули машину на обочину?

— Ну, потому что боялся, что грузовик врежется в вашу машину.

— Это поразительно. Вы удивительный человек. Вместо того, чтобы спасать себя, решили спасти меня.

— И что? Машина моя вдребезги? Теперь придётся всю жизнь за неё выплачивать?

У неё приоткрылся рот, заморгала, видимо, поначалу даже не понимая, что я сказал.

— Какая машина? Как вы можете шутить! — с досадой воскликнула она. — Вы — национальный герой. Я успела отвернуть машину. Но за мной ехал автобус с детьми. Со школьниками. Вы понимаете? Ваша машина защитила их. Грузовик протащил её, но остановился. И дети не пострадали, — её голос дрогнул, сорвался, повлажнели глаза, ресницы, по бледной щеке скатилась слеза.

— А ребята мои, вы их домой отправили?

— Нет, — Эльза покачала головой. — Мы продлили им визы, возили по экскурсиям — по Берлину, в Дрезден, Лейпциг, в Потсдам. А ваш друг Брутцер проводил репетиции в «Берлинер Ансамбль». Да! Ксения создала замечательную линию одежды. Макс Кляйн в полном восторге. Сейчас эти платья сошьют и представят вначале у нас, а потом на ярмарке в Лейпциге.

— Значит, все нормально, — вздохнул я.

Мне самому хотелось поехать на экскурсии, в галерею Дрездена, репетировать в театре Брехта. Но, увы, все прошло мимо меня. Но я не мог жаловаться. Моё сознание вернулось в тело, оживило его. Надолго ли?

— Эльза, а если бы я не пришёл в себя?

Она вздохнула, а я взял её руку, приложил к своим губам. Я не знал, как выразить ту благодарность, которую испытывал к этой женщине. Не понимал, почему она так заботится обо мне и ничего не требует взамен. Может, я — бездушный истукан, который не отзывается на её призывы? Но она даже намёком не обозначает то, что ей нужно. Если бы не Марина, не мои чувства к ней, я бы сам предложил Эльзе отношения. Но я видел у неё на безымянном пальце левой руки обручальное кольцо — у европейцев они носят кольца так. Но она никогда не говорила о муже, о своей семье.

— Я не могла быть уверена, что вы вернётесь, но для вас все равно сделали послабление. Вы — национальный герой нашей страны. Эрих Хонеккер подписал указ о награждении вас орденом Дружбы. Плюс медаль за спасение людей. Вы вернулись и это главное. Выздоравливайте.

Она встала, постояв пару минут, развернулась и вышла из палаты. А я какое-то время лежал, в странном расслабленном оцепенении, переваривая её слова. Пытаясь понять ее чувства.

На обед я уже смог пойти в столовую больницы. Медсестра принесла мне красивый халат из ярко-синей махровой ткани с бордовыми отворотами.

В столовой, довольно большом помещении, заставленным столиками с пластиковыми столешницами, уже сидело с десятка мужчин. Перед каждый стояли тарелки, чашечки. При чем я заметил, что блюда у многих разные. Меня встретила официантка, стройная девушка в форменном светло-голубом платье, белый чепчик украшал её уложенные крупными жёсткими локонами тёмные волосы. Милая улыбка на некрасивом лице с длинным носом. Провела меня до столика у окна, где я мог наблюдать дворик, засаженный рядами елей, идеально ровные заасфальтированные дорожки, скамейки. Там прогуливались пациенты, часто в сопровождении медсестёр, которые бережно придерживали их за локоть.

Но я тут же отвлёкся, когда та же девушка, появилась рядом с подносом, с которого выставила на столик передо мной невероятно ароматно пахнущие едой тарелки. И когда это вся эта роскошь хлынула мне в нос, у меня опять рот свело от выступившей слюны. Охватило ужасное чувство голода, словно не доедал годами. Но я постарался взять себя в руки, начал есть медленно и осторожно, хотя на самом деле хотелось бросать куски в рот, даже не жуя. По обыкновению местной кухни девушка выставила две бутылки пива, открыла аккуратно и этот пряный острый запах ещё сильнее заставил наброситься на еду.

— Не возражать, я присяду?

Я поднял глаза на говорившего. Около моего столика возник мужчина в голубом халате, вытянутое лицо, светлые редкие волосы, выступающий нос с горбинкой. Стандартная немецкая внешность. Жестом я показал, что гость может сесть. Говорил он по-русски, с обычным для немца акцентом, немного резко, но понятно.

— Меня звать Маттиас Хайнрих.

— Я — Олег Туманов, — я протянул ему руку, которую он несильно сжал.

— Говорят, вы хороший шахматист, — сразу начал он, взял вилку с ножом, начал аккуратно нарезать свой шницель на кусочки.

— Хотите со мной сыграть? Я не против. Насколько я хороший, не знаю. Не гроссмейстер и не мастер спорта.

— Ну тогда договорились, — обрадовался мой собеседник. — Тогда после обеда сыграем, здесь в столовой. Согласны?

Я подумал, что неплохо проверить собственные мозги, насколько они хорошо работают. Все-таки после того, что рассказал мне врач, моё мышление могло серьёзно пострадать. Встряска не помешала бы.

После того, как я разделался со своим обедом, ко мне, наконец, пришло приятное состояние сытости и расслабленности. Когда Маттиас доел свой обед, до последней крошки, ушёл и вернулся с большой «чемпионской» деревянной доской и шахматными часами, что удивило меня. Видно, здесь в шахматы любят играть серьёзно.

Поначалу я подумал, что все уйдут из столовой. Но всё оказалось, наоборот, когда немец раскрыл шахматную доску и расставил фигуры, поставив рядом часы, нас окружили все те, кто находился в столовой. И даже кажется, пришёл кто-то ещё. Я не очень люблю играть при зрителях. Шум, разговоры, подсказки раздражают меня. Но тут не я устанавливал правила.

Маттиас схватил две фигуры с доски, спрятал за спиной, спросил с хитрой улыбкой, в какой руке. Оказалось, что я буду играть чёрными. Маттиас с мягким стуком вернул фигуры, и выложил перед собой блокнот и ручку.

— Вы не записывать ходы? — спросил меня.

— Я запомню.

Мы начали играть, и с каждым ходом, который делал мой соперник, во мне росло напряжение и досада — я никак не мог оценить его стиль, просчитать, как он будет ходить. Обычно я быстро понимаю, как играет мой оппонент и уже под его манеру вырабатываю стратегию. Но Маттиас резко менял игру. И очень быстро я понял, что проигрываю. Раздражало, что иногда немец задумывался, и будто прислушивался к чему-то. Опускал глаза, потом поднимал к потолку. И лишь после этого делал ход. К середине партии я уже ощущал, что сделать ничего не смогу. И сдался. Маттиас искренне огорчился, с сожалением бросил взгляд на доску, где стояло ещё много фигур, и протянул с явной досадой:

— Герр Туманов, но вы ещё можете отыграться.

— Нет. Я вижу, шах и мат через пять ходов. Спасибо за игру, — я протянул ему руку.

Встал и ушёл в палату, совершенно раздосадованный, злой на себя, и на свою немощность. Этот немец уделал меня, довольно сильного шахматиста, вчистую. Так я никогда не проигрывал. С таким душераздирающим треском.

Улёгся на кровать, мысленно вновь и вновь возвращаясь к партии. Анализируя свои ходы и соперника. Неужели мои мозги перестали работать? И это лежание в виде трупа разрушило моё мышление?

Кто-то постучал в дверь палаты. Вошло двое. Один невысокий, плотный мужчина с грубыми чертами лица, мясистым носом и полными губами. Второй более худой, сухой, с высоким выпуклым лбом, чей размер увеличивали сильные залысины темных с проседью волос.

— С кем имею честь? — спросил я резко.

— Вольфганг Ульман, — представился более худой.

— Шмидт Лотар, — представился второй.

— Вы извинить нас, герр Туманов, — произнёс Ульман. — Наш розыгрыш.

Я с удивлением воззрился на него, перевёл взгляд на второго.

— Мы разыграли вас, — смущённо добавил Лотар. — Маттиас играл не сам, мы ему помогали.

— Вы — гроссмейстеры?

— Да, — сказал Ульман просто, без высокомерия. — Чемпион ГДР по шахматам. Ваш врач сказать, чтобы мы сыграть с вас. Он хотеть знать, насколько вы восстановиться. Но мы решить играть вдвоём.

— То есть, два гроссмейстера, один из которых чемпион по шахматам, играли против меня одного? Я даже не мастер спорта.

Зачесались руки дать в морду каждому из этих немцев. Может быть, им очень хотелось унизить меня при всех в столовой. Мол, какой-то русский приехал в Берлин, надо поставить его на место. Не сказал ни слова из того, что хотелось бросить в физиономии этих бюргеров.

— Хорошо, я принимаю ваши извинения.

— Если хотите, мы можем сыграть с вами. Поодиночке.

— Господа, я не очень этого хочу. Я устал. Извините.

Мне хотелось отвернуться, чтобы не видеть этих рож. Немцы переглянулись и по их лицам я видел, как они растеряны, но мне стало уже плевать. Я сложил руки на груди, бездумно уставившись в спинку кровати.

— Мы не хотеть издеваться, — начал как-то совсем жалобно Лотар. — Это быть шутка.

— Ну, матч-реванш, — предложил Ульман. — Давайте. Теперь вы знаете, с кем играть.

Он подтащил к моей кровати столик и выставил ту самую деревянную, пахнущую лаком, доску. Расставил фигуры.

— Давайте. Сыграем пару партий.

Я играл черными, и теперь сумел хорошо изучить стиль моего соперника. Главное, что он хотел — добиться материального преимущества. И я стал играть с ним в поддавки, подставлял одну фигуру за другой. В конце концов, на доске у меня остался король, пешка, две ладьи и ферзь. И я решил разменять ладьи.

— Ладья C1-D1 — сказал я. — Съел ладью.

— Конь B2-D1. Съел вашу ладью. Ну, что же вы так, Герр Туманов? — протянул он с какой-то даже жалостью. — Так подставляться.

Я молча двинул оставшуюся ладью с 8-й на 1-ю линию, и объявил:

— Ладья E8-E1. Шах и мат.

Ульман замер, застыл, черты лица будто затвердели, как глина в печи. Оглядел доску, где сиротливо стояли мои фигуры, покачался на стуле. Потом поднял взгляд на меня и положил своего белого короля на бок:

— Сдаюсь.

И кажется, лицо его выражало лишь досаду. Конечно, он мог играть слабее, чем обычно, подстраиваться под мою игру. Поэтому торжествовать победу я не собирался.

Мы пожали друг другу руки, Ульман сложил все фигуры, закрыл доску и вместе с Лотаром они ушли.

Никакой радости от победы я не испытал, унижение я от этих немцев получил при всех, а вот извиниться они пришли ко мне в палату. И это испортило мне настроение.

Но оставался я в одиночестве недолго, пришла медсестра, позвала меня в тренажёрный зал, где меня поджидал тот самый доктор, Томас Хансен, как он представился. Там мне выдали шорты, футболку. И когда я переоделся и вышел обратно в зал, Хансен объявил:

— Мы провести несколько тесты. Не возражать?

Я покачал головой, забрался на велотренажёр, и медсестра прикрепила к моей груди несколько датчиков, провода шли к панели управления. Так что я не только видел настройки тренажёра, но и мои физические параметры. Начал вначале медленно, потом все быстрее и быстрее крутить педали, преодолевая сопротивление, несмотря на тупую боль в лодыжке. Мускулы ног разогрелись, приятно загудели, чуть налились усталостью, но я нажимал и нажимал на педали, и в душу хлынула невыносимая радость от власти над собственным молодым, сильным, спортивным телом.

Когда Хансен сделал знак, чтобы я закончил и перешёл на другой тренажёр, увидел на его лице нечто, похожее на недоумение. Он молчал, но в какой-то растерянности двигал челюстями, жевал губами. Спрашивать, чем он не доволен, не стал.

На беговой дорожке я дал себе полную волю. Скорость все увеличивалась и увеличивалась, но я бежал совершенно без усилий. Мне выдали белые с голубой подошвой кроссовки с надписью: «Germina», не «Адидас» и не мои любимые «Пума», но оказались они вполне приличными. «Коробочка» держала хорошо мою ногу, и я бежал, бежал, с огромным удовольствием.

Перешли к скамье для жима, где стоял гриф с блинами по двадцать пять килограмм каждый. Я с лёгкостью поднял их несколько раз. И попросил Хансена увеличить нагрузку. Он вначале отрицательно покачал головой.

— Не стоит так утруждать себя.

— Герр Хансен, это слишком слабый вес для меня. Поверьте.

Добавил ещё два блина. И улёгся на скамью, подняв несколько раз, отметив про себя, что руки у меня по-прежнему работают вполне прилично. Хотя я и запустил тренировки.

Хансен после каждой процедуры что-то тихо говорил медсестре, а она записывала в длинный блокнот. Ужасно хотелось узнать, что именно она пишет, но спрашивать я не стал. Дождался конца теста.

— Герр Туманов, вы иметь отличная форма. Ваш физический состояние на уровне двадцати пяти лет.

Но лицо у него не выражало радости, или удовлетворения. Скорее, его растерянность росла. И я не понимал, почему.

— Переодеваться. Примите душ, — добавил он. — Мы проводить тесты на ваш мышление. Не возражать?

Уходить из зала не хотелось. Я рвался попробовать свои силы на других тренажёрах, подтянуться на перекладине, сделать жим ногами. Но потом решил, что физическая подготовка, конечно, вещь важная, но больше всего я жаждал узнать, насколько работает мой мозг после того, как сознание находилось в том страшном месте, где нет пространства и времени.

Ушёл в душ, включил посильнее воду, чтобы струйки сильно били по коже, ловил их ртом. Ничто так не радовало меня, как перенос моего сознания из дряхлого старческого тела в это молодое и сильное. Но одна мысль точила голову — сколько ещё моё сознание пробудет в нём?

Обо всех неточностях, ошибках, описках прошу сообщать вежливо в комментариях, или в личку. Автору будет очень приятно, если читатели оставят свои пожелания о сюжете, и его развитии в дальнейшем. Очень трудно писать без обратной связи.