Назад в СССР: Классный руководитель, том 4

Глава 13 Незваные гости

— Ну так что, Туманов? Что у вас случилось? Почему ты так орал? Не советую тебе врать, все равно узнаю.

— Генка Бессонов хотел выпрыгнуть с балкона.

— Ясно, — Селиванов затянулся сигаретой, потом с каким-то раздражением затушил в пепельнице. — Не могу привыкнуть к этим дамским штучкам.

— Это я виноват, не уследил, — сказал я с виноватым видом ученика, которого вызвали к директору, чтобы пропесочить, как следует.

Но чекист даже глазом не моргнул, лишь бросил на меня быстрый взгляд, покачал головой, словно хотел сказать, что я не понимаю чего-то очень важного.

— Генку я отправлю назад.

— Его в психушке запрут?

— А ты, что думал, Туманов? — он смотрел на меня почему-то без осуждения, даже с какой-то грустью.

— Генка занят в спектакле. Как мне его заменить?

Чекист молча встал с кресла, осторожно по-стариковски опираясь на подлокотники. Подошёл к окну, постоял там, перекатываясь с пятки на носок. Потом развернулся и посмотрел не меня, а будто насквозь, не замечая:

— Ничего. Заменишь кем-нибудь. Иди работай.

— Я понимаю, — обронил я, вставая. — Я виноват. Это моя первая и последняя поездка за кордон.

Селиванов замер, потом криво ухмыльнулся:

— Дурак ты, Туманов. И не лечишься. Там, — он ткнул указательным пальцем вверх. — Уже все одобрили. Наоборот, будешь кататься по заграницам, сколько хочешь. В тебе очень заинтересовались.

— Серьёзно? И кто?

— Вроде говорили, что ты — умный, а спрашиваешь идиотские вещи. Ну немцы наши, что ты не понимаешь?

— Мне ещё никто ничего не предлагал. А если я откажусь?

— Откажешься, будешь дураком. Не думай, что такие предложения каждый день получают. Иди, отдыхай.

Это удивительное изменение, которое произошло с нашим подполковником, занимало все мои мысли, пока я шёл к нашему номеру. Заглянул к ребятам, чей бубнеж доносился из-за двери. Они сразу замолчали и уставились на меня, как только я вошёл.

Генка по-прежнему сидел в кресле, прикрыв глаза, будто спал. А вокруг него на стульях, на столах, в креслах сидела остальная команда.

— Не смотрите на меня так, — произнёс я с досадой. — Пришёл просто извиниться, что наорал на вас. Особенно перед тобой, Аркаша, — я подошёл к парню, который в каком-то удивлении уставился на меня.

— Аркаша, простишь меня?

— К-конечно, Олег Николаевич, я сам виноват, — пробормотал парень, даже чуть заикаясь.

— Я сорвался.

— Н-ничего, бывает, Олег Николаевич.

Ребята как будто даже повеселели. И Ксения больше не смотрела на меня с ужасом, будто я чудище.

— В общем, завтра. После завтрака поедем в театр, будем репетировать. Вечером — представление. Я познакомился с директором этого театра. Думаю, что все нам обеспечат. А сейчас давайте все расходитесь по номерам. Отдохнуть надо. И выступить хорошо. Всем понятно.

— Понятно! — нестройным хором, но весело заорали.

— Мы теперь за Генкой будем следить особенно, — подал голос Вадик. — Глаз с него не спустим. Не волнуйтесь, Олег Николаевич!

— Гену домой отправят, — сказал я, понизив голос. — Все. Расходитесь. Проверять не буду. Вы все уже взрослые.

Я развернулся и отправился по коридору в наш номер с Брутцером. Мой сосед храпел в кресле, уронив пульт на пол, и забросив голову на спинку кресла. На экране шёл теперь фильм про индейцев. С длинными черными волосами, голый по пояс «самый знаменитый индеец СССР», югославский актёр Гойко Митич держал в руках белую фигурку слона и что-то говорил про «зверя с двумя хвостами». Я выключил телек и потряс Брутцера за плечо.

— А? Что? — режиссёр вздрогнул, открыл глаза, бросил на меня заспанный и недовольный взгляд, будто не сразу понял, кто я такой и что тут делаю.

Но потом поднялся, потянулся с хрустом.

— Ну чего у тебя там произошло? — спросил он, зевнув во весь рот.

— Да, ничего особенного. Давай спать пойдём. Устал я зверски.

Заснул я лишь под утром, с большим трудом. Почему-то одна мысль не оставляла меня. Перед мысленным взором вертелся сюжет моей любимой игры «Биошок», где главного героя закодировали на выполнение действий с помощью триггер-фразы. Но учёная, Бриджит Таненбаум, немка по происхождению, сумела снять эту кодировку. Если бы здесь удалось найти такого врача, который бы сумел раскодировать Генку, спасти его!

Под утро мне приснилась какая-то чепуха. Будто я вместе с танцовщицами из кордебалета телевидения ГДР танцевал на сцене перед расфуфыренной публикой. И что-то даже пел. Они вскидывали свои невероятно длинные ноги к потолку, взмахивали руками. Дефилировали перед моим носом туда-сюда. А я пытался двигаться с ними в такт, и это мне не удавалось. Бесило, и вызывало невероятную досаду, что я такой неуклюжий, как белый слон.

Резкий звон будильника заставил противный кошмар рассеяться, я открыл глаза, увидел белый потолок, свисавшую с него люстру.

— Вставай давай, — Брутцер уже стоял рядом с кроватью, одетый в брюки, рубашку и пиджак. — Бужу тебя, а ты брыкаешься. Пришлось будильник тебе под самое ухо всунуть. У тебя вообще, как со слухом?

— Да вроде сейчас нормально, — я присел на кровати, и задумался.

Вспомнил, что действительно после взрыва гранаты, которую закинул в класс какой-то отморозок (менты его так и не нашли), я какое-то время ничего не слышал, оглох. Но врач скорой, который осмотрел мои уши, сказал, что есть шанс слух вернуть. После этого случая я у врачей не проверялся.

Потряс головой, пощёлкал пальцами рядом с каждым ухом. Левое слышал хуже, чем правое. Это расстроило, но я подбодрил себя мыслью, что Синатра вообще был глухим на одно ухо, и это не мешало ему петь и вообще стать легендарным крунером.

Я вскочил с кровати. Встав на коврик рядом с кроватью, погрузив ступни в мягкий ворс, начал энергично делать зарядку, ощущая, как приятно гудят мускулы. Я стал лениться, перестал бегать по утрам, перестал заниматься с гантелями, появился жирок на животе. Заставил себя сделать полсотни отжиманий от пола. И когда встал, увидел, как стоявший в дверном проёме Брутцер, наблюдает за мной, подняв брови. Покачав головой, он ушёл в гостиную, на ходу заводя механические часы.

После душа я переоделся и вместе с Брутцером мы поднялись в ресторан, где нас ждал завтрак. Не шведский стол, а обычный завтрак, но очень сытный: на каждом столике — огромное блюдо с кучей разнообразных булочек, яичница из нескольких яиц с жаренными колбасками, несколько видов сыра, нарезанных ломтиками. С таким количеством жратвы я совсем разжирею, — подумал я с досадой, увидев всё это великолепие. На каждом столике я заметил ещё и бутылки зелёного стекла с яркими этикетками и надписью готическим шрифтом — пиво. Пришлось звать официанта, просить, чтобы он убрал к сильнейшему неудовольствию ребят, которые выразили его гудением, словно рой злых диких пчёл. Но я показал всем шутливо кулак, и они уткнулись в свои тарелки.

После завтрака мы спустились в холл отеля и тут я вдруг понял, что вообще не представляю, кто нас повезёт в театр. Конечно, мы могли сесть на автобус и доехать, но это значит надо покупать билеты, тратить несчастную валюту. И выглядел я в глазах ребят глупо.

— Герр Туманов? Guten Tag! — ко мне подошёл высокий светловолосый парень в джинсах и темной куртке. — Меня зовут Гюнтер. Я есть ваш водитель.

В душу хлынула такая радость, что я готов был этого парня расцеловать. Но, естественно, делать этого не стал. Даже вида не показал, что пережил за те минуты, когда обдумывал, как будем добираться до театра Горького. И лишь уверенно скомандовал ребятам выйти на площадь к автобусу. Словно все шло по плану.

На парковке наш ждал тот самый «Икарус», белый с бордовыми полосами, который вёз нас с вокзала до отеля. Брутцер после завтрака слинял, так что только я ехал вместе с ребятами.

Солнце не по-зимнему заливало широчайший бульвар — Карл-Либкнехт-Штрассе, на который мы свернули. После тесной Москвы, где кажется, застроен каждый клочок земли, огромные просторы удивляли меня, даже шокировали. Потом этот бульвар перешёл в знаменитую Ундер-Ден-Линден — «Под липами», которая выглядела, как целых три улицы — две проезжих части и широкий пешеходный бульвар. И, конечно, никаких цветущих лип я увидеть не мог, все деревья щеголяли нагими кронами, и нельзя было разобрать, где там липы, где осины, а где вязы или каштаны.

Здания в стиле классицизма, со всеми архитектурными излишествами — статуями, колоннами, обильной лепниной, портиками могли радовать невзыскательного туриста, но я-то знал, что к сожалению, на самом деле это все — так называемый «новодел», из реально старинных зданий сохранился Кафедральный Домский собор. Который тоже сильно пострадал во время войны. Его купол был разрушен, власти ГДР при реконструкции изуродовали этот несчастный храм, как только могли. Снесли кресты, шпили заменили на какие-то странные сооружения, смахивающие на пивные бочонки.

Напротив раскинувшегося парка Lustgarden с неработающим фонтаном в центре я увидел пафосный символ социализма — Дом республики — массивный параллелепипед высотой с восьмиэтажный дом, с бронзовой сеткой зеркальных оранжевых окон, на фасаде — герб ГДР. На парковке — десятки, если не сотни разноцветных «трабантов», похожих на наши «запорожцы». Когда я ездил в Берлин в современное время, этот дворец был уже закрыт, обветшал, выглядел унылым мертвецом. Его называли «магазином люстр Эриха Хонеккера». И не прошло и двадцати лет, как его снесли. Немцы — народ горячий, расставались с символами социализма с большим удовольствием.

Мы дважды пересекли мосты через реку Шпрее, которая медленно несла свои тёмные воды, поддёрнутые лёгкими барашками.

Справа показалось великолепное здание, одно из немногих реально старинных, сохранившихся — Цейхгауз в стиле барокко, фасад украшали аллегорические фигуры, арочные окна с решётками на первом этаже, в центре — портик с треугольным фронтоном. На крыше, ограниченной балюстрадой с фигурными балясинами — несколько статуй.

Во время войны здесь был арсенал, и в марте сорок третьего могло произойти убийство Гитлера, который вместе с Герингом, Гиммлером и Кейтелем собирался посетить выставку армейских трофеев. Но фюрер пробыл на выставке недолго и план покушения сорвался. Удивительно, как судьба хранила Гитлера, чтобы дать ему возможность самоубиться в апреле 1945-го.

За Цейхгаузом автобус свернул в проулок, проехал совсем немного, остановился и мы все вышли. Шофёр спустился из своей кабины, открыл багажное отделение и вытащил огромный чемодан, один из которых тащил Воронин на вокзале в Москве.

— Это чего такое? — поинтересовался я у Ксении, которая тут же оказалась рядом.

— Костюмы, Олег Николаевич, — девушка растянула губы в хитрой улыбке.

— Как костюмы? — не понял я. — Мы же их везли вместе с декорациями?

— А я, — с шутливой гордостью Ксения вздёрнула подбородок. — Ещё сшила. Поможете донести?

Чемодан оказался не очень тяжёлым, и мне ужасно стало любопытно, что красотка умудрилась сшить дополнительно.

По брусчатке, выложенный вокруг небольшого газона со статуей, мы подошли к помпезному зданию театра, выглядевшему, как греческий храм, под треугольным фронтоном, украшенным лепниной, сияли золотом буквы: «Maxim Gorki Theater». В центре Берлина, немецкой столицы — театр имени «Буревестника революции», это вызывало невероятную гордость за свою страну. Три входа, оформлены, как часовня с пилястрами — выступающими из фасада плоскими колонами, и прямоугольными «зеркалами», отделёнными карнизами.

Рядом с входом висела огромная афиша — Spielzeit 1977/1978, где среди несколько названий я обнаружил своё имя: Die Dreigroschenoper von Bertolt Brecht, Regie: Oleg Tumanov («Трехгрошевая опера» Бертольда Брехта, режиссёр: Олег Туманов). Брутцера, как настоящего постановщика всего этого шоу, ставить не стали.

В фойе нас встретил директор театра Герхард Шмидт, протянул обе руки, улыбнувшись:

— Willkommen, Genossen!

Передал мне ключ от комнаты, где хранились наши декорации, техника и костюмы. Фойе не поражало размерами, но выглядело элегантным — по центру белые прямоугольного сечения колоны с золотой окантовкой, их окружали низкие диванчики из красного бархата. На стене в рамках — маленькие и большие фотографии актёров.

Директор проводил нас до костюмерной. Любезно распахнул дверь, и я внёс чемодан внутрь.

— Располагайтесь, — сказал Шмидт. — Здесь вы можете погладить ваши костюмы. Утюги, швейные машинки. Если будут проблемы — обращайтесь. Willkommen!

Костюмерная — длинное и узкое помещение, залитое ярким светом из плоских светильников в потолке, с вездесущей ковровой красной дорожкой, больше напоминало швейную мастерскую. Вдоль стены стояли вешалки, где уже висели на плечиках наши костюмы с картонной табличкой по-немецки: Jugendtheater der UdSSR, künstlerischer Leiter: Oleg Tumanov (Молодежный театр, художественный руководитель: Олег Туманов). Вдоль стены шли гладильные доски, рядом маленькие тумбочки с утюгами. В углу — швейная машинка «Veritas».

Я дотащил чемодан до длинного стола между гладильными досками. Ксения тут же подскочила, открыла замки. И ловким движением начала вытаскивать, упакованные в длинные целлофановые мешки костюмы.

— Вот, Олег Николаевич, для вас, — она подала мне сложенный костюмы.

Я удивлённо развернул его, вытащил из плёнки.

— Ну как? — Ксения, прикусив нижнюю губу, напряженно ждала моего вердикта.

— Потрясающе, — я смог выдавить из себя фразу, когда пришёл в себя от изумления.

Тот костюм, что Ксения шила для Генки, выглядел шикарно, как настоящий гангстерский, но этот был ещё лучше. Ксения нашила блестящую ленту на брюки, как лампасы, на обшлага пиджака, вышила тонкой золотистой лентой узор на жилете.

Захватив костюм, я отправился в гримёрную, где меня поджидал вездесущий Шмидт. Показал мне наши комнаты и, я поблагодарив его, отправился в ту, где на двери висела табличка с моим именем между тремя другими.

— Я буду ждать вас зрительный зал, — предупредил директор. — Хочу видеть ваш репетиция.

— Vielen Dank, Herr Schmidt!

Он вежливо улыбнулся, хотя глаза остались холодными. Развернувшись на каблуках, заложил руки за спину и медленно направился по коридору.

Гримёрка выглядела очень уютно: небольшая комната с трёхстворчатым трюмо, которое занимало всю стену над столиками. По краям лампочки. Мягкий низкий диван с подушками, вешалка, коврик. И высокий торшер. Я примерил костюм, полюбовался на себя в зеркалах. Ксения дошила ещё в плечи накладки, так что я стал выглядеть широкоплечим, каким-то массивным и основательным. Набросил кожаный плащ, надел шляпу с шёлковой лентой. Черт возьми, я выглядел, как настоящий босс мафии, Крестный отец. Пританцовывая, я изобразил балладу Мэкхита, словно я уже находился на сцене перед зрителями. И стало так хорошо на душе, что подумал — может бросить к шутам всю эту науку, школу, стать актёром?

Но это помешательство длилось лишь мгновение, я тут же отогнал эту мысль, как назойливую муху и направился в зал.

Вышел на сцену, оглядевшись. Зал небольшой, но стильно оформленный, с высокими потолками, над партером из рядов откидных кресел, обитых красным бархатом, нависала ложа балкона. Здесь ощущалась настоящая атмосфера старого театра, и он совсем не походил на наш актовый зал в школе.

Я пробежался между кресел, выскочил обратно и зашёл на балкон: множество прожекторов по стенам высвечивали небольшую сцену, тяжёлый театральный занавес ярко-бордового цвета. Я подошёл к ограждению балкона, положил руки, наблюдая, как ребята втаскивают на сцену все наше оборудование: декорации, технику, синтезатор.

Когда спустился вниз, все уже расставили, и я удовлетворённо обошёл всё, взглянул в зал. Мне не хотелось думать о том, сколько зрителей придёт на наш спектакль, я уже полностью погрузился в эту волшебную атмосферу.

Ребята уже надели костюмы, не хватало только девочек. Ани, Ксении и Жанны.

И вот наши очаровательные нимфы явились в таких одеяниях, что я на миг потерял дар речи. Разумеется, лучше всего выглядела Ксения. Она сшила себе платье из сверкающей золотистой ткани, на тонких бретельках, и такое короткое, что открывало почти полностью её ножки, и выглядели они ничем не хуже, чем у танцовщиц кордебалета телевидения ГДР.

Нет, даже лучше.

— Ну что, Олег Николаевич? Как вам наши костюмы?

Ксения мягкой походкой львицы, чуть покачивая и вращая бёдрами а ля Мэрилин Монро прошлась по сцене туда-сюда. Потом встала передо мной, уперев руки в боки.

— У меня нет слов, Ксения. Я в полном… А не слишком ли короткое платье? — только эту мысль я смог сформировать внятно.

— Ну, Олег Николаевич! — Жанна с недовольным видом топнула ножкой. — Вы видели в каких костюмах здесь девушки танцуют по телеку!

— Но там взрослые девушки. А вы… не знаю.

И подумал, что, если бы наш спектакль принимали бы в Союзе, старые перечницы из худсовета попадали бы в обморок и ни за что бы не допустили подобного «разврата». «Воздух свободы» опьянил не только Брутцера, но и моих подопечных.

— Ну хорошо, тогда давайте репетировать, — я похлопал в ладоши, уже ощущая себя главным действующим лицом всего этого действа. — По местам!

Без Генки мне самому пришлось изображать и уличного певца, и Мэкхита, прогуливающегося по площади. Потом вышел к краю сцены и под оркестровую фонограмму начал петь балладу Мэкки-ножа. И тут же почувствовал, насколько в зале отличная акустика. Мой голос лился легко и свободно, проникая, кажется, в каждый закоулок этого зала, долетая до балкона, до самого последнего ряда. Это вводило в состоянии, близкое к эйфории, когда понимаешь, что делаешь то, что самому приносит невероятное удовольствие.

Сделав несколько танцевальных движений, я прошёл по площади и отступил в глубь, так что из зала меня бы не увидели, зато я мог наблюдать за сценами, которые разыгрывали мои подопечные.

Поначалу они выглядели скованными, растерянными и я сразу подбодрил их, объясняя, что главное не текст, а эмоции, собственное отношение к своей роли. И спектакль, словно поезд, найдя свою колею, покатился вперёд, становясь все более и более уверенным.

Аркаша Горбунов и Света Журавлева, как Джонатан и Селия Пичем сыграли свою сцену. И если Аркаша выглядел каким-то неуверенным и рассеянным. То Света фонтанировала идеями, как сыграть свою роль.

— Аркаша, играй более свободно. Ты хозяин этого заведения, ты можешь сделать с этими людьми все, что хочешь. Ты — богат, ты держишь в своих руках весь Лондон. Представь, что босс мафии, пахан. Веди себя, как господин, командуй этими людьми, потому что в твоих руках сила. Сила денег и больших денег. Понимаешь?

Парень кивнул, и на его лице проявилось такое снисходительное пренебрежение, что я даже задумался, не переборщил ли я со своими указаниями?

Но парень после моих слов стал уверенней, и, хотя в его словах, движениях появилась чрезмерная карикатурность, я подумал, что так будет лучше.

В диалоге с нищим Филчем, Аркаша выглядел уже, как «смотрящий на районе», с теми же нотками в голосе, как появятся в фильмах о 90-х в России. Ничего не меняется — те же самые люди, что в начале прошлого века, что в конце. Безжалостным подонком всегда быть проще и приятнее, что порядочным и великодушным человеком.

Потом пришло время играть сцену свадьбы, сложную и длинную, с большим количеством песен, и персонажей, каждый должен сказать свою реплику, естественно, без пауз. Вышла Ксения в своём невероятно сексуальном платье. Когда я увидел её так близко, бросило в жар, словно меня втолкнули в парную бани. И я спрыгнул со сцены, чтобы снять пиджак. И тут заметил, что в зале явно прибавилось зрителей. Сидело уже с десяток. Может быть, технический персонал? Но что они могли понять в наших словах? Мы же говорили по-русски.

И тут я увидел на втором ряду директора, который наблюдал за тем, что происходило на сцене. Холодное выражение лица, лишь бегали глаза туда-сюда. И решил подойти:

— Ну как вам, герр Шмидт?

— Sie haben eine gute Stimme, Herr Tumanov. {*}

Он сказал это без лести, скорее с неким удивлением, когда то, к чему он относился не серьёзно, вдруг обрело реальные черты.

— У вашей девушки очень красивое платье.

— Не слишком откровенное?

— Откровенное? — он поднял брови, видно, не понимая моего определения.

— Das schamlose Kleid.

— Nein, nein, sehr gut, — закивал головой Шмидт. — А как вам наш зал?

— Oh, es ist exzellent! Welch wunderbare Akustik! {**}

Директор в первый раз удовлетворённо улыбнулся. И это выглядело искренней радостью.

— Okay, mach nur.

Мы обменялись любезностями, и я вернулся на сцену, продолжив репетицию.

Громкий резкий голос оторвал меня от объяснения, как лучше изменить сцену, где Полли объясняет родителям, что вышла замуж за разбойника и убийцу.

— Hey, wer bist du und was machst du hier auf der Bühne⁈ Verschwinde schleunigst! {***}

В зал по проходу прошла группа из парней и девушек в спортивных костюмах: облегающих брюках и разноцветных футболках с коротким рукавом. Возглавлял их высокий атлетически сложенный светловолосый парень с могучей шеей, из-под коротких рукавов чёрной футболки проступали мощные рельефные бицепсы.

Я спрыгнул со сцены и встал перед ними, пытаясь понять, кто они вообще. Бросил взгляд на второй ряд и с сожалением заметил, что директор ушёл. И теперь я оказался один на один с разъярённым немцем, который сжимая кулаки, направлялся ко мне, прожигая меня злобным взглядом.

— Was machst du hier, du JudenFresse⁈ {****}

Последнее слово «JudenFresse» я понял очень хорошо.

Примечание:

* У вас хороший голос, господин Туманов

** О! Отлично! В зале великолепная акустика

*** Эй, что вы делаете на сцене⁈ Убирайтесь к черту!

**** Что ты тут делаешь, жидовская морда⁈

Если понравилась глава, поставьте, пожалуйста, лайк. И автору будет приятно, если оставите отзыв. Это очень вдохновляет на написание новых глав.