Назад в СССР: Классный руководитель, том 4

Глава 14 Шоу Мэкки-ножа

Эта фраза привела меня в ярость, я совершенно потерял голову. Насколько я знал, среди всех моих предков не было ни одного еврея, но грязное оскорбление, которое кинул мне мускулистый блондин заставило оскорбиться за всех евреев, цыган, которых обидел этот «настоящий ариец». Развернувшись всем корпусом, я вмазал коротко и сильно по физиономии парня, он отлетел прямо в гущу своих ребят, свалился на задницу. Я оказался рядом, наклонился на ним и отчеканил:

— Ich bin Russe. Ich komme aus Sowjet Russland. Aus der Sowjet Union. {*}

И поразился, как быстро может измениться выражение лица человека. Парень побелел, от лица отлила вся кровь, глаза широко раскрылись, челюсть отвисла. Он будто бы испугался, что за оскорбление советского человека, Советский союз пришлёт танки. Из носа пацана побежали капли крови, закапали на его футболку, оставляя мокрые пятна. Его ребята помогли ему встать, и я думал уже, что они накинутся на меня с кулаками. Но они, наоборот, отступили на шаг назад.

— Gunther! Was machst du da⁈ {**}

Я услышал голос директора, он не просто кричал, он ревел. Оказавшись рядом с толпой, расшвыривая всех локтями, пробрался ко мне.

— Вы не пострадать, герр Туманов? — спросил он, и губы его тряслись.

Он бросил быстрый взгляд на парня, который так и стоял, бледный, напуганный, с ручейками крови, льющихся из разбитого носа.

— Alles ist in Ordnung, — я произнёс заученную фразу.

Посмотрел на сцену, там на краю столпились мои подопечные, такие же перепуганные и бледные, как и этот Гюнтер.

— Gunther, dir wurde gesagt, die Probe fände im zweiten Saal statt! {***}— прорычал директор, потом развернулся ко мне и объяснил: — Это группа выступать после ваш спектакль. Простить за это неприятный происшествие.

Он вновь развернулся к Гюнтеру, который стоял, понурившись, и тяжело дыша. И обрушился на него такой поток грязных немецких ругательств, так что я мог порадоваться, мои девочки не поймут всех этих слов.

— Verschwinde von hier! {****}— проорал он.

И группа развернулась и почти бегом отправилась к выходу, исчезла.

— Герр Туманов, ещё раз прошу извинить. Вы мочь сделать перерыв. Обед. Прошу вас и ваших kamraden принять обед в нашей столовой.

— Vielen Dank, — я не сразу пришёл в себя после случившегося, сердце колотилось, отдаваясь в висках. — Мы переоденемся и придём.

— Ja, Ja! Конечно.

Я вернулся на сцену, ребята окружили меня, вглядывались в моё лицо, словно я вырвался из смертельной ловушки.

— Сделаем перерыв, — объяснил я, сглотнув комок в горле. — Переоденьтесь. И мы сейчас пообедаем.

Я ушёл в гримёрку, вначале повесил пиджак на вешалку, и тут обратил внимание, что на рубашке остались брызги крови. Подумал, что надо застирать, но потом стало все равно. Я опустился на диван, стащил брюки, натянул свои обычные брюки, водолазку — немцы экономили на отопление, держали температуру в помещении градусов восемнадцать.

Шмидт любезно провёл нас по коридору до театрального буфета.

Ничем особенным это место не отличалось: квадратные столики с пластиковыми столешницами, стойка, за стеклом на полочках блюда. Но я считал, что нам предложат лишь бутерброды, сок, чай и конфеты. На самом деле нам подали сытные блюда немецкой кухни: огромные куски жаренных бройлеров с паприкой, картофельное пюре, квашенную капусту, жареные белые колбаски. На каждом столике стояла огромная корзинка с мягкими крендельками. Плюс на десерт — яблочный штрудель, мягкий, сладкий и очень сытный. На моем столике гордо возвышалось две бутылки пива.

Я занял столик, где стоял и второй прибор, для Брутцера. Вместо него сел директор Шмидт. Есть он ничего не стал, лишь отщипнул кусочек кренделька:

— Ещё раз хотеть извиниться за поведение Гюнтера. Он очень горяч. Прошу извинить меня, что я уйти из зала. Я пойти на балкон, хотеть узнать, как звучать там.

— И как?

То, что сделал Шмидт, мне самому хотелось проделать. Но я не успел, занятый самой постановкой.

— Ваш голос звучать очень карашо. Очень чётко. Вы мочь петь без микрофон. Да, кстати, вот, возьмите.

Он вытащил из кармана брошюру с надписью «Technical Documentation — Main Stage», передал мне. Я с интересом пролистал, кроме многочисленных фотографий зала, оказалось подробное описание технических устройств. Сцена за кулисами представляла собой огромный склад с различной аппаратурой.

— А как дикция? — я отвлёкся от изучения технической документации.

— Ваша дикция прекрасна. Когда вы говорить по-русски, или по-немецки я могу разобрать каждое слово. Но ваши подопечные… Тут хуже. Хотя, вы не должны переживать, Герр Туманов. Будет синхронный перевод. И потом, эта пьеса очень популярная у нас. Зрители знать сюжет.

— Интересно. А в Советском Союзе ее не ставят, — вырвалось у меня.

И тут же мои слова вызвали удивлённый вопрос у моего собеседника:

— Почему? Проблем содержания? Не понимайт?

— Мне сложно сказать, Герр Шмидт. Но нам повезло, что руководство разрешило постановку. В администрации школы было много людей, кто был против.

Я вспомнил злую критику Витольдовны и учительницы литературы Аглаи Борисовны. Как она отчитывала меня, как мальчишку, что я выбрал пьесу о бандитах и проститутках.

— А почему вы решить ставить именно эту пьесу Брехта? В Берлин приезжать ваш театр Таганка, они давать «Добрый человек из Сезуана», «Жизнь Галилея». Это был большой успех.

Меня кольнула досада, что мы приехали слишком поздно и я не успел попасть на спектакли Таганки. Спектакли Любимова пользовались таким успехом в Союзе, что проще было попасть на них в Берлине, чем в Москве.

— Ну… Знаете, я люблю песни Фрэнка Синатры. Мне очень нравилось, как он поёт «Песенку Мэкки-ножа», поэтому я предложил ребятам эту пьесу. Случайно.

— Вы любить Синатра? — в голосе директора я услышал не осуждение, а заинтересованность. — А вы мочь исполнять его песни?

— В общем — да. Могу. Я знаю английский.

— О! Это карашо, карашо, — Шмидт задумался, сузил глаза, словно ему в голову пришла какая-то важная мысль.

После обеда мы все вернулись в зал, и я увидел, как на кресле во втором ряду развалился довольный, как слон Брутцер. Я подсел к нему, спросил, как у него дела.

— Великолепно, — ответил он, широко улыбнувшись.

Вытащил из пиджака пухлое портмоне и показал мне край, из которого торчали разноцветные банкноты.

— Все толканул, или что осталось? — поинтересовался.

— Не, не все ещё. Но завтра пойду в «Интершоп», куплю там по списку жене, дочке.

Он с чувством превосходства взглянул на меня, как на голодранца, но тут же выражение его лица изменилось на доброжелательное. Он похлопал меня по колену.

— Ну а вы тут как? Сколько смогли пройти?

— Пока только первый акт. И да, Эдуард, ты сможешь заняться фонограммой? Я сделал специальное устройство, которое будет включать по таймеру запись. Но мало ли что, заклинит, зависнет.

— А зачем это устройство? — Брутцер удивлённо поднял брови. — Я сам могу включать. Я тут все осмотрел. Тут такие условия шикарные. Могу сидеть где-то в глубине сцены и включать, как нужно.

— Хорошо. Посмотрим. Пройдёмся по другим сценам. Ты ещё не видел, какие костюмы сделала Ксения. Представляешь, она сшила новые! Для девочек, для меня. Это нечто потрясающее!

— Это хорошо, Олег. Но нам надо заняться постановкой.

Мы начали репетировать второй акт. Теперь на сцену вытащил огромную кровать, где я разлёгся с большим комфортом, ожидая, когда появится Ксения.

И она вышла в чем-то невероятно воздушном, полупрозрачном, сквозь которое маняще просвечивало её свежее тело, особенно так ее часть, которая почти обнажала ее выпуклые окружности. Она остановилась около меня, не обращая внимание, что я застыл от изумления и стала произносить свой текст:

« Мэк, я была у Брауна, и отец мой тоже там был. Они хотят тебя схватить. Отец грозил всякими ужасами. Браун отстаивал тебя, но, в конце концов, он сдался, и теперь он тоже считает, что тебе нужно немедленно скрыться. На некоторое время. Надо собрать вещи.»

За этой тирадой следовала моя реплика, но я не мог вымолвить ни слова, разглядывая невероятно бесстыдный наряд Ксении. И почему-то нахлынули воспоминания, как она осталась в актовом зале школы, пыталась меня соблазнить. Тогда сумел укротить силы природы, которые рвались из меня, хотя и с огромным трудом. Но сейчас сделать это я был не в силах. Хорошо, что я лежал на кровати, прикрываясь одеялом.

Ксения замолчала, быстро-быстро моргая посмотрела на меня с удивлением, видимо, совершенно, не осознавая, какое впечатление произвела. К нам подскочил Брутцер и просто прожёг меня осуждающим взглядом.

— Олег, ты что вообще? Язык проглотил?

Я присел на кровати, виновато посмотрел на девушку, потом на режиссёра:

— Эдуард, я так не могу играть…

— Это почему ещё?

Я вскочил с кровати, завернувшись в одеяло, подошёл к нему и шепнул на ухо, объяснив причину. Брутцер похотливо ухмыльнулся. Но потом лицо его приобрело выражение холодного осуждения:

— Ксения, в таком платье ты не можешь играть. Пожалуйста, переоденься.

— Ну почему, Эдуард Константинович? — заныла Ксения. — Вам не нравится?

Она чуть приподняла края ее воздушного пеньюара, с таким видом, словно демонстрировала нечто совершенно невинное. Но на самом деле, я видел, как вспыхнули глаза Брутцера.

— Мне нравится, Ксюша. Очень нравится. Но такое мы допустить с Олегом Николаевичем не можем. Надень обычное платье. Давай, быстро, мы ждём.

Ксения, с обидой прикусив губу, вздёрнув головку, удалилась в глубину сцены, а Брутцер не выдержал, и расхохотался. Потом заткнулся и с шутливым осуждением произнёс:

— Ну ты их распустил, амиго. Так нельзя.

Ксения вернулась в другом платье, великолепно сшитом, но больше смахивающем на домашний халатик, обнажавший её стройные, длинные ножки. Но, по крайней мере, все остальное оставалось скрытым. И мы продолжили репетицию.

Сказал свою реплику, раскрыв объятья: «Не буду я собирать вещи. Глупости. Лучше пойди ко мне, моя дорогая Полли, и мы займёмся совсем другим».

Ксения подошла ближе, присела на край кровати, так, что я смог ее обнять, но она сделала попытку высвободиться, но такую лёгкую, что я понимал, её совсем не хочется этого делать. И все равно мне пришлось выразить недовольство по тексту пьесы: « Не люблю, когда ты капризничаешь, Полли. В Скотленд-Ярде нет на меня компромата.»

Я продолжал обнимать девушку, которая прижималась ко мне все сильнее и сильнее, что вызывало во мне такое возбуждение, что я начал терять голову.

— Ксения, надо встать с кровати, — рядом с нами нарисовался хмурый Брутцер. — И произнести свою реплику.

Ксения недовольно высвободилась и встав рядом, упёрла руки в боки, с досадой выпалила:

« Я принесла длинный список всех твоих преступлений, Мэк! Ты ужасный, ужасный человек», — она топнула ножкой и отчеканила, как прокурор : «Грабежи, поджоги, убийства, клятвопреступления! А в Винчестере ты соблазнил двух несовершеннолетних сестёр!»

— Нет-нет, Ксения, этой фразы про сестёр не нужно произносить, — вмешался Брутцер. — Мы же договаривались.

Ксения кивнула, прикусив губу, потом добавила:

«Твой друг Браун догнал меня и сказал, что не может для тебя ничего сделать».

«Ну что ж! Надо улепётывать!», — я вскочил с кровати и присел за столик, напевая себе под нос песенку Мэкки-ножа. — « Придётся дела вести тебе!»

«Не говори так, Мэк», — чуть выгнувшись, как ласковая кошечка, произнесла томно Ксения, и быстро пристроилась ко мне на колени, обняв за шею. — « Обними свою бедную Полли и поклянись, что ты ее никогда, никогда не будешь ни с какой другой женщиной».

Брутцер бросил взгляд в текст пьесы, почесал в затылке, видно, пытаясь понять, стоит ли оставлять в таком виде сцену или нет.

— Ладно, пусть будет так.

Он уже не вмешивался в дальнейшую репетицию, пока я объяснял Ксении-Полли, как надо вести дела с бандитами, куда отправлять награбленное и все в этом духе. Все, казалось, идёт своим чередом. Мы словно встали на нужные рельсы, и покатились без проблем дальше.

— Так, ну что? — произнёс удовлетворённо Брутцер, бросив взгляд в текст пьесы. — Теперь давайте сыграем сцену в борделе. Ты не забыл, что мы решили вернуться к первоначальному варианту.

Чёрт возьми, у меня действительно вылетело это из головы. То есть, придётся все репетировать заново. И я уже хотел отказаться от этой затеи, как на сцену выплыла Жанна в невероятно соблазнительном наряде. Там, для школы мы просто исполняли с ней танец, пусть очень зажигательный, но ее платье выглядело скромным, похожим на школьное. А сейчас Жанна надела новое: алый блестящий шёлк обтягивал все округлости и начинал бурлить оборками у округлых бёдер, подчёркивая длину стройных ножек.

Я оторопел на мгновение, вспомнил, что Жанна учится в десятом, последнем классе, и она старше всех девушек, и выглядела она уже вовсе не по-девичьи, а как взрослая женщина-соблазнительница.

Ребята переставили декорации, установили вешалку, рядом с ней шикарный диванчик, обтянутым тканью с яркими розами, с гнутыми ножками, спинкой в виде лиры — производство секретного цеха мебельного комбината на Сходне, перетащили в центр стол, за которым уселся наш сутенёр Джекоб — Вова Глебов. Развернув газету с надписью готическим шрифтом: «Berliner Morgenprost», он так, между делом, произнёс свою реплику:

— Сегодня он не придёт. Поминай, как звали.

И тут в круг света вышел я, и повесив на крючок шляпу-федора, расположился на диванчике. Откинувшись на спинку, я разбросал руки по спинке и спокойно сказал:

— Кофе! Кофе, как всегда.

— Почему ты не в Хагейте? — опустив газету, поинтересовался Джекоб.

— Сегодня четверг. Не буду я из-за какой-то чепухи отказываться от своих привычек.

— Чепуха⁈ Это чепуха⁈ — Жанна-Дженни, чуть пританцовывая и что-то напевая, оказалась рядом со мной, держа в руке длинный свиток: — « Именем короля капитану Мэкхиту предъявляется обвинение в троекратном…»

— Брось! — чуть приподнявшись, я выхватил из рук Жанны свиток, швырнул на пол, и Жанна, словно, так и надо было, вдруг присела рядом со мной, положив ногу на ногу, взяла меня за руку:

— Мэк, давай я тебе погадаю, — томно проворковала, и в горле у меня защекотало.

Жанна достала те самые карты Таро, которые я видел в поезде. Надо же, они оказались, очень кстати. Сделав незаметное движение, присела ещё ближе, и я не удержался и обнял ее за талию, она отстраняться не стала. Но быстрым, ловким движением разложила свои цветные картинки на тумбочке, и ее открытые руки изящно порхали передо мной.

«Дальняя дорога? Наследство?», — подал я свою реплику, вглядываясь в разложенный девушкой «кельтский крест». — « Что там ты увидела?»

«Нет уж. Сплошной мрак и мало любви. Потом вот эта карта — коварство женщины. Потом…»

«Стоп. Я бы хотел узнать имя коварной женщины».

«Вижу, что начинается оно на „Д“. И когда зазвонят Вестминстерские колокола, тебе придётся плохо!»

«Черт с ним!» — я смахнул всё карты с тумбочки. Вскочив с диванчика, сделал несколько круговых движение, словно вальсировал. Включилась фонограмма и я спел уже по-настоящему «Балларду сутенёра» со всеми фривольными словами. Схватив Жанну под руки, мы начали зажигательно танцевать танго, и девушка прижималась ко мне, вновь и вновь погружая в облако какого-то потрясающего яркого аромата. Где она только взяла этих духи?

Когда мы остановились, тяжело дыша, я услышал аплодисменты. Брутцер стоял у края сцены и хлопал в ладоши.

— Ну как? — отдышавшись, спросил я. — Так оставим?

— Оставим так. Переделать не успеем. Жаль только у Жанны не подходящее платье.

— Как это? — недовольно фыркнула она, глаза зло сверкнули. — Ксения сшила такое шикарное.

— Да в этом и проблема, Жаннет, — отозвался Брутцер. — Платьице твоё больше подходит для какой-нибудь роскошной вечеринки, а не для борделя.

— Эдуард, бордели тоже разные бывают, — я усмехнулся. — Знаешь, и роскошные тоже.

— Олег, я вижу, ты у нас большой спец по борделям. Но для этой пьесы, для этой ситуации нужно что-то более вульгарное, пошлое. А тут стиль, блеск. Ну ты понял.

Мы продолжали репетировать, но с каждой новой сценой росла нервозность, я ощущал, что час Х приближается и вот-вот перед нами раскроются врата ада — в зрительный зал придут люди, которые совсем не знают, кто мы, у них не будет снисхождения к нашим ошибкам, накладкам, просчётам. И меня то начинал бить озноб, то бросало в жар. Я не мог отключиться от этих мыслей, потому что постоянно в поле зрения видел ряды бархатных кресел и представлял, что оттуда будут скрещиваться взгляды на нас, таких неумелых, неловких.

До семи ещё оставался час, когда Шмидт подал голос. Он так и сидел на первом ряду, внимательно наблюдая нашу репетицию.

— Герр Туманов, сейчас запускать зрители. Вам надо пока уйти.

Мне хотелось бросить ему: каких ещё зрителей? Ну, придёт с десяток, скорее всего из нашей дипломатического корпуса. Но все равно послушался и скомандовал всем отбой:

— Расходимся, отдыхаем.

Я ушёл вместе со всеми в свою гримёрку, устало стащил пиджак, набросил на вешалку. Опустился на мягкий диванчик, прикрыв глаза. В голове крутились отдельные сцены, реплики, музыка. Словно на фотобумаге в ванночке с проявителем, то проявлялась Ксения, то Жанна. То все заслонял Брутцер, наблюдавший за нашими усилиями.

Когда прозвенел звонок, я медленно встал. Сделал дыхательную зарядку, чтобы успокоить колотящееся сердце, натянул пиджак и посмотрелся в зеркало. Пригладил волосы, и вновь увидел бурые брызги на рубашке, но решил, что это даже очень правильно — будто Мэкхит явился с очередного кровавого убийства.

Я вышел на сцену, увидев Брутцера и остальных ребят.

— Посмотри в зал, — сказал он, сузив хитро глаза.

— А что там такое? — сердце неприятно ёкнуло.

Но я подошёл к занавесу и выглянул в щёлку. Насколько я мог видеть — все ряды партера были заняты. На первых рядах балкона тоже волновалось море зрителей. Они рассматривали программки, которые я так и не удосужился посмотреть, переговаривались — гомон, словно тихое шипенье волн, что накатываются на берег.

И тут я словно прыгнул в ледяную воду: занавес разошёлся и во мне включился словно автомат: все мизансцены выстроились в нужном порядке. И я вышел из-за бархатных тяжёлых складок, и под фонограмму начал петь по-немецки «Балладу Мэкки-ножа»:

Und der Haifisch, der hat Zähne

Und die trägt er im Gesicht

Und Macheath, der hat ein Messer

Doch das Messer sieht man nicht.

Уж не знаю, как это получалось — плохо или хорошо. Главное, понял, что задел зал, разбудил зрителей. Когда закончил петь, услышал аплодисменты. Ободрился и дальше все пошло по накатанной. Я не видел глаз, не слышал дыхание зала, но почему-то ощущал, что удалось захватить внимание этих незнакомых мне людей. Они смеялись там, где нужно, аплодировали. И даже свист не сбивал меня с толку, звучал также доброжелательно.

Единственно, что смущало меня, привлекало ненужное внимание — на сцене я заметил человека, который не был одет в театральный костюм, двигался как-то странно, словно прятался. Но мне не удавалось отвлечься от нашего шоу, ведь я не только играл главную роль. Я — дирижировал всем этим оркестром. Если ощущал, что кто-то из наших артистов сбивается, забыл текст, оказывался рядом и подсказывал. У этого странного гостя я не заметил в руках ни ножа, ни пистолета, так что подумал, что это сбежавший Генка.

Пару раз возникла накладки. Отключилось моё устройство, когда должна была звучать фонограмма «Баллады о приятной жизни». Бросив взгляд на тот уголок, где сидел Брутцер, я понял, что моя хреновина зависла — мигал красный огонёк. Спокойно прошёл рядом, тихо шепнув: «выключи и опять включи». Брутцер услышал и кивнул. А я, сделав несколько танцевальных па, присел за синтезатор, стал наяривать музыку, установив режим рояля.

И когда две соперницы: Полли и Люси вышли исполнить свой дуэт, фонограмма включилась, и я смог свободно вздохнуть. А девочки вдоволь порезвились, перекрикивая друг друга.

И вот пришло время финального аккорда, когда моего героя должны повесить, я ждал этого момента, как избавления. После прощания с Полли, Люси и Дженни, Браун и двое наших ребят, изображавших констеблей, потащили меня на тот край сцены, где мрачно высился Г-образный брус с качающейся петлёй. Я встал на табуретку и исполнил свой прощальный зонг, который, кажется, звучал у меня слишком весело. Занавес опустился, и я спрыгнул с табуретки, собираясь лечь в гроб, который притащили наши ребята. Но тут за спиной услышал шум, негромкий скрип, будто кто-то прыгнул на табуретку, с которой я только, что соскочил.

Я машинально обернулся и замер, увидев фигуру того самого человека, что бродил по сцене неприкаянно. Он как-то театрально подпрыгнул, взвился вверх, полетел в мою сторону. Замах, и в его руке блеснул длинный узкий клинок, похожий на заточку.

То, что этот хмырь целился в меня, не испугало, а разозлило. Какая-то скотина хочет сорвать наше шоу, наш феерический финал⁈

Примечание:

* Я — русский. Я приехал из советской России. Из Советского Союза.

** Гюнтер⁈ Что ты тут делаешь?

*** Гюнтер, я же сказал тебе, репетиция во втором зале!

**** Пошли все вон!

Если понравилась глава, поставьте, пожалуйста, лайк. И автору будет приятно, если оставите отзыв. Это очень вдохновляет на написание новых глав.