Назад в СССР: Классный руководитель, том 4

Глава 19 Признание

— Ну мы непрофессиональные актёры, — стараясь сдержать досаду, сказал я со слабой улыбкой. — С кем имею честь говорить?

— Mein Name ist Manfred Wekwerth. Ich leite das Berliner Ensemble. Знать такой?

— Конечно. Театр, который основал сам Бертольд Брехт.

— Вот. И это плёхо, ваш спектакль здесь. А не в нашем театре. Это надо показать там. Unbedingt.

Я выдохнул облегчённо, но стараясь, чтобы Векверт этого не заметил.

— Мы не доросли до такого уровня, — усмехнулся я.

— Доросли. Я видеть два ваших представления. Вы удивить ваша импровизация. И ваши костюмы, пение. Das ist sehr gut. Это должно быть в театр Брехта. Я работать с ним. Думать, ваш спектакль понравился Брехту. Он ждать от театра именно это. Раскрепощённого отношения. Эксперимента, новизны, свежести. Незастывшая игра. И каждый актёр получать удовольствия от того, что он делает. Вы понимать?

— Это зависит ещё от руководства, которое пригласило нас на фестиваль Брехта.

— Нет проблем, — Векверт махнул рукой. — Декорации, костюмы, перевезти наш театр. Вы будете иметь гримёрная, техника.

— Я не знаю, как вас благодарить, Герр Векверт.

Я поразился, как судьба швыряет меня вверх-вниз. То поднимая на самую вершину, но роняя на самое дно. То вновь вытаскивая за волосы из болота, чтобы водрузить на пьедестал. Эти «качели» не давали мне расслабиться, возгордится собой.

— Значит, договорились, — он подал мне руку. — Завтра вы мочь репетировать наш театр. Потом ваше шоу. Вы бывать наш театр?

Я смотрел много раз спектакли в «Берлинер Ансамбль», но уже после объединения Германии, и этот режиссёр, Векверт, там не работал. Его обвинили в связях со Штази, и он был вынужден подать в отставку.

Пришлось соврать:

— Нет, пока не бывал. Но очень хочу увидеть. Много читал об этом.

Векверт улыбнулся, ему понравились мои слова. И кажется, он не услышал фальши.

Вернулся я в номер отеля в прекрасном расположении духа. Позвонила Эльза, рассыпалась в благодарностях, заставляя меня ощущать себя смущённым. И утром мы встретились в ресторане, и она предложила проехаться кое-куда.

Внизу на парковке нас ждал салатовый «Ситроен» Эльзы, вызывавший у меня неприятные воспоминания, которые я тут же отогнал.

— Ваш концерт пройдёт в Фридрихштадтпаласт, — сказала Эльза, когда я устроился рядом с ней на переднем сидении.

Я на миг потерял дар речи от ее слов. Концерт в знаменитом мюзикл-холле, откуда идут обычно трансляции балета ГДР, невероятного красочного шоу с длинноногими танцовщицами? И я — простой учитель буду там выступать? Я не мог поверить в это. Хотя перед глазами вспыхнул мой сон, где я танцевал с этими девицами с ногами от плеч. Но Эльза сказала таким тоном, словно что-то само собой разумеющееся.

— Может быть, лучше в этом театре Горького выступить. Все-таки привычнее, — пробормотал я.

Мы остановились на светофоре, и Эльза бросила на меня снисходительный взгляд:

— Олег, я поражаюсь. Столько достоинств и такая скромность. Почему?

— Наверно, потому что в детстве все успехи мои — победы в Олимпиадах, отличные оценки воспринимались, как что-то обязательное, а за любые промахи — ругали. Выработалась защитная реакция.

— Надо переучивать себя. Вы очень талантливый человек, у вас отличный голос.

Мы сразу свернули на другую улицу с Карл-Маркс-аллее, и судя по тому, что впереди я увидел роскошное старинное здание, отделанное красным кирпичом — Красную ратушу, ехали мы по Грунерштрассе, свернув как раз на Раутхаусштрассе, где это старинное сооружение и находилось. Проехали по широкому мосту, выехав на Дворцовую площадь, где справа остался массивный параллелепипед Дворца республики. И когда подъехали к очередному мосту через Шпрее, я уже увидел это здание МИД ГДР, белого цвета с фасадом, разделённым алюминиевыми планками на вертикали.

Рядом оказалась закрытая парковка, после проверки пропуска, нас пропустили. Машина съехала куда-то вниз. Оказавшись в длинном помещении с разнокалиберными машинами: легковыми и пикапами. Бетонный «мешок» без окон, потолок поддерживали столбы квадратного сечения. И я когда я вылез из машины сразу ощутил запах тления.

— Вот, Олег, здесь находятся списанные машины нашей дипмиссии. Можете выбрать любую. Это подарок от нас.

— Вы шутите, Эльза? Машина?

Она ничего не ответила, только вытащила бело-бордовую плоскую коробку с крупной надписью Cabinet, вытряхнув сигарету, прикурила от золотистой зажигалки, распространяя еле заметный мятный пряный аромат.

— Выбирайте, Олег.

Я прошёлся мимо ряда, выставленных здесь, и не нашёл ни одного «Трабанта» или «Лады», по большей части «Tatra», «Skoda», румынская «Dacia». Но когда дошёл до конца ряда, просто замер. Ноги приросли к бетонному полу.

Я увидел свою мечту «Форд Мустанг кобра», элегантный фастбэк, чёрный с золотыми полосами на капоте, крыше, багажнике и бортах, воздухозаборник на капоте, спойлер спереди и «утиный хвост» на багажнике, на черной решётке радиатора эмблема готовой к нападению кобры, «жалюзи» на задних боковых окнах.

— Я знала, что вы выберите эту машину, — ко мне подошла Эльза.

— Но это очень дорогая машина, — возразил я.

— Нет. Она списанная. Почти новая, никто не пользовался. Неудобная. Плохо управляемая, салон тесный.

— Но вам же не нужно на дачу возить всю семью.

— Семьи в ГДР большие, Олег. И дачи тоже есть. Хотите попробовать?

Она даже не поинтересовалась, есть ли у меня права. Просто вытащила из своей маленькой сумочки ключи и подала мне.

Когда я сел за руль, ощутил аромат дорогой кожи кресел, увидел «классическую» панель «мустанга» с алюминиевыми накладками, с тонким ободом рулевого колеса, отделанного под дерево. Завёл мотор, услышав невероятно ласкающую слух симфонию звуков, которые специалисты «Форда» подбирали специально для каждой страны с помощью труб разного сечения, клапанов. Случайно увидел об этом передачу, раньше не задумывался о том, почему у каждой тачки свой голос. Сейчас я слышал львиный рык, созданный для удовлетворения амбиций американцев. И внутри меня взорвался фонтан ликования, кажется, я никогда не ощущал себя таким счастливым.

Когда мы выехали по серпантину наверх, на набережную Шпрее, я спросил Эльзу:

— С какой скоростью я могу ехать?

— С любой, — просто ответила она. — Разумеется, насколько позволит ваш инстинкт самосохранения. У этой машины остались дипломатические номера. Нас будут пропускать везде, никто не посмеет остановить, наоборот, будут давать свободу.

И я позволил себе окунуться в вихрь наслаждения безумной скоростью по широченным бульварам Берлина. Рёв мотора рвал монотонность городского шума. Вибрация, проникающая сквозь асфальт, сквозь подошвы ботинок, заставляла дребезжать окна в домах, витрины магазинов, стёкла ближайших кафе. Мотор взвывал на пределе, переходя на октаву выше, когда я выкручивал руль, чтобы вписаться в резкий поворот вокруг Штраусбергер платц. И роскошные здания «сталинского ампира» сливались в единую серо-бежевую стену, смывая «архитектурные излишества».

Мимо пролетали то здания под старину, новодел, то обычные многоэтажки, словно мы через портал переносились с Эльзой в какой-нибудь «спальный» район Москвы. Жалобно тренькал трамвай, который уныло тащился по рельсам. Мы проскакивали мосты через Шпрее, я видел, как в калейдоскопе сменяющиеся ландшафты — то ряды нагих деревьев заслоняли обзор, то элегантно оформленные офисные здания. Везде я замечал великолепное покрытие улиц, лишь изредка нарушаемое паутинкой расходящихся трещинок. Визжали тормоза на резких поворотах или перед светофорами, перед которыми я все-таки останавливался, наблюдая как переключается красный человечек на зелёного, и обратно.

Эльза не говорила ни слова, ни протестовала, лишь расслабленно сидела, откинувшись на спинку. Когда, наконец, мне надоело низко летать по берлинским трассам, я затормозил на площади перед Бранденбургскими воротами, за которыми начинался враждебный западный Берлин. Помолчав, повернул голову к своей спутнице:

— Эльза, и что я должен сделать для вас за все это, что вы сделали для меня?

Сделал акцент на слово «вас», чтобы она поняла, что речь не только о ней.

— Вы думаете, мы хотим сделать вас информатором?

— Эльза, я ведь догадываюсь, что вы — сотрудник «Штази».

Она вновь вытащила из сумочки пачку сигарет «Cabinet», закурила, выражение лица стало отрешённым.

— Да, верно. Нам бы хотелось вас использовать. Когда я увидела ваш спектакль, не думала об этом. Но здесь, когда вы получили такой успех. Вы можете ездить в другие страны.

— В ФРГ?

— И не только. В Болгарию, Румынию. Другие страны. Вы можете ездить туда, как музыкант и учёный. Нам нужны лишь впечатления от людей, с которыми вы будете общаться.

— Вы хотите, чтобы я заводил шашни с секретаршами больших чиновников? Я не буду таким заниматься.

Она метнула в меня такой изумлённый взгляд, что я понял, что ошибся.

— С чего вы взяли⁈ Даже в мыслях не было. Was für ein Unsinn⁈

Я не стал рассказывать о том, что знал об операции «Ромео», которую проводило «Штази», вербуя с помощью красивых мужиков сотрудниц разного рода вражеских организаций. Судя по глазам Эльзы, её удивление было искренним.

— Олег, нам нужны только впечатления.

— Я вам и так об этом могу рассказать. Всем уже надоело строить коммунизм. Советский союз сжирают тяжелейшие проблемы: умирающее сельское хозяйство, нарастающий дефицит самых необходимых товаров и продуктов, за которыми нужно гоняться, переплачивать спекулянтам, или стоять в очередях. Привилегии партийных шишек, которые получают спецпайки, отовариваются в закрытых магазинах, отдыхают в закрытых санаториях. Простых людей все это раздражает. Они хотят перемен. Им надоел шамкающий генсек, о котором сочиняют анекдоты. Если не решить эти проблемы Советский союз рухнет. А если Советский союз перестанет существовать, весь Варшавский договор рассыплется, как карточный домик. Все страны переметнулся на сторону НАТО.

У моей спутницы так широко раскрылись глаза, приоткрылся рот, что я подумал, она в шоке:

— Советский союз перестанет существовать? Как это возможно⁈ Что вы такое говорите⁈

— Эльза, представьте себе ситуацию, что пройдёт, не так много лет, не больше десяти, и к власти в Союзе придут люди, которые возьмут курс на капитализм, на рыночные отношения. Союз развалится на отдельные государства. А Германия, наоборот, воссоединится, берлинскую стену, — я махнул в сторону Бранденбургских ворот — сломают. Восстановят метро, снесут Дворец республики, здание МИДа. И вы потеряете работу.

— Да с чего вы это взяли⁈ — выпалила она, став мгновенно пунцовой. — Откуда у вас такие сведения⁈

— Ну представьте себе, что я на самом деле попаданец из будущего. И знаю, чем все это закончится. Вернулся в молодое тело, чтобы прожить все заново. Но я не знаю, как все изменить…

Эльза вдруг стала серьёзной, сузив глаза, отчеканила:

— Да, мы давно подозревали, что вы — шпион.

Резкий визг тормозов ударил по ушам, рядом с нами остановился закрытый, выкрашенный серой краской фургон. Кто-то с силой распахнул дверь рядом со мной, грубо выдернув меня из машины, потащил туда. Бросил внутрь, и я пролетел рыбкой, ободрав руки и колени на шершавом, составленном из плохо пригнанных металлических панелей полу. Подтянувшись на руках, я уселся на скамейку. Ощущая омерзительный запах рвоты, крови и мочи, будто въевшийся в стены этого «гроба» без окон. Машина сорвалась с места, едва не сбросив меня на пол. Понеслась куда-то. Видимо, выехав за пределы Берлина, поскольку начала подскакивать на кочках, качаться из стороны в сторону.

Мы остановились. И тут же задние двери фургона со стуком распахнулись, и двое дюжих охранников в чёрной форме, с лицами, которые скрывали маски, ворвались внутрь. Схватив меня под руки, бесцеремонно выволокли наружу. Я вяло шевелил ногами, не пытаясь сопротивляться, вырваться, понимая, что это бесполезно. Я будто превратился в тряпичную куклу, без мыслей, без воли. По заасфальтированной дорожке, мы подошли к высокому бетонному забору, сверху которого клубами свернулась колючая проволока. По краям железных ворот, выкрашенных серо-стальной краской, мрачно возвышались вышки с охранниками, вооружёнными автоматами.

Открылась дверь, меня толкнули в спину, и я оказался внутри, увидев мельком высокое здание из серого камня, узкие окна скрывали решётки. У входа нас опять встретили охранники в черной форме, с автоматами наперевес. И я уже начал замерзать, все тело сотрясало крупная дрожь, хотя я не мог понять, из-за того, что я остался в одной рубашке и брюках, или из-за страха неизвестности.

Меня вновь больно толкнули в спину, так что я едва не упал носом в пол. Слева и справа прямой коридор, куда выходили двери с квадратными окошками. И невероятная тишина, которую лишь гулко прерывали шаги моих охранников.

Распахнулась дверь и меня втолкнули в камеру: стены, пол, потолок покрывали толстые резиновые маты. Внизу живота образовался словно провал, скрутило спазмом желудок, волосы зашевелились на голове, когда вспомнил, что такая отделка была в камерах тюрем «Штази», чтобы легче было смывать рвоту, кровь и мочу арестованных после пыток. Но я не сопротивлялся, не кричал, даже не пытался. Лишь ничком упал без сил на маты, и застыл.

С громким скрежетом надо мной сдвинулся люк в потолке, обрушился поток ледяной воды, обжёг словно кипяток. И тут я закричал.

И проснулся.

Рядом увидел стоящего с перекошенным лицом Брутцера в длинных до колен семейных трусах и майке. В руках он держал маленький эмалированный тазик.

Я присел на кровати, встряхнул головой. И пронзил его таким злым взглядом, на какой был способен:

— Ты что обалдел? Зачем ты меня облил, урод⁈ Как я здесь теперь спать буду?

Брутцер, опустился на кровать рядом, безвольно уронив тазик, его грудь тяжело вздымалась. Сглотнул комок в горле, кадык дёрнулся.

— Ты напугал меня, — произнёс он сиплым, чужим голосом. — Стал будить тебя, а ты не слышишь. Дёргаю за плечи, а ты холодный, как мертвец. И как будто и пульса нет. Я думал, что ты умер. Но потом вспомнил, что с тобой уже такое было.

Ничего не ответив, я ушёл в душ, включил горячую воду, ощущая, что внутри меня словно вырос здоровенный сугроб, из-за которого бьёт холодная дрожь, будто электротоком. И я пытаюсь растопить его, но мысли вновь и вновь возвращаются к моему кошмару. Он был невероятно реалистичным. Будто я действительно гонял по улицам Берлина, а потом оказался в тюрьме «Штази». В обычном сне не ощущаешь запахов, звуков, все безмолвно и стерильно. А здесь всё ужасно правдоподобно, хотя сейчас я понимал, что гонять по Берлину мне бы точно никто не позволил.

Когда вышел из душа, Брутцер уже одетый в брюки и рубашку, сидел на кровати.

— Не поеду с тобой больше никуда, — пробурчал он, но в голосе я не заметил злости.

— Поедешь, куда ты денешься, — я похлопал его по плечу.

Натянул брюки, рубашку, причесался.

— Слушай, а если бы ты помер, мы что бы делали? А?

— Ну, если бы я умер, то отменили бы спектакль в «Берлинер Ансамбль», поехали бы на экскурсии по Берлину, Потсдаму, Дрездену. А то мы тут уже несколько дней, а ни в один музей не сходили.

— «Берлинер Ансамбль»? — Брутцер даже подскочил, глаза широко раскрылись. — Ты о чем?

— Я говорил с главрежем этого театра, Манфредом Веквертом. Он сказал, что наш спектакль надо показать в театре Брехта.

— Брешешь! Не может такого быть!

Он подскочил ко мне, вглядываясь в лицо, стараясь понять, шучу я или нет.

— Я с ним вчера говорил после спектакля. Векверт сказал, что мы молодцы, ему понравились наши импровизации, костюмы, музыка. Постановка. В общем, все наши декорации, костюмы туда перевезут. Завтра будем выступать.

— Ни фига себе, — Брутцер упал на свою кровать, разбросав по сторонам руки, и вдруг радостно расхохотался, стуча ладонями по покрывалу. — После такого я сам могу спокойно помереть. И на моем памятнике напишут — он показал спектакль в театре, который основал сам Бертольд Брехт. Нет, это офигеть, Олег!

Настроение у Брутцера явно улучшилось. Он повалился на кровать и стал рассматривать потолок, словно пытался там увидеть сцену «Берлинер Ансамбль». Мерзко затрезвонил телефон, звонила Эльза. Предлагала поговорить в ресторане. У меня вновь засосала под ложечкой, внутри желудок скрутило спазмом, словно я боялся повтора своего реалистичного ночного ужаса.

Эльза сидела за своим обычным столиком, у панорамного окна, откуда били жаркие почти по-весеннему лучи солнца, наполняя радостным светом все помещение. И у меня отлегло от сердца.

— Guten Morgen, — я чуть поклонился, приложил руку Эльзы к своим губам, заставив ее улыбнуться.

— Morgen, садитесь, Олег. Поговорим.

Я отодвинул стул, присел. И тут же рядом оказался официант, выставил передо мной огромную тарелку пышного омлета, посыпанного зеленью, блюдо с белыми колбасками, корзинку с разнообразными булочками, источающими невероятный аромат свежей сдобы. Перед Эльзой я заметил лишь тарелку с салатом, сухариками, и чашечку с какой-то светлой жидкостью, похожей на зелёный чай.

— Тут так кормят, боюсь растолстеть, — сказал я, подцепляя вилкой кусочек омлета, и отправляя в рот.

— Вам это не грозит, Олег. Вот, покажу вам афишу с вашим концертом.

Она взяла со стола свёрнутую трубочку, развернула передо мной. И я увидел на белом фоне красавца-музыканта в белом костюме, с электрогитарой, и только покачал головой.

— Зрители будут разочарованы, когда увидят меня вживую.

— Не будут, — она усмехнулась. — Вы не знаете, как выглядите со стороны.

— Мне надо будет представить комиссии список песен, которые я буду петь?

— Да, — просто сказала она. — Постарайтесь написать тексты, хотя бы несколько куплетов.

— Если бы у меня была пишущая машинка, я бы напечатал.

— О! — Эльза подняла бровь. — Вы печатаете на машинке? Сколько у вас талантов. Мы дадим вам машинку. А это афиша к вашему спектаклю в «Берлинер Ансамбль».

— Уже успели напечатать? — я удивлённо развернул трубочку, увидев красочный рисунок хитро улыбающегося Мэкхита с ножом, виселицу на заднем плане, констебля, и надпись внизу заставила теплом залить душу: «Regie: Oleg Tumanov». — Очень здорово. Я просто вам по гроб жизни обязан, Эльза.

Она промолчала, поставив на стол локти, скрестила пальцы и положила подбородок, изучая меня с улыбкой.

— Олег, а какой вы бы хотели подарок получить от нас?

— Подарок? Никакой, — я расправился с омлетом и принялся за булочки, запивая кофе. — Какую здесь сдобу делают, во рту тает. И кофе варят просто блеск.

— А если серьёзно? Подумайте.

— Я бы хотел купить здесь хороший стационарный телескоп.

— Телескоп? — ее брови взлетели вверх. — А вам есть куда его установить?

— У нас за городом есть радиополе, и там неработающая антенна. Если её демонтировать, туда можно установить телескоп. Я рассказываю ребятам о звёздах, показываю картинки. Но, если бы они смогли увидеть живое небо. Как увидел я в Пулковской обсерватории, сумели бы установить фотоаппаратуру, сделать снимки галактик, созвездий.

— Как вы горячо рассказываете. Вы очень увлечённый человек. Я думаю, этот вопрос мы сможем решить в рамках научного сотрудничества. А для себя? О чем вы мечтаете?

— Не знаю, Эльза. У меня все есть.

— Gut, — она положила свою руку на моё предплечье, сжала мягко. — Если бы вам дали выбрать: мотоцикл или легковая машина. Чтобы вы выбрали?

— Не знаю. Смотря, какой мотоцикл, и какая машина. Если это…

— Не «Трабант», — она перебила меня.

Взяв со стола рядом сумочку, вытащила одну толстую книжку в мягкой обложке, и другую — потоньше. Выложила передо мной.

Я не удержался, взял. И сердце ёкнуло, подскочило до горла, застучала молоточками в висках. На одной я увидел силуэт спортивного мотоцикла с элегантным обтекателем и надпись: «Bedienungsanleitung Motorrad», а в левом углу название: BMW R100RS. На толстой книжице — силуэт спорткара и надпись Audi 100S. Это, конечно, не «Форд мустанг», но даже держать в руках инструкции к этим техническим чудесам было так прекрасно.

— Не знаю, надо в деле посмотреть, — я постарался, чтобы мой голос не дрожал от волнения.

— Прекрасно. Мы поедем на автодром завода «Трабант», и там сможете проверить и мотоцикл, и машину в деле, — она сильнее сжала мне предплечье. — Полиция Берлина невероятно признательна вам, что вы помогли поймать этих угонщиков. За ними десяток трупов. Так что это подарок и от полиции Берлина. Мы съездим на автодром, когда вы напечатаете тексты песен. Вечером будет спектакль в театре Горького, не ваш. А после него ваше выступление. Подберите песни, которые вы сможете исполнить без серьёзных репетиций.