2

Сорок дней траура подошли к концу. На сорок первый день на извилистой горной дороге, ведущей к замку Хамерфел, появился караван путников. Их радушно приняли в замке, поскольку выяснилось, что это прибыл родственник умершей жены герцога. Раскард, чувствуя себя несколько неловко в присутствии образованного и щегольски одетого городского жителя, принял его в Большом Зале, приказав подать вина и легкие закуски.

— Прошу прощения за столь скромное угощение, — сказал он, услужливо предлагая гостю присесть, — но до вчерашнего дня мы носили траур и до сих пор не оправились от утраты.

— Я приехал не ради пирожных и вин, родственник, — произнес Ренато Лейнье, кузен из южных земель, родственник Хастуров. — Ваша скорбь — это скорбь для всей нашей семьи, Аларик был моим родственником. Но я приехал забрать с собой дочь моего родственника — лерони Эрминию.

Ренато посмотрел на герцога. Если он рассчитывал увидеть старого, сломленного обстоятельствами человека, готового вскоре последовать за собственным сыном и передать таким образом Хамерфел в руки пришлых наследников, то он здорово просчитался. Сидевший перед ним мужчина скорее стал сильнее, замкнувшись в гневе и гордости. Это был дееспособный полководец, уже на протяжении многих лет командовавший войсками Хамерфела. Любой, даже самый малый его жест, любое сказанное им слово излучали энергию; Раскард Хамерфел не был молод, но и не походил на старую развалину.

— Почему вы решили забрать Эрминию именно сейчас? — спросил герцог, чувствуя, что вопрос этот мучает его, как заноза. — Она прекрасно себя чувствует в моем доме. Это ее дом. Она последнее, что хранит для меня память о сыне. Я предпочел бы ввести ее в свою семью на правах дочери.

— Это невозможно, — ответил Ренато. — Она больше не ребенок, а девушка на выданье. Ей скоро исполнится двадцать, а вы не настолько стары, чтобы быть при ней нянькой. — До этого самого момента он действительно полагал, что Раскард уже достаточно стар, чтобы не компрометировать жившую у него молодую девушку. — Ваше проживание под одной крышей грозит скандалом.

— Воистину нет ничего более зловредного, чем добропорядочный мужчина, если только это не добропорядочная женщина, — с негодованием ответил Раскард, лицо его пылало гневом. При всей справедливости этой поговорки раньше он никогда не задумывался над ее смыслом. — Она с детства была подругой моего сына, и за все годы, прожитые здесь, у ней не было недостатка ни в няньках, ни в дуэньях, ни в подружках, ни в гувернантках. Они могут вам подтвердить, что за это время мы и двух раз не оставались наедине, за исключением того дня, когда она доставила мне трагические известия о смерти моего сына, а с тех пор, можете поверить, наши головы были заняты совершенно другим.

— Я и не сомневаюсь, что все было именно так, — вкрадчиво произнес Ренато, — но даже в этом случае — Эрминия достигла брачного возраста, а пока она живет в вашем доме, соблюдая девичество, ей трудно найти мужа, равного ей по положению; или же вы хотите унизить ее, выдав замуж за какого-нибудь худородного приятеля или слугу?

— Ничего подобного, — резко возразил герцог. — Я собирался выдать ее замуж за собственного сына, если бы ему довелось прожить чуть больше.

Наступило неловкое, а для герцога — даже горькое, молчание. Но Ренато не сдавался.

— О, если б это было уже свершившимся фактом! Но при всем моем уважении к вашему сыну, теперь она не может выйти замуж за мертвого. Вот поэтому ей следует возвратиться в семью.

Раскард почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы, но он был слишком горд, чтобы показать это. Не в силах долее скрывать глубокое горе, он перевел взгляд на стены, на которых было развешано оружие.

— Теперь я остался совсем один. Дом Сторнов может праздновать триумф, ибо во всей Сотне Царств, кроме меня, нет больше ни мужчины, ни женщины, в ком текла бы кровь Хамерфелов.

— Но вы еще не старый человек, — возразил Ренато, стараясь попасть в тон ужасному одиночеству, сквозившему в голосе Раскарда. — Вы можете жениться и народить дюжину наследников.

Герцог знал, что слова Ренато были правдой, хоть это и разрывало его сердце. Взять в дом чужую женщину и ждать рождения детей, ждать, когда они повзрослеют, все время рискуя их потерять в результате непрекращающейся кровавой междоусобицы… Нет, возможно, для чего-то он еще не стар, но для этого стар определенно.

Да, но что оставалось делать? Позволить Сторнам торжествовать, зная, что, когда они вслед за сыном убьют и его самого, не останется никого, кто смог бы отомстить за его смерть… знать, что и сам Хамерфел перейдет в руки Сторнов и во всей Сотне Царств не останется ни одного представителя рода Хамерфелов?

— Да, жениться мне необходимо, — произнес он, переживая момент безнадежного отчаяния. — Какой брачный выкуп вы хотите за Эрминию?

Эти слова шокировали Ренато.

— Я вовсе не это имел в виду, мой господин. Эрминия вам не ровня, она — простая лерони в вашем доме. Это невозможно.

— Если я собирался женить на ней своего сына, то как смеете вы заявлять, что она мне неровня? Если бы я ее презирал, то мысль о подобном браке никогда бы мне и в голову не пришла, — настаивал Раскард.

— Но, мой господин…

— Эрминия в том возрасте, когда уже может рожать детей, а у меня нет оснований подозревать ее в нецеломудрии. Однажды я уже женился в расчете на союзников, которых могло дать мне благородное родство, и где они теперь, когда сын мой мертв? Вот поэтому сейчас мне нужна лишь здоровая молодая женщина, а к Эрминии я привык, как к подруге моего сына. Она мне подходит гораздо больше, чем кто бы то ни было, к тому же мне не придется привыкать к прихотям нового человека в доме. Назовите цену выкупа, я дам ее родителям все, что нужно, согласно нашим обычаям.

Ренато смотрел на него почти в испуге. Он понимал, что не может отказать Раскарду, не нажив себе смертельного врага. Герцогство Хамерфел было маленьким, но Ренато понимал, насколько оно сильно, герцоги Хамерфел правили этими землями уже на протяжении многих лет.

Ему оставалось только тянуть время в надежде, что старый герцог откажется от своего каприза, столкнувшись с практическими трудностями.

— Ну, хорошо, — медленно произнес Ренато, — если вы того хотите, мой господин, я пошлю письмо ее опекунам, в котором попрошу их согласия на брак с вами. Но могут возникнуть трудности: как бы не оказалось, что ее с кем-нибудь обручили ребенком, или еще что-нибудь в этом роде.

— Ее опекуны? Почему не родители?

— Эрминия — сирота, и именно поэтому, когда ваша последняя жена — моя кузина Эллендара — захотела, чтобы рядом с малышом Алариком находился кто-то родственной с ним крови, была прислана Эрминия, ибо она как раз нуждалась в крове. Вы наверняка помните, мой господин, что Эллендара была лерони из Арилинна, и хотела обучить этому искусству Эрминию, поскольку своей дочери у нее не было.

— Я не вижу здесь никаких трудностей, раз ее не ждут любящие родители, — заметил герцог. — С ее рождением связана какая-нибудь тайна или скандал?

— Нет, ни в коем случае; ее матерью была моя сестра Лорна, а отцом — мой близкий друг, телохранитель Хастура Даррен Тьялл. Сестру с Тьяллом обручили, когда им было около двенадцати лет, и когда Даррена убили на границе, она была вне себя от горя. Очень скоро мы узнали, что она носит ребенка от Тьялла. Эрминия родилась на руках моей жены, и та очень ее любила; только поэтому Эллендара с такой радостью приняла девочку здесь, в вашем доме.

— Значит, она — ваша племянница, — подытожил Раскард. — Ее мать жива?

— Нет. Лорна пережила своего жениха меньше, чем на год.

— Тогда, похоже, вы одновременно — и ее опекун и ближайший родственник, а все разговоры о получении «согласия со стороны» — лишь уловка, чтобы отсрочить удовлетворение моей просьбы, — произнес Раскард, гневно поднимаясь из кресла. — Какие у вас возражения против того, чтобы Эрминия стала моей женой, если их не было, когда я женился на вашей кузине?

— Скажу откровенно, — произнес Ренато несколько сконфуженно. — Ваша кровная вражда со Сторном разрослась из костра в лесной пожар; она и раньше была мне не по душе, но сейчас не нравится гораздо сильнее. Я больше не могу добровольно отдавать своих ближайших родственниц замуж в клан, который так погряз в кровавых разборках. — Он заметил, как Раскард стиснул челюсти, и продолжил: — Мне известно, что происходит здесь, у вас в горах. И меня терзает мысль, что Эллендара невольно приняла участие в кровной вражде, поэтому я не хочу, чтобы в нее был втянут еще кто-либо из членов моей семьи. Пока Эрминия была в вашем доме всего лишь гостьей, я убеждал себя, что все это меня не касается, но брак — совсем другое дело. Более того, племянница слишком молода для вас. И мне было бы тяжело видеть, как девушка выходит замуж за человека, который ей в отцы годится… Но пусть она сама решит, хочет ли этого. Я препятствовать не буду. Хотя заявляю, что предпочел бы отдать ее в дом, не столь увязший в кровной вражде.

— Тогда позови ее и спроси сам, — предложил герцог Раскард.

— Но только не в вашем присутствии, — продолжал упорствовать Ренато. — Она может побояться признаться в присутствии своего друга и покровителя, что желает покинуть его.

— Как угодно, — произнес герцог и позвал слугу: — Спроси дамиселу, не будет ли она так любезна принять своего родственника в оранжерее.

Глаза Ренато были холодны как лед, когда он вышел из полутемного зала вслед за слугой, думая, что едва ли молоденькая девушка хотела выйти замуж за стареющего, желчного мужчину. Он был уверен: юная родственница обрадуется, когда узнает, что он приехал забрать ее отсюда.

Раскард проводил взглядом Эрминию, прошедшую по коридору к оранжерее, чтобы встретиться там с домом[10] Ренато. Взор его в этот момент смягчился. Впервые в жизни он посмотрел на нее как на желанную женщину, а не на подругу сына по детским играм. Прежде он думал о женитьбе точно о досадной необходимости, теперь же впервые осознал, что она может иметь и свои приятные стороны.

Через некоторое время оба вошли в большой зал. Ренато злобно хмурился, в то время как на щеках Эрминии играл румянец, и легкая улыбка, которую она бросила Раскарду из-за спины родича, наполнила сердце герцога теплом от того, что его предложение, судя по всему, принято.

Тогда он очень мягко спросил:

— Хочешь ли ты стать моей женой, Эрминия?

— Девчонка еще глупа, — проскрипел Ренато. — Я говорил, что найду ей более подходящего мужа.

Эрминия улыбнулась и сказала:

— Почему вы думаете, что сумеете найти человека, который будет для меня лучшим мужем, родственник?

Она приветливо улыбнулась Раскарду, и тот впервые, с тех пор как увидел через звездный камень мертвенное лицо сына, почувствовал, что сквозь холод, которым была объята его душа, пробился луч света.

Он взял девушку за руку и нежно произнес:

— Если ты станешь моей женой, чиа, я постараюсь сделать тебя счастливой.

— Я знаю, — ответила та, возвращая ему легкое пожатие.

— Эрминия, у тебя есть лучший выбор, — вмешался Ренато, изо всех сил пытаясь вновь обрести спокойствие. — Ты действительно хочешь выйти замуж за этого старика? Он старше, чем был бы сейчас твой отец, он старше меня. Неужели тебе это нужно? Подумай, девочка! — почти выкрикнул он. — Тебе дана такая свобода, о которой редкая девушка может даже мечтать! Никто не требует, чтобы ты вышла замуж обязательно здесь, в Хамерфеле.

Эрминия взяла герцога под руку.

— Дядя Ренато, это тоже моя семья и мой дом, — сказала она. — Я выросла здесь и не хочу покидать это место, чтобы вернуться к родственникам, которые сейчас для меня — чужие люди.

— Ты глупа, Эрминия, — возразил Ренато. — Ты хочешь, чтобы твои дети тоже погибли в этой безумной междоусобице?

Эти слова, кажется, несколько отрезвили ее.

— Сказать по правде, я бы лучше жила в мире, да и кто из нас предпочел бы иное, будь у него выбор?

И тогда герцог, на какое-то мгновение объятый более сильным, чем даже его собственная гордость, чувством, произнес:

— Я предложу мир лорду Сторну.

Эрминия, нахмурясь, потупила взор и сказала:

— Да, я жажду мира. Но ведь это лорд Сторн отказался вернуть хотя бы тело вашего сына; я не хочу видеть ни того, как вы будете унижаться перед ним, мой будущий муж, ни того, как вы подпишете унизительный мир на его условиях.

— Тогда — выберем среднее, — произнес Раскард. — Я пошлю к нему посольство с просьбой вернуть тело моего сына, чтобы достойно его похоронить, и, если он это сделает, мы заключим мир, если же он откажется, тогда между нами — война навек.

— Навек? — переспросила Эрминия, как бы очнувшись, но потом вздохнула и добавила: — Да будет так. Мы достойно примем любой его ответ.

Ренато взвыл:

— Теперь я вижу, что передо мной два безнадежных глупца. Если бы вы действительно хотели мира, вы бы как-нибудь перешагнули через свою дурацкую спесь, из-за которой пропадут в конце концов и Сторн, и Хамерфел, а в их развалинах будут кричать лишь вороны да прятаться бандиты!

У Раскарда по спине пробежали мурашки, ибо слова Ренато звучали как пророчество, и на какой-то момент, пока он рассеянно смотрел в потолок, ему действительно привиделись заброшенные руины, некогда бывшие твердыней Хамерфелов.

Ренато не унимался:

— Неужели вы действительно не можете побороть эту чертову гордость?

Тогда Эрминия выступила вперед и с плохо скрытым раздражением произнесла:

— Почему унять гордость должен именно мой муж? — В ее голосе явственно слышались гневные нотки. — Почему не Сторн, раз уж он празднует сейчас победу, полностью истребив клан моего мужа? Разве не привилегия победителя — проявить великодушие?

— Возможно, ты и права, — ответил Ренато, — но правотой не положишь конец междоусобице. Один из вас должен поступиться гордостью.

— Возможно, — согласился Раскард, — но почему именно я?

Ренато лишь пожал плечами и отошел к окну. Махнув рукой и как бы отстраняясь от всего этого, он сказал:

— Эрминия, ты выбрала свою участь, и самое ценное, что у тебя есть, это мое разрешение на этот брак. Бери ее, родич, вы стоите один другого, и это, возможно, принесет вам счастье.

Сухо улыбнувшись, Раскард произнес:

— Можно считать это благословением?

— Хоть благословением, хоть проклятьем, хоть чертом лысым — как вам угодно, — огрызнулся Ренато и бесцеремонно вышел из комнаты.

Раскард обнял Эрминию и расхохотался.

— Он так разозлился, что забыл о брачном выкупе. Боюсь, что теперь, когда мы поженимся, ты станешь чужой своей родне, Эрминия.

Она улыбнулась в ответ и произнесла:

— Такую родню лучше иметь чужой, чем ближней, по крайней мере, это избавит нас от неприятных семейных визитов.

— Поэтому он пробудет у нас до свадьбы, а потом пусть убирается куда хочет, хоть к черту, если только Зандру его к себе пустит. Пусть дьяволу будет с ним интересней, чем нам.

Загрузка...