Наемники. Книга 2 (СИ)

Глава 8

— Жорж! — Жан Клод Кавеньяк, барон де Лонгей, от неожиданности едва не свалился со стула, когда дверь отворилась и на пороге замер Жорж-Луи Леклерк, граф де Бюффон, которого они похоронили ещё две недели назад. — Жорж! — повторил он, восторженно пожимая крепко руку товарищу. — Как вам удалось сбежать от проклятых дикарей и сохранить скальп? Вы один?

— Нас трое, — проговорил Леклерк, вытирая пот со лба и протискиваясь в узкую дверь. — Но как нам удалось спастись, я до сих пор не понимаю.

— Мне сообщили, вас было четверо.

— Да, но Луи Мишель остался лежать на поле брани.

— Бедный маркиз! — всплеснул барон руками. — Но прошу вас, граф, присаживайтесь, — он указал на длинную деревянную скамью. — Присаживайтесь и расскажите, расскажите, что с вами произошло после того, как вы попали в плен к ирокезам.

— Жан, то, что я могу рассказать вам, это не для ушей солдат и сержантов. Вы уверены, что нас больше никто не услышит?

Барон с удивлением уставился на графа и несколько мгновений молча созерцал его, потом поднялся и неслышной поступью прошёлся по комнате, выглянул наружу и, плотно прикрыв дверь, развернулся к Леклерку:

— Уверяю, все уже ложатся спать, кроме постов, разумеется. Нас никто не услышит. Хотите чаю?

Граф кивнул и, облокотившись на бревенчатую стену, закинул ногу на ногу, как привык это делать в салоне госпожи де Лессер.

Он вспомнил её белоснежную кожу, нежный взгляд, который она бросала на него всякий раз при его появлении, и тяжело перевёл дыхание, ещё раз подумав, за каким лешим он отправился в Новый Свет. В конце концов, он уже три года как назначен главой парижского Королевского сада, не без помощи господина Жана-Фредерика Фелипо, первого графа Морепа, конечно. Но неужели в Европе мало деревьев, чтобы он отправился к дикарям?

Поразмыслив немного, Жорж-Луи снова тяжело вздохнул. Увы, его покровитель попросил Академию наук произвести исследования древесины для строительства новых кораблей и под это выпросил у Людовика XIV 27 миллионов ливров — неслыханная сумма. Приходилось подчиняться, но как же хотелось всё бросить и вернуться в Париж! Нет, эти лесные дебри, чащи, дикари — это не его. Обещали помощь, защиту, и что, если бы не эта, как её все называли, «Пума», ещё неизвестно чем закончилось бы его путешествие. Хотя Луи-Мишелю это не помогло, но он сам виноват: бросился на неё с ножом, а если бы убил? Кто бы их отпустил? Индейцы? Нет, только благодаря этой женщине он, граф де Бюффон, сидит в гарнизоне под защитой солдат и пушек. Но какая женщина! Он снова вспомнил её невероятную стойку на руках и откровенно нагое тело в наряде, словно амазонка, как их описывал Плутарх. Единственное отличие: у неё не была выжжена правая грудь для удобства стрельбы из лука. Да и зачем, если она стреляет ногами лучше, чем индейцы руками? Это был словно невероятный сон.

— Сам завариваю, — перебил его мысли барон, ставя на стол высокую чашу. — Попробуйте, успокаивает. Я пока не выпью и уснуть не могу. И с молоком, удалось привезти несколько коз. Вы ведь помните, это напиток всего двора, и Король, поговаривали, выпивал огромное количество этого чая.

— Ну, потому во дворе чай и пили: полное подражание королевской власти, развлечение аристократии.

— Правильно, — согласился барон, шумно отхлёбывая из своей чаши горячий напиток. Потом достал трубку, табак и принялся её набивать. — Ну, милый граф, я жду вашего невероятного рассказа.

— Вот это точно, невероятного, — согласно кивнул Леклерк. — Лучшего названия не дать.

Граф снова впал в задумчивость, вспомнил Пуму, так ошеломившую его, и произнёс:

— Я, пожалуй, не буду пересказывать, как мы оказались в плену, наверняка вам это уже доложили.

— О, да, но всё же хотелось услышать из первых уст, — закивал барон, отставляя в сторону пустую чашу.

— Полно, в этом не было ничего тривиального, что могло бы иметь какое-либо отличие от подобных происшествий. Гораздо интереснее то, что произошло потом. Вы же знаете, любой белый, оказавшийся в руках краснокожих, подвергается пыткам. Правда, сначала они делают вид, что судят его поступки, курят трубку, совещаются, однако всё едино: все заканчивают свой путь у столба или сосны. Так было и с нами. Сначала нас привязали в стороне от их стойбища, но утром второго дня меня привели к костру, у которого расположились индейцы. Мне сообщили, что я первым встану у столба пыток и что могу готовиться, меня позовут. Чем заканчиваются пытки, я прекрасно знаю, просветили солдаты, да и не только они. Здесь, пожалуй, только и разговоры что про дикарей да про пытки и снятые скальпы. Я вообще не понимаю, зачем солдатам нужна эта бесполезная муштра, маршировка, построения. Вы думаете, сюда приедет король? Единственное, что им нужно, — это учиться стрелять. Они не в состоянии попасть в мишень с пятидесяти ярдов. Индейцы и те уже стреляют гораздо лучше.

— Я согласен, полностью разделяю ваше мнение, милый граф, вот только наше правительство не уделяет стрельбам должного внимания, и союзным племенам отдают гораздо больше пороха и пуль, чем гарнизону. Обосновывают это тем, что мы всегда на месте, под защитой крепости, а они в лесу и в опасности. Укоряют, что мы гораздо меньше воюем, чем наши краснокожие друзья, в чём я лично сомневаюсь. И к тому же доставлять сюда грузы — весьма сложное и опасное дело. К примеру, недавно украли обоз, который вёз груз нашим союзникам, абенакам. И никто, слышите, никто не побеспокоился о его поиске. Вот и получается, что ни кампания — полный кавардак.

Леклерк вспомнил, сколько выделено денег на его миссию, и замолчал. Действительно, как можно упрекать солдат за неумение вести бой в лесу? И, махнув рукой, он продолжил своё повествование:

— Внезапно индейцы племени разразились восклицаниями, и, глянув на поляну, я увидел четырёх человек. Трое белых, и, как потом выяснилось, четвёртой спутницей была дочь вождя. Но меня заинтересовали белые. Они все трое были в одинаковых плащах, а когда сняли плащи, я удивился ещё больше. Все трое были одинаково одеты. Такая грязно-зелёная одежда… Ничего подобного не видел. Они буквально сливались с местностью, и периодически, чтобы их разглядеть, нужно было напрячь зрение. Я не знаю, о чём они говорили, далеко стояли, да и не до этого мне было. Ждал, когда привяжут к столбу. Трое незнакомцев, по-видимому, были дорогими гостями: им выделили вигвам прямо в центре племени, а когда они вышли наружу, я едва не был шокирован. Одной из них была молодая женщина.

— Женщина? — воскликнул барон. — Вы сказали, женщина?

— Именно. Думаю, не старше двадцати пяти. Потом услышал, как её назвал вождь: «Пума». И кстати, мужчины пришли в лагерь с мушкетами, а женщина — с луком.

— Пума, с луком, — восторженно произнёс его собеседник. — Надеюсь, она не дурна?

— Не дурна? — Леклерк рассмеялся. — Она обворожительна.

— Обворожительна, — барон причмокнул. — А зачем эти трое прибыли к индейцам?

— Отвечу вам честно, — я так и не понял. — Однако про меня словно все забыли. Я сидел на пне среди индейцев, и на меня никто совершенно не обращал внимания. Ни о какой пытке не было и речи, словно меня вовсе не существовало. Все были заняты предстоящими состязаниями.

— Состязаниями? — барон закашлялся. — Вы сказали, состязаниями?

— Да. И из отрывочных фраз я понял, что лучшие воины племени, они же молодые вожди, проведут состязания, и будет выбран самый достойный, в вигвам которого войдёт Пума.

— Что вы говорите! Первый раз слышу о таком обычае у индейцев. И вы говорите, она белая женщина?

— Белая. Сначала я подумал, что она мулатка, но потом понял: белая.

— А может, всё же ошиблись? Зачем белой женщине устраивать такие игры с краснокожими? — барон, задумчиво глядя в окно на залив, снова, словно обращаясь к самому себе, спросил: — Зачем белой женщине нужны эти состязания?

— Да нет, мне было ясно: она не желает быть женой индейца, но согласилась на ритуал, может, чтобы не обидеть краснокожих. Мне показалось, что этим белым что-то очень нужно от индейцев, вот и они согласились.

— Но ведь после состязаний ей бы пришлось занять место в вигваме одного из дикарей. Очень, очень интересно. Но вы так и не узнали, что этим странным типам понадобилось от индейцев?

— К превеликому сожалению.

— Ну хорошо, я всё понял: вы воспользовались суматохой, развязали товарищей и бежали, — барон величественно кивнул, — вы поступили как герой.

— Нет, — граф покачал головой, — не совсем так. Ведь я оказался среди дикарей, и уйти у меня бы не получилось. Тем более мои товарищи были связаны и под охраной, а одному бежать я бы так никогда не поступил. В общем, они соорудили что-то наподобие мишени и, взяв луки, отсчитали десять шагов, после чего, бахвалясь на каждом шагу, начали кривляться, прежде чем отправить стрелу в цель. Потом кидали нож, боролись. В итоге победил самый высокий из индейцев, крепкий и, наверное, хорош собой, но по их размалёванным лицам разве можно что-то определить? Думаю, любая девушка из племени с удовольствием стала бы его женой. Племя громко гудело, победитель махал над головой луком, и тут поднялся Молимо, старший вождь, и в наступившей тишине он что-то долго говорил. Недалеко от меня находилась его дочь, которая пришла с незнакомцами и теперь сидела рядом с ними и переводила слова отца на английский.

— Значит, всё-таки англичане, — словно констатировал барон.

— Не факт, совсем не факт. Я разговаривал с Пумой, и, если бы встреча произошла где-нибудь во Франции, я бы принял её за француженку. Более того, по разговору сразу понятно: она умна и образованна.

— Красива, умна, образованна, — барон с удивлением развёл руки в стороны, — да, много бы я дал, чтобы узнать, что англичанам нужно от мингов. Но даже это делает ваше сообщение бесценным. А как на самом деле зовут Пуму? Раз она белая, у неё должно быть имя соответствующее.

— Увы, другого имени я не услышал. Все, даже те, с кем она пришла, обращались к ней именно так.

— Жаль, хотелось бы узнать, кто она такая. Так что вам удалось разобрать в словах дочери вождя? Вы ведь что-то подслушали?

— Что-то да, вождь поздравил победителя, рассказал о его родителях, о боевом пути молодого вождя. Потом спросил у Пумы, согласна ли она, что состязание было честным. Она согласилась, что бой был честным, и тут же отказалась стать женой победителя. Насколько я понял, отказать она не может, вернее, может, но тогда должна показать свою сноровку и пустить стрелу лучше, чем это сделал победитель. И вот теперь, Жан, я подошёл к своей невероятной истории. И хочу заметить: мне её никто не рассказывал, я это увидел собственными глазами и до сих пор не верю в произошедшее.

— Граф, вы меня заинтриговали, я уже и забыл это чувство настоящего предвкушения. Уверен, ваш рассказ сразит меня наповал.

«Он уверен, — подумал Леклерк, — он уверен, он даже не представляет, как это его сразит», — а вслух произнёс:

— Девушка постояла минуту около мишени, словно о чём-то размышляя, а потом решительно сняла её с дерева и положила на землю. Индейцы издали неопределённый возглас, как я понял, радости, что она согласна. Но она отрицательно помотала головой и, повернувшись к своим друзьям, подозвала одного из них. Они о чём-то негромко поговорили, и мужчина встал вплотную к дереву, а девушка, достав из кармана яблоко, водрузила ему на голову.

— Невероятно! — громко вскрикнул барон. — И он согласился, чтобы яблоко стало мишенью для её стрелы с десяти шагов?

— С пятнадцати. Она отошла ещё дальше. Хотя мне и показалось, что мужчина не одобрил её идею, однако он безропотно остался неподвижно стоять, — подтвердил граф.

— Ещё бы одобрить! Нет, в мире нет такого лучника, чтобы я согласился на подобное, — барон задумался, словно перебирая в уме всех своих знакомых. — Вот взять бы хоть лейтенанта Родбери, что служил в нашем полку. Как он стрелял из лука! На лету чайку мог сбить, однако и он промахивался. Из лука тяжело прицелиться точно, и любой порыв ветра может легко изменить движение пущенной стрелы, или лучник не так натянет тетиву, как нужно. Нет, это совершенно неоправданный риск.

— Согласен, вполне с вами согласен, Жан, — охотно кивнул Леклерк, — но то, что произошло дальше, меня буквально околдовало. Индейцы громко обсуждали это событие, но они говорили на своей тарабарщине, никто не переводил, и о чём они болтали, я не знаю, хотя нетрудно было догадаться. Потом мужчина развёл руки в разные стороны, вот так, — Леклерк продемонстрировал, — видимо, по просьбе своей подруги, и девушка пошла к пню, высотой не более двух футов, и, остановившись около него, что-то сказала. Индейцы кивнули и отодвинулись шагов на пять ближе к сосне, около которой стояла живая мишень, и замерли в ожидании. И тут девушка разделась.

— Что вы говорите? — барон даже привстал со своего места, — Разделась? Совсем? А для чего она это сделала?

— Для чего? — Леклерк задумался. Действительно, он это тоже не мог понять, но сейчас, вспомнив всю сцену, догадался, — Я думаю, одежда бы сковала её движения, и она могла бы промахнуться. Но она не полностью разделась. В смысле, не в полном понимании этого. На ней осталось не более трёх дюймов прозрачной ткани, хотя они полностью облегали все пикантные места, и перевязь, которая закрывала её грудь. Но какая это была перевязь! Скажу сразу, я никогда не видел более непонятной одежды, индейцы даже слова не проронили, зато женщины зашушукались. И знаете, Жан, я скажу больше. Она в этом маленьком полупрозрачном наряде была восхитительно хороша. Полностью обнажённая женщина никогда не будет так соблазнительна и желанна, как та, в которой осталась загадка.

Барон поёрзал на стуле и, шумно выдохнув, видимо, пытаясь представить подобное зрелище, молча взялся раскуривать трубку.

— А потом девушка положила обе ладони на пень и, — Леклерк на мгновение умолк, решая, как лучше объяснить увиденное, — вы видели, как это делают уличные акробаты, циркачи, я имею в виду, как они встают на руки, подняв ноги вверх? — и, взглянув на ошеломлённого барона, продолжил, — Я видел и не раз. Они это делают очень быстро для того, чтобы поймать равновесие, и при этом ногами двигают в разные стороны. Девушка оторвала ноги от земли очень медленно. Было видно, удерживать равновесие ей легко, она будто проделывает это каждый день. Она не торопилась, поднимая ноги всё выше и выше, пока они не оказались на самом верху.

— Она акробатка или циркачка? — удивлённо спросил барон, выдыхая клубы дыма. — И решила выступить перед дикарями? Просто не укладывается в голове.

— Я сначала тоже так подумал, — признался граф, — но в этот момент индейцы издали возглас, и я увидел, что пальцами левой ноги она сжимает лук, а правая нога чуть согнута, и ею она удерживает стрелу с тетивой.

Барон, словно лягушка, выпучил свои рыбьи глаза и поднялся на ноги, уставившись на Леклерка.

— Но это невозможно, Жорж, это никак невозможно! Если тетиву со стрелой и можно зажать пальцами ног, то лук слишком толст для этого. Вы понимаете, это невозможно!

— Я не могу объяснить некоторые вещи, которые происходят в жизни человека, но я могу рассказать то, что видел собственными глазами, — невозмутимо продолжил Леклерк.

— Но вы сами подумайте, попробуйте! У нас в гарнизоне есть несколько штук, некоторые офицеры любят пострелять, даже устраивали своего рода состязания. Конечно, до краснокожих им далеко, но я вам точно заявляю: это невозможно! — не унимался барон.

— Может быть, лук был тоньше или она подогнула один палец, этого я не скажу, — Леклерк невозмутимо пожал плечами. — Но по сравнению с дальнейшим, я вам честно признаюсь, это был просто пустячок. — Довольный произведённым эффектом, граф продолжил: — Девушка стала опускать тело назад и в то же время, чтобы сохранить равновесие, её ноги наклонились вперёд. Был момент, когда я подумал, что её спина сейчас сломается, так сильно она прогнулась. Потом она подняла голову и замерла. В этот момент стрела оказалась направленной на её друга, стоявшего у сосны. Я глянул на индейцев и увидел, как они вытянули шеи. Ни одного возгласа, просто оглушительная тишина. И тут правая нога девушки начала оттягивать тетиву, опять замерла на мгновение, и в тишине прозвучало как удар хлыстом. Я не один раз слышал о том, что индейцы — народ невозмутимый и сдержанный, но то, что произошло в следующее мгновение, поколебало моё мнение. Мне показалось, что я сейчас оглохну от их дикого крика. С каким-то ужасом я перевёл взгляд на сосну и увидел мишень. Вернее, то, что от неё осталось. Стрела была в дереве на полдюйма выше головы добровольного помощника, а половинки яблока, разрезанные стрелой как ножом, лежали в его вытянутых руках!

Барон беспомощно опустился на стул и несколько минут молча смотрел на своего собеседника, пока тот, достав трубку, медленно стал набивать её табаком.

— Граф, — наконец проговорил он, уже немного успокоенный, — признайтесь, вы меня разыгрываете. Вы пишете книгу о своих приключениях и решили сделать меня первым слушателем. Признаюсь, вы меня едва не провели, и я готов был поверить, но выпустить ногами стрелу из лука точно в цель… Граф, я даю вам голову на отсечение: ни один читатель в это не поверит, даже самый неискушённый. Что говорить об офицерах форта, которые тренируются стрелять из лука каждый день!

— Ничуть, — проговорил Леклерк, — я не пишу книгу и рассказал вам истинную правду. Только то, что видели мои глаза. Или вы желаете поставить мои слова под сомнение?

— Нет, нет, — тут же отреагировал барон, вдруг понимая, что дело может повернуться в весьма неприятную сторону, — но представьте себе другое. Представьте, что вы последний месяц никуда не выезжали из гарнизона, пили с офицерами за здоровье Его Величества, и с вами ровным счётом ничего не происходило. Представили?

Леклерк помолчал минуту, потом нехотя буркнул:

— Представил.

— А теперь представьте себе, что из индейского плена бежал ваш соотечественник, не вы — вы ведь были тут и пили с офицерами. Представили?

— Представил, — повторил Леклерк, пытаясь понять, чего добивается барон.

— И вот он рассказывает вам эту историю. Признайтесь себе, милый граф, вы бы ему поверили? Признайтесь, Жан, только честно: вы что-то добавили для красного словца?

Леклерк открыл было рот, чтобы ответить, и вдруг вспомнил, что и тогда, и сейчас никак не мог поверить, что такое возможно. И это он, который видел всё собственными глазами! Что говорить про барона? Действительно, он прав: никто не поверит, и потому рассказывать об этом не стоит. А с другой стороны, эта история через неделю или две всё равно достигнет гарнизона. Такое не утаишь, индейцы разнесут по всей границе, вот тогда барон сам захочет узнать все подробности, даже тех, которых не было.

Леклерк спрятал трубку, поднялся и, словно разговаривая сам с собой, произнёс:

— Ну что ж, подождём, покуда эта история появится из других уст, — и он шагнул к двери.

— Жан, — удивлённо воскликнул барон, — вы уходите? Но ведь вы обещали рассказать, как вам удалось сбежать от дикарей.

— Мы не убегали от индейцев, — усмехнулся Леклерк, — но вы в эту историю тем более не поверите: нас отпустили.

— Как отпустили? Индейцы вас отпустили, не потребовав ничего взамен?

— Нам предложили убить её, эту девушку, Пуму, и, если мы это сделаем, вождь мохоков пообещал нас отпустить.