МИРЫ ЭСПЕРОВ

ОДИННАДЦАТАЯ ЗАПОВЕДЬ

— ХОЧУ ВАМ НАПОМНИТЬ еще раз, — извиняющимся тоном сказал учтивый диктор, — что голосование по поводу смешанных браков будет проведено одновременно по всей Галактике в пятницу…

— Кто же может забыть? — недоверчиво пробормотал Джерри, ждущий в гостиной Вин. — Интересно, кто-нибудь может об этом забыть?

— Что ты сказал, Джерри? — крикнула из спальни Вин.

— Ничего, милая.

— Ну, тогда не бормочи. Правильно надеть это платье — тонкая операция, требующая полной концентрации.

В другом приемнике диктор продолжал успокоительным тоном:

— Все, кому уже исполнился двадцать один год и кто не страдает психическими заболеваниями, имеют право на голосование. Воспользуйтесь этим правом…

— Вот тут сидит пара, которая уж точно воспользуется, — сказала Мойра, глядя в глаза Бобу. — Но в любом случае… Неужели они могут не позволить нам жениться, любимый, даже если?..

— Они — могут, — коротко ответил Боб.

— Я просто не могут в это поверить, — продолжала Мойра. — О, я знаю, что некоторые будут к нам плохо относиться — ты ведь ожидаешь того же, — но я представить себе не могу, что они в самом деле…

— Воспользуйтесь вашим правом участвовать в голосовании, — продолжал диктор в третьем приемнике, — потому что этот вопрос, бесспорно, касается всех. Примите решение. Выслушайте аргументы АМАБ, точку зрения Реалистов, решите, которую сторону будете поддерживать, и в пятницу, не забудьте, в пятницу…

Адам резко выключил приемник.

— Любимый, я же слушаю, — сказала Элис, отрывая глаза от зеркала, в которое критически разглядывала себя.

— Это все чепуха, — бросил Адам и нахмурился.

— Я догадываюсь, что за этим стоит, — сказала Элис. — Они всего лишь хотят узнать, как к этому относятся люди… Этот вопрос не может иметь никакого практического решения…

— У нас и без того хватает забот, — пробормотал Адам.

Элис повернулась и схватила его за запястье. Это был чисто мужской жест, словно она была доминирующим партнером.

— Не говори так, — резко сказала она. — Мы как-нибудь раздобудем деньги. Всегда так было, верно?

И она щелкнула выключателем.

Из всех приемников, в двухэтажной квартире Джерри и Вин, у Мойры и в спальне дешевого отеля, где жила Элис, как, вероятно, и в миллионах других, диктор сказал с мягким упреком:

— Это очень важный вопрос, и любому местному совету хотелось бы, чтобы явка на голосование приближалась к ста процентам. Истовер славится прогрессивным, хорошо осведомленным социальным сознанием населения, а Иордания особенно известна своими прогнозами…

— Ну, вот, — вздохнул Джерри, кивнув на окно, когда Вин подошла к нему в своей пелерине до самых лодыжек, — теперь уже можно не спешить, дорогая. Какое-то время мы все равно не сможем выйти.

В ИОРДАНИИ шел дождь.

Сказать так, все равно, что утверждать, будто трава зеленая, светлая или блестящая. Все это так, но, поскольку трава иногда не зеленая, а иногда не светлая или не блестящая, то в Иордании иногда не идет дождь.

Это был не бурный, яростный, шумный дождь Иордании, и не теплый, похожий на патоку ливень Иордании. Это был затяжной, не очень-то теплый дождик Иордании, который случается чаще, чем два предыдущих варианта и, кажется, мог моросить вечно.

Улицы были пустынны, хотя стоял еще ранний вечер. В расплывающемся свете уличных фонарей цифры голосования молча вопили с табло отдельным прохожим, которые старались поскорее убраться с мокрых, блестящих тротуаров.

Почти ничего на улицах не намекало на то, что Иордания находится на планете Истовера в системе Ротеля, а не на Земле. Днем свет был чуть более желтым, что уже давало достаточный ключ к разгадке. Но ночью, особенно когда небо хмурилось, почти все различия исчезали, и Иордания походила на любой современный земной город, в котором шел дождь.

Дождь прекратился резко, но, очевидно, не совсем неожиданно, потому что улицы немедленно наполнились людьми, спешащими во всех направлениях: люди, казалось, до секунды знали, когда прекратится дождь, так же, как и когда он пойдет снова. Даже на Истовере, даже в Иордании люди предпочитали не промокать до нитки, если могли этого избежать. И у них развилось чувство изменения погоды, которое подсказывало, когда они могут пойти куда-нибудь посуху. Или, по крайней мере, могут попытаться.

Вин и Джерри оказались двумя частичками в толпе, проталкиваясь среди других с юго-востока. Через несколько улиц отсюда, с севера, спешили на юг Адам и Элис. Еще два стремительных броска, и эти частицы соединяться. С востока продвигались Боб и Мойра, идя то шагом, то бегом, пытаясь опередить дождь, который, как они знали, вот-вот начнется.

А с юга двигалась еще одна, одинокая частичка, спокойная, неторопливая. Он не спеша следовал среди толпы более низеньких, более толстеньких, более шумных и бегущих тысяч, потому что позаботился заблаговременно одеться в непромокаемую одежду. Он был высоким, худым, в обтягивающем одеянии. Цилиндра он не носил. Но в духовном смысле, он был в цилиндре.

Когда Вин и Джерри уже увидели огни «Савойи», дождь возобновился. Несколько секунд он побрызгал, а затем… перестал быть обычным дождем и превратился в теплый, липкий ливень.

Толпы на улицах тут же растаяли, как кусочки сахара в чае. Вин и Джерри метнулись в темный дверной проем. Они не знали и совершенно не волновались, что случилось со всеми остальными.

— Давай рискнем, — сказал Джерри, на глазок измеряя расстояние через залитую улицу до неоновой вывески «Савойи».

— Нет, нет, нет! — испуганно закричала Вин. — Мое платье не выдержит такого… Дождь должен скоро перестать!

— Потому что твое платье его не выдержит, — понимающе кивнув, добавил Джерри.

Было бесполезно пытаться понять Вин — он женился на ней из-за ее специфической женской логики, как и из-за всего остального.

Однако, ему пришлось не согласиться после того, как он огляделся, понюхал дождь, подставил ему лицо, на мгновение разжал губы и покатал на языке капельку влаги.

— Мне очень жаль, Вин, — сказал он. — Но я боюсь, что этот дождь надолго. Хочешь остаться здесь на всю ночь, милая?

Вин была милой даже в личном освещении, даже завернутая в бесформенный плащ. Милая не красотой, а… чем-то иным. В небольшом белом личике Вин была пикантность, живучесть, бесконечная способность к восхищению, и никаких классических правильных черт. Она выглядела смеющимся пострелом, но пострелом женского рода. В Вин не было ничего детского и кукольного.

Джерри же был просто мужчиной рядом с ней, большим защитником с громадным чувством юмора.

Они были истоверанинами. Возможно, это тоже было важно.

— О, гляди, Вин! — воскликнул Джерри, глядя через ее плечо. — Там Маккензи.

Вин умела ворчать с удивительной свирепостью.

— Почему я должна стремиться посмотреть на Маккензи, сейчас или потом? — спросила она.

Но все равно посмотрела, совсем как маленькая девочка, которая заявляет: «Я не смотрю», и тут же подглядывает сквозь пальцы.

Он шел под дождем, невозмутимо, непреклонно, словно какой-то диккенсовский персонаж. Все, кто его видел, считали, что звать его должны Фенберг, Тикли или Марквелл. Но все же он не был забавным героем произведений Диккенса. Было в нем нечто угрожающее, невозмутимо угрожающее, словно он собирался пройти мимо вас, по вам или через вас, если вы окажетесь у него на пути. Так же он игнорировал дождь, как нечто, с чем не стоит считаться.

— Он идет в «Савойю»! — воскликнула Вин. — Ну и хладнокровие у него.

— Для него это часть предвыборной компании, — философски заметил Джерри. — Если Реалисты придут сегодня вечером, тем лучше.

Маккензи, вероятно, услышал их даже сквозь барабанную дробь дождя. Он повернулся, резко, как радиоуправляемый робот, и подошел к ним, хлюпая по лужам.

— А, восхитительные Янги! — сказал он, остановившись в трех шагах от них, по-прежнему стоя под дождем и по-прежнему игнорируя его. — Как жаль, что мы враги. Вы, действительно, очаровательная пара, и я был бы рад использовать вас в своей избирательной кампании.

Вин оказала ему холодный прием, невежливо отвернувшись и уставившись на замочную скважину запертой двери.

— Просто у нас различные методы, Маккензи, — вежливо ответил Джерри. — Я бы не стал использовать вас в своей кампании. Может, ваши методы и успешны, однако, я не хотел бы применять их.

Маккензи вздохнул.

— И по этой причине, сказал он, — я всегда буду победителем. Неужели же вам неохота даже попробовать?

Он фыркнул, сардонически поклонился отвернувшейся Вин, которая не могла его видеть, и пошел через улицу к «Савойе».

Вин с негодованием повернулась обратно.

— Видели вы это? — воскликнула она. — Это наш бал, а нас на нем нет… Зато он всегда тут как тут.

— Тогда побежали за ним, — усмехнулся Джерри, — и наплевать на дождь.

— Нет, не могу. Мое платье…

— Тогда давай побегу я и пошлю к тебе кого-нибудь с зонтом.

Но в этом уже не было необходимости. Дождь на мгновение прекратился, словно переключаясь с одного резервуара на другой, и, не теряя время на разговоры, зная, как кратковременны бывают такие отсрочки, Вин и Джерри побежали через вымытую дождем улицу. Запыхавшиеся, но торжествующие, они успели вбежать под навес как раз перед тем, как снова начался ливень.

— Мы еще промокнем на обратном пути, — предупредил жену Джерри.

— Кого волнует, что будет на обратном пути? — презрительно спросила Вин. — До чего же мужчины тупые!

В фойе они посмотрели афиши, пока восстанавливали дыхание. Одни просто гласили: «АМАБ». На других была нарисована танцующая пара и надпись «Великий бал АМАБ». Висели еще афиши, для тех, у кого было время прочитать их, и на них, большим шрифтом в две колонки обсуждались результаты голосования. Но ни у кого из мужчин и женщин, выскакивающих из дождя, явно не было на них времени. А может, они уже все и так знали.

По крайней мере, вокруг было много суетящихся людей.

— Дождь оказал нам хорошую услугу, милая, — торжественно заявил Джерри. — Он вовремя остановился, и все ринулись сюда. Поэтому здесь такая толпа.

Но Вин уже исчезла в дамской комнате. Она весьма интересовалась кампанией АМАБ, еще порой даже волновали различные перипетии, и, конечно же, она была лояльна. Но в настоящий момент она была девушкой, готовившейся танцевать с любимым. А раз уж так получилось, что ее любимый был по совместительству мужем, то тем лучше — тогда он останется с ней и после танцев. А АМАБ могла несколько часов подождать.

Джерри сдал плащ в мужскую раздевалку.

— Как все проходит, Эмили? — спросил он работающую там девушку.

Эмили была ярким примером девушек, которых выбирали только за внешность. Выглядела она хорошенькой, так и хотелось ее съесть, и у Джерри иногда мелькала причудливая мыслишка, что нужно изменить Галактическое Законодательство таким образом, чтобы съесть такую девушку не было преступлением, потому что умом она не блистала.

— О, у нас все в порядке, мистер Янг, — ослепительно улыбнулась она.

— И сколько уже проголосовало?

Но Эмили умела считать только до десяти, так что помощи от нее было не много. Джерри оставил ее и пошел искать Вин.

Ждать ему не пришлось. Она только сняла пальто, слегка привела в порядок платье и волосы и тут же вышла и присоединилась к нему, словно часы их были синхронизированы.

— Да, милая, — с довольным видом сказал Джерри, осматривая ее.

— Ты по-прежнему восхитительна.

Она знала, что это так и есть, но вспыхнула, потому что хотела услышать это от него. И стала еще красивее.

На ней было бледно-розовое платье от горла до середины икр, с длинными свободными рукавами. Больше всего платье напоминало полупрозрачную сеть с крупными красными драгоценностями, прикрепленными в стратегических точках.

И Джерри был рад понять, что, несмотря на то, что на любом конкурсе красоты первое место заняла бы Эмили, а Вин — только второе, и что, хотя он был женат на Вин уже четыре года, он не мог представить себе ничего, что предпочел бы сделать скорее с Эмили, нежели с Вин.

Они вошли и оказались сразу среди танцующих. И Джерри тоже закружил жену в вальсе еще до того, как он оглядел собравшихся.

— Неплохо, — пробормотал он, — учитывая, что еще слишком рано. Это не средства, которые мы хотели бы собрать. Вин, это настоящая поддержка. Мы собрали здесь людей не для того, чтобы содрать с них наличные, а чтобы добиться успеха. Нам нужен такой успех. Мы должны победить, но…

— Пожалуйста, Джерри, только не нынче вечером, — умоляюще прошептала Вин. — Сегодня я хочу танцевать с человеком, а не с политической кампанией.

— Тебе просто не нравятся политические кампании, милая, — спокойно сказал Джерри. — Но посмотри-ка на ту парочку…

Вин повернула голову. Элис Масто и Адам Бентли танцевали вместе. Они вцепились друг в друга так неистово, словно в любой момент может появиться кто-то или что-то и разлучить их. Была не видна, но вполне ощутима какая-то тень позади них.

— Им тоже не нравятся политические кампании, — пробормотал Джерри, — но если победят Реалисты, они… А вон еще двое.

Мойра Молин и Боб Дрэйк участвовали в кампании и были не в таком отчаянном положении. Боб являлся кузеном Джерри. Они с Мойрой были умными людьми и знали, что происходит в Галактике. Они давно привыкли к факту, что Мойра родилась на Гринсинге, а Боб на Вестовере, поэтому они постоянно встречались со всякими трудностями. Но они собирались и далее преодолевать их вместе, а не устранить, разойдясь в разные стороны.

— Подумай только, что было бы, если бы ты и я были уроженцами разных планет, милая? — спросил Джерри, потершись щекой о волосы Вин.

— Я все понимаю, но ведь это не так… и сегодня вечером я хочу наслаждаться балом. У меня новое платье, я со своим любимым и… тьфу!

Она сплюнула с отвращением, увидев, что в тени балкона стоит Маккензи. Разумеется, он был один. Маккензи всегда был один.

— Ну и нервы у него, — пробормотала Вин. — Заявился на наш бал так, словно…

— На улице мы были грубы с ним, — раскаивающимся тоном сказал Джерри. — Давай подойдем и поговорим с ним. Только на этот раз вежливо.

Вин неохотно последовала за ним. Она была честной, открытой душой. И если ей кто-то не нравился, она не хотела быть вежливой с ним. А Маккензи был один из немногих, кого она по-настоящему не любила.

— Этот человек для меня хуже всех, — частенько повторяла она.

Джерри никогда с этим не спорил. Она становилась настоящей мегерой, как только разговор заходил о Маккензи. Она была не столько за АМАБ, сколько против Маккензи.

Джерри пошел к Маккензи, таща за собой Вин. Маккензи заметил их и спокойно поджидал.

Джон Маккензи был из тех людей, которые всегда все замечают и никогда ничего не забывают. Слегка голубоватый оттенок кожи намекал, что он уроженец Ринана. Его речь была почти стерильна, с едва заметными земными оттенками и совсем чуть-чуть с истоверскими. Когда-то Джерри ломал голову над его происхождением, пока не услышал, что Маккензи родился на Метапуре от родителей-землян.

Но, не считая происхождения, внешность его была еще более потрясающей. Нос был крошечным — единственное слабое место на сильном лице. Большой нос более соответствовал бы ему и, возможно, делал бы лицо более подходящим, если не приятным. Подбородок у него был тяжелым, рот широкий, с полными губами — типичный рот человека с сильным характером, который привык частенько сжиматься в тонкую линию. В отличие от носа, глаза составляли единый ансамбль с лицом, но по ним ничего нельзя было прочитать. Это были просто глаза, такие же бесстрастные, как стекло.

— Приятно встретить вас здесь, мистер Маккензи, — приветливо сказал Джерри. — Я и не знал, что вы танцуете.

— Вовсе нет, — отрезал в ответ Маккензи, — у вас неплохо поставлена разведка, так что вы прекрасно знаете, чего я не делаю.

— Типичный маккензиизм, — улыбаясь, ответствовал Джерри. — Ничего не спускать и всегда давать врагу отпор. Но тут вы не правы. Откуда мне знать, что вы не танцуете? Может, вы вообще экс-балерун.

— Вам известно, что у меня нет социальных добродетелей. В отличие от вас и вашей очаровательной жены, — и он поклонился Вин, не неуклюже, совсем-совсем не неуклюже. — Так что я не могу противодействовать вашей кампании, пуская в ход свое личное очарование.

— Пожалуйста, не надо об этом, — нетерпеливо сказала Вин. — Предполагается, что люди собрались здесь, чтобы наслаждаться.

— А разве не для того, чтобы продемонстрировать, что Все Люди — Братья? — с деланым удивлением спросил Маккензи.

— Только не сейчас. Для всего есть свое место и время.

— Такая позиция будет весьма полезна для меня, — сухо ответил Маккензи.

— О, пойдем, Джерри, — воскликнула Вин, оттаскивая мужа за руку.

Они вернулись в танцевальный зал.

— Опять ты была груба, — укоризненно сказал Джерри.

— Он жулик, жулик и интриган, — горячо парировала Вин.

— Опять двадцать пять! — смеясь, пробормотал Джерри. — Я согласен с тобой, его не волнует, какими методами добиваться результатов, но он достаточно искренен. А знаешь, почему он не нравится тебе, Вин?

— Нет, и знать не хочу.

— Он не нравится тебе потому, что не считает тебя привлекательной.

— Но он считает меня привлекательной! — оскорбленно воскликнула Вин, прекратив танцевать.

— Нет, не считает. Ему не нравятся нормальные девушки. Комплименты, которые он сделал тебе, не искренны, и ты знаешь, что они неискренны. — Джерри помолчал, затем проницательно добавил: — Когда ты встречаешь человека, которому нравятся все женщины, то называешь его бабником. Но когда ты встречаешь человека, которому не нравятся все женщины, ты понимаешь, что он должен быть полной противоположностью первому…

— Но это же отвратительно! — воскликнула Вин.

— Ничуть, — сказал Джерри, но развивать эту тему не стал.

Джерри всегда придерживался принципа, что если двое могут начать ссориться, то кто-то из них должен замолчать. Поэтому он сменил тему.

— Интересно, чего Маккензи нужно от той пары?

Вин повернулась.

— Адам и Элис! Никогда бы не ожидала, что он станет говорить с такой парочкой. Я бы подумала…

— Любой бы подумал то же самое, — согласился Джерри. — Но гляди, он уже отходит от них. Вероятно, он просто болтал о пустяках.

— Когда? — со злостью спросила Вин. — Когда ты видел, что Маккензи с кем-то просто болтает о пустяках?

Джерри промолчал и на этот раз. Остальную часть вечера они были просто обычной молодой парой, наслаждающейся танцами. И никаких агитационных речей. Джерри больше полагался на здравый смысл людей, чем на любые страстные призывы.

Он был слишком добродушен и знал об этом. Однако, когда его назначили возглавить филиал АМАБ на Истовере, и особенно в Иордании, заинтересованные люди знали, на что он способен. Так что он не пытался превратить себя в еще одну копию Маккензи. Он продолжал оставаться Джерри Янгом, искренним, но не фанатичным, компетентным, но звезд с неба не хватал, и работе отдавал не двадцать четыре часа в сутки, а не более шести, в общем, молодой человек, уверенный, что его дело правое, но не собирающийся предпринимать экстраординарные меры для гарантии.

Он боролся за людей, как его кузен Боб за принципы, ради идеала. Он не был озабоченным или предубежденным. Он был честен, разумен и неспособен на излишества, особенно в эмоциональном плане.

Сейчас это была просто очередная задача.

СИДЯ В НОЧНОМ кафе за чашкой кофе, Маккензи тоскливо глядел сквозь черный, мокрый квадрат окна на улицу.

Там, под дождем, вели тихий, бескровный, но отчаянный бой плакаты. Везде, где появлялся плакат Реалистов, тут же за ним возникала афиша АМАБ. А где надпись АМАБ находила себе убежище на одинокой афишной тумбе, тут же из мрака появлялся противоположный призыв Реалистов и хватал ее за глотку.

«ЕСТЬ ТОЛЬКО ОДИН РОД ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ!» — заявляла афиша АМАБ.

И рядом с ней плакат Реалистов вопил громадными буквами: «ВЫ ПРЕСТУПНИК», а дальше, шрифтом поменьше: «…если хотите ввергнуть своих детей в пожизненное несчастье».

На другом плакате АМАБ был известный уже всем лозунг: «ВСЕ ЛЮДИ-БРАТЬЯ».

Реалисты тут же умно парировали его: «БРАТЬЯ-ТО БРАТЬЯ, НО… СВОДНЫЕ».

В этом и была суть проблемы.

Была куча других проблем, связанных с братством, множество вопросов, которые улаживались в многочисленных населенных пунктах и больших городах по всей Галактике, но теперь настала очередь смешанных браков.

АМАБ поддерживала свободный брак между членами любых рас, а Реалисты выступали против него. Это был вопрос дня. Вопрос, на который должен ответить каждый житель Галактики, который считался психически здоровым, достиг двадцати одного года и имел право голосовать. Это была кампания, которая проводилась в каждом колонизованном мире.

И, конечно же, обеими сторонами было много чего сказано. Иначе конфликт, возможно, не разросся бы настолько. Почти что накануне дня голосования никто не мог предугадать, чем дело кончится.

АМАБ стояла на том, что все расы, хотя и отличались теперь друг от друга, первоначально вели свой род с Земли. То есть, был лишь один Человеческий Род. Так что смешанные браки возможны и нигде не могут быть запрещены. Не должно быть никаких предубеждений, никаких расовых различий, никаких «мест для цветных». Все различия находились в рамках единого рода, поэтому люди должны просто считаться людьми, безотносительно их цвета, внешности, национальности или места рождения.

Реалисты возражали, что все это красиво звучит, но невыполнимо на практике.

Расовые различия являются фактом, и бесполезно притворяться, будто бы их не существует. Это же касается предубеждений относительно цвета кожи и различий во внешности. Считайте, если хотите, всех людей братьями, заявляли Реалисты, но не женитесь на девушке другой расы и не позволяйте своей сестре выскакивать замуж за инородца. Реалисты утверждали, что человечеству нужна одиннадцатая заповедь. Они хотели, чтобы браки заключались лишь между людьми одной расы.

И сразу же возникли осложнения, острые проблемы, особые случаи и бесконечные споры. АМАБ кричала, что Реалисты хотят разделить Галактику, уничтожить торговлю и всякое другое общение. Какая незамужняя женщина полетит в тот мир, где ни один мужчина не женится на ней? Какой мужчина захочет устроиться на работу в мире, где девушки будут с ним вежливы, но и только? И выходит, Земля, прародительница всех рас, должна прекратить колонизировать новые миры? И земляне тоже не могут вступать в браки ни с кем иным?

Реалисты парировали, что они обеспокоены сложившейся ситуацией, которой не было пятьсот лет назад и, кто знает, может не быть еще через пятьсот лет. Через пятьсот лет люди могут стать готовыми к идеям АМАБ, когда идеи АМАБ станут преобладать в Галактике. А пока что браки между явно различными расами, как, скажем, жители Скарисака и Ринана, должны быть запрещены. На сложном вопросе о Земле Реалисты сами раскололись на две группировки.

Некоторые не признавали различий. Другие считали, что Земля, материнский мир, всегда будет на особом положении и никакие запреты не могут стоять между Землей и любым другим миром.

Маккензи хмурился, пока его взгляд переходил с плаката на плакат. В лозунгах почти никогда не было ничего, кроме эмоционального призыва, и было ясно, что лозунги АМАБ, плакаты АМАБ и, вообще, идеи АММАБ были эмоционально сильнее, чем доводы Реалистов. Реалисты предпочитали обсуждать и спорить. Маккензи, как первоклассный пропагандист, предпочитал вообще не спорить. Он знал, что пламенный призыв стоит больше сотни любых аргументов.

Например, все люди — братья. Его сторона, Реалисты, парировали это тем, что братья-то сводные, а не по крови. Первое было обращение к эмоциям, второе — аргументом в споре. Маккензи, как опытный, компетентный политический деятель, вообще не стал бы думать, какому обращению отдать должное, если бы у него был выбор…

Маккензи услышал позади шаги.

— Выпейте по чашечке кофе, — пригласил он.

Он подождал, пока двое его гостей согласятся и сядут. Пока что они еще могли отказаться и объяснить, что только что пришли и не хотели бы, чтобы их беспокоили. Но через несколько секунд было бы уже слишком поздно.

Когда стало слишком поздно, когда они уселись и им подали кофе, Маккензи негромко сказал:

— Вы пришли сюда… значит, вас интересует мое суждение. Может, вы расскажете мне немного больше о себе, прежде чем мы пойдем дальше.

Элис и Адам поглядели друг на друга. Их взгляды сказали Маккензи почти все, что он хотел бы знать, — то, что они очень любили друг друга, отчаянно нуждались в деньгах и уже решили согласиться на что угодно.

Элис было не больше девятнадцати. Янтарные глаза, осиная талия и явно сильные ноги безошибочно выдавали в ней мидинанку. Теоретически, различий почти не существовало. Не только у мидинанок были янтарные глаза, талия, на семнадцать дюймов меньше бедер и ноги тех же пропорций, что и у Элис. Но любой, кто побывал на Мидине, сразу бы идентифицировал ее.

Адам, в свою очередь, был явным факвистанином. Желтоватая, гладкая кожа, мощная, отрывистая походка и огромные ступни были характерны для уроженцев Факвистана.

— Что вы хотите знать, мистер Маккензи? — спросила Элис.

Она пыталась держать себя в руках, но все время нервно облизывала губы.

— Вы можете сыграть в спектакле? — спросил Маккензи. — Вы оба?

— Да, конечно. Мы как-то уже выступали на сцене в кабаре.

— Вы хотите жениться. А почему вы еще не женаты?

Молчание. Элис и Адам вновь обменялись взглядами.

— Не потому ли, случайно, что кого-то из вас разыскивает полиция. И вы боитесь…

— Нет! — резко прервала его Элис, она явно была в этой паре лидером. — Если уж так хотите узнать, мы просто не можем позволить себе жениться. Вот и все. Мы хотим денег, мы нуждаемся в деньгах, но мы не преступники, и вы ничего не можете использовать, чтобы шантажировать нас.

— А кто говорит о шантаже? — удивился Маккензи.

— Да, но мне кажется, вы были бы рады узнать что-то такое, что дало бы вам власть над нами. Так вот, ничего подобного не существует.

— Тем лучше, — спокойно ответил Маккензи. — Преступники были бы мне бесполезны. И еще одно… Естественно, вы — сторонники АМАБ?

Элис поколебалась, затем кивнула.

— Вы знаете, что я выступаю против АМАБ — и все равно продолжаете меня слушать?

Еще один решительный кивок.

— Какой же в этом смысл? — требовательно спросил Маккензи.

— Мы надеемся, что АМАБ все равно победит. То, что произойдет здесь, на одном из множества миров, никак не повлияет на все остальные.

Она попыталась взглянуть на него вызывающе, но невольно отвела глаза прежде, чем Маккензи успел шелохнуться.

— Если мы сделаем то, что вы хотите, — пробормотала она скорее Адаму и самой себе, чем Маккензи, — то вряд ли это будет иметь такой эффект, какого вы хотите добиться. А даже если и будет, то какое все это имеет значение… а мы так нуждаемся в деньгах…

Маккензи кивнул. Он был готов к подобному. Элис мыслила рационально, как и все, кому то, что было им трудно, предлагалось за счет чего-то, чего они не желали, но что все равно не смогло бы произойти. Люди продали бы собственную голову, если бы цена была достаточно великой, и при этом им кто-то авторитетный гарантировал, что они прекрасно смогут жить и без головы.

Элис и Адам отказывались считать, что все, что бы они ни сделали, может повлиять на большое, очень большое дело. Они думали, что смогут получить свой крохотный кусочек пирога и съесть его.

Конечно, они могли оказаться правы, но Маккензи так не думал. Маккензи редко делал что-либо, не имеющее смысла, и уж тем более не собирался выкидывать на ветер немалую сумму из фондов Реалистов.

Маккензи ушел, а Элис и Адам немного задержались в кафе.

— Он точно знал, сколько предложить, — с горечью сказал Адам. — Не слишком мало. Ровно столько, чтобы мы не могли отказаться… Мы ведь не могли отказаться, не так ли, Элис?

— Не могли, — кивнула Элис. — Реалистам это ничем не поможет, а нас вытянет из трудностей, мы можем улететь и начать все сначала где-нибудь в другом месте… И вообще, какая разница, что мы скажем?

— Не знаю, — медленно произнес Адам. — Но ведь это действительно не будет иметь значения?..

— Может и нет, но что, если все так решат? — сказала Элис, находя новые аргументы против теперь, когда было уже поздно. — Все и повсюду, а не только в Иордании. Он взял с нас письменное обещание не вступать в брак… сказал, что это все испортит, если мы поженимся. Но, предположим, будет принят закон, который не разрешит нам жениться?

Адам резко рассмеялся.

— Черт, да это вообще не должно нас волновать. Мы немедленно поженимся, как только получим деньги. И тогда уж никакой закон не сможет затронуть нас. Я только волнуюсь по поводу того, что мы должны сделать. А мы в состоянии довести это до конца?

— Я — да, — заявила Элис. — Я волнуюсь только из-за тебя… хотя у тебя самая легкая часть.

— Легкая? — воскликнул Адам.

— А ты бы хотел, чтобы это сделала я?

— Это было бы еще хуже.

— Не надо спорить, любимый. Теперь мы должны довести все до конца. Мы обещали. А потом мы немедленно улетим туда, где тепло и много солнца.

— И женимся, — сказал Адам.

— До конца подсчета бюллетеней, — добавила Элис. — На всякий случай.

— Но ты ведь не думаешь…

— Теперь не над чем думать. Мы ведь хотим жениться, как только сможем, не правда ли?

В их объятиях сквозило отчаяние… но не восторг. А за спиной были тени. Тени были всегда у них за спиной, куда бы они ни пошли.

И они не понимали, что сами придумывают эти тени, потому что такие уж они люди.

ДЖЕРРИ И ВИН видели, как все произошло.

Они почти никогда не ходили в ночные клубы, но Вин, которую тянуло к ярким огням и сладкой музыке, настояла на том, чтобы уравновесить тоскливый день, проведенный на встречах АМАБ и митингах. Поэтому, когда Элис, Адам и немногие другие начали отрабатывать свои деньги, им помогли любители, которые понятия не имели, что тут выступают профессионалы. Джерри и Вин как раз оказались в самой гуще событий.

Иордания никогда не считалась горячей точкой Истовера. Напротив, у нее была репутация трезвомыслящего, солидного города, своего рода флюгера, указывающего всей планете, куда дует ветер. И если в Иордании что-то происходило, никакие другие города не стали бы возражать против этого.

Ночные клубы Иордании, включая «Космический прыжок», были учтивыми и изысканными без всякой лихорадочности. Любой, кто перебрал, был бы вежливо выставлен вон. На девушках из кабаре никогда не было слишком мало или слишком много одежды. Песни и представления были всегда приличными. Азартные игры строго законными, открытыми и проходили регулярные проверки.

— Можно мне поговорить об АМАБ, милая? — спросил Джерри, пока они потягивали «Кюрасао».

— Конечно, если хочешь, — усмехнулась Вин. — Прошлая ночь была особой. Тогда я хотела только тебя, чтобы между нами не всунулась АМАБ.

— Сегодня ты выглядишь еще прелестнее, чем вчера вечером.

— Это не совсем то, что я бы хотела, — пробормотала Вин, — но мне не на что жаловаться. А теперь можешь говорить все, что хочешь, об АМАБ, и я буду соглашаться с каждым твоим словом.

Джерри улыбнулся, затем нахмурился, потому что его мысли перескочили с Вин на развертывающуюся кампанию.

— Маккензи тоже вроде бы спокоен, — сказал он. — Естественно, он собирается что-то сделать, и я был бы счастлив, если бы узнал, что именно. Но я не знаю, а, значит, не могут принять никаких контрмер.

— Стоит ли действительно о чем-либо волноваться, Джерри? — спросила Вин. — Я хотела сказать, если ли у Реалистов шанс где-нибудь добиться победы?

— В принципе, есть. Особенно здесь, на Истовере, где операцией заправляет Маккензи.

— Но даже если проголосуют не в нашу пользу, разве можно принять закон против смешанных браков?

— Ну, да… Можно, конечно. Это будет своего рода одиннадцатая заповедь. На Земле Реалисты давно в большинстве. Им нужно лишь получить вотум доверия, чтобы продолжить свою программу. Если всеобщее голосование окажется в пользу Реалистов, новый закон будет принят автоматически, и не будет никаких задержек, чтобы начать им пользоваться.

Вин сделала нетерпеливый жест рукой, словно устала и хотела, чтобы от нее отвязались. Она уже забыла, что собиралась соглашаться с каждым словом мужа.

— Но нельзя же просто взять и запретить смешанные браки.

— Да можно! Реалистам нужно лишь решение большинства, тогда и поглядишь, как можно запретить смешанные браки.

— А что относительно тех браков, что уже заключены?

— Разумеется, их не аннулируют, — не очень-то весело ответил Джерри. — Но смешанным парам легче от этого не станет. На них станут показывать пальцами, над ними будут смеяться, какой-нибудь местный карикатурист поместит в газетку карикатуры…

Вин отрицательно покачала головой.

— Люди не такие уж плохие, — заявила она. — На самом деле, хороших людей очень много.

— В среднем, возможно. Но будет достаточно одного козла на город, чтобы все испортить.

Вин не смотрела на него.

— Погляди-ка, тут Боб с Мойрой, — сказала она и кивнула сидящим за столиком чуть ниже балкона, где был их столик.

Поймав ее взгляд, Мойра помахала рукой. То же самое сделал и Боб.

— Возьмем Мойру и Боба, — сказала Вин. — Мойра родилась на Гринсинге, а Боб — здесь. Они хорошие люди. Неужели ты думаешь, что они… они бы…

— Да, — спокойно сказал Джерри. — Предположим, Мойра и Боб вступят в брак — Реалисты победят и будет принят закон против смешанных браков. Хочешь знать, что произойдет тогда с Бобом и Мойрой? — Нахмурившись, он уставился на кузена и Мойру. — Я много думал об этом, — сказал он. — Говорил об этом с Бобом, и он соглашался со мной. Он знает, что тогда бы произошло, но… Джерри покачал головой. — Предположим, больше не станет смешанных браков. Тогда все смешанные пары, которые давно уже женаты, станут причудой. Люди станут шептаться и пялиться на них всякий раз, когда Боб и Мойра будут появляться где угодно…

— Я знаю, — воскликнула Вин. — Так всегда происходит, когда люди… когда кто-нибудь отличается от остальных. Но какой вред может это им причинить?

— Предположим, — вздохнул Джерри, — они пойдут вместе на танцы. Там будет толпа, и среди них мужчины, женщины, девушки, которые выпили слишком много. Всегда есть такие. Кто-то из них заметит Боба и Мойру, и у него возникнет великолепная, как ему покажется, идея. Он подойдет к ним сзади и станет кривляться. Люди станут смеяться. А те, кто смеяться не будет, не захотят вмешаться. Поощренный смехом, кривляка будет продолжать свою клоунаду. Мойра и Боб станут игнорировать его, пока это возможно. Он бросит монету в вырез платья Мойры, и она зазвенит на полу. Потом он повиснет у Боба на плече, и Боб все еще ничего не станет делать. Кривляка наступит на подол платья Мойры, и оно порвется, и смех окружающих станет громче. После этого Бобу придется дать отпор. Но Боб с Мойрой, будучи разумными людьми, все еще не станут затевать драку. Они попробуют просто уйти. Но кто-нибудь, скорее всего, какая-нибудь девица, схватит Мойру за разорванное платье, и Боб кого-нибудь оттолкнет, или его оттолкнут. Это уже будет неважно. Боба с Мойрой изобьют — и так будет всегда. Бить будут всегда их, и никогда — кривляку с дружками.

— Но, — заспорила Вин, — Ведь Боб с Мойрой ни в чем не…

— Уже не будет иметь никакого значения, — перебил ее Джерри, — что сделают Боб и Мойра. Рано или поздно их вынудят принять ответные меры.

— Тогда им нужно будет просто держаться подальше от танцев и таких мест, где люди могут совершить подобное.

Джерри опять покачал головой.

— Если примут этот закон, не будет иметь значения, куда они пойдут. Предположим, они окажутся в уличной толпе. Их станут намеренно толкать — сначала в шутку. Они попытаются держаться вместе и идти своей дорогой, но окружающих это начнет раздражать. Они станут вести себя более грубо. Боба собьют с ног, наступят ему на руку, Мойре кинут в спину спелым помидором…

— Глупый какой-то у нас разговор, — нетерпеливо сказала Вин.

— Мы воображаем, что может произойти, если произойдет кое-что другое…

— Да, конечно, — криво усмехнувшись, сказал Джерри. Но все, что когда-либо происходит, прежде могло бы произойти, если бы произошло что-то еще…

Раздался громкий грохот, за ним целая серия более тихих звуков. Собравшаяся группа людей заколыхалась, а затем, как всегда бывает в ночных клубах, всеобщий шум прорезал чей-то вопль.

Джерри и Вин поглядели с балкона вниз. Все смотрели в том же направлении. Столик там был перевернут, и ложки, вилки, тарелки разлетелись по полу.

— Там Адам Бентли… и Элис! — воскликнула Вин.

Адам и Элис стояли над опрокинутым столиком. Элис кричала что-то неразборчивое. Потом она резко наклонилась, схватила из хаоса на полу бутылку и одним движением запустила ее Адаму в голову. Адам пригнулся. Бутылка пролетела над ним, ударилась о столик ярусом ниже и раскололась с таким грохотом, что музыканты на эстраде перестали играть.

Адам бросился к Элис и одним движением разорвал на ней платье. Элис закричала, нагнулась и швырнула в него еще одну бутылку. На этот раз она не промахнулась. Бутылка ударила Адама по голове, отлетела и разбилась об пол.

Элис представляла собой гротескную, полуобнаженную фигуру, причем отнюдь не привлекательно полуобнаженную. Скорее, она походила на проститутку самого низшего пошиба.

Неудивительно, что кто-то так и сказал. Но, вероятно, не стоило выражаться так громко, с таким количеством непристойностей и грязных словечек, и уж тем более не стоило обобщать это, говоря о вонючих мидинанках.

Кто-то в ответ закричал, что любой мидинанин стоит полсотни еще более вонючих факвистанинов.

Чтобы опровергнуть это утверждение, Адам нанес такой удар Элис, что она, пронзительно вопя, отлетела к ограждению балкона.

— Маккензи! — воскликнул Джерри.

Ему стало внезапно очевидно, что все это спектакль, за которым стоит Маккензи. Все это не походило на Адама. И совсем уж не походило на Элис. Когда они вопили, дрались и хватали друг друга, они были отвратительными и отталкивающими — потому что вся сцена была спланирована так, чтобы быть максимально отвратительной и отталкивающей.

Но к тому времени никто уже не глядел на Адама и Элис. Беспорядки распространялись. Начавшаяся на нижнем этаже драка докатилась до балконов. Боб Дрэйк вскочил на ноги, когда в спину ему прилетел стакан.

Джерри тоже вскочил.

— Не будьте дураками! — закричал он. — Вы что, не видите, что все это спланировано заранее. И все, кто примет в этом участие, просто будет играть на руку…

Но голос его утонул в реве, потому что кто-то бросил тарелку с горячим супом на платье Мойры, и она запрыгала, крича от боли. Мойра и Боб находились посреди зала и были ярко выраженной смешанной парой. Видя, как они мечутся, люди ринулись к ним, часть хотела их защищать, а другая — напротив.

Какой-то здоровяк, опустив голову, бросился на Боба, но Боб, хладнокровно и эффективно встретил его ударом колена в лицо. Здоровяк пошатнулся и замахал руками, задев при этом с десяток человек.

После этого стало уже непонятно, кто «за», а кто — «против».

Кто-то ударил Адама так, что тот рухнул без сознания, и никто не заметил, что Элис тут же перестала вопить и с тревогой склонилась над ним. Фокусом бунта стали безобидные Мойра и Боб. То, о чем говорил Джерри, осуществилось, не успел он досказать до конца. Однако он не был абсолютно прав. Они с Вин, беспомощные, видели, что лишь немногие пытались напасть на Мойру или Боба, остальные хотели защитить их. Правда, эффект был почти таким же.

Человек, которому удалось добраться до Мойры неизвестно с какой целью, получил такой удар в почку, что далеко отлетел по полированному полу. Какая-то девушка плюнула в Боба, и на нее тут же налетели две женщины, которые стали рвать ее за волосы, исцарапали лицо и плечи.

Оружие не было пущено в ход, использовались лишь несколько бутылок. Не было ни паники, ни жажды крови. Но головы были окровавлены, лица расцарапаны, одежда порвана, а ноги в синяках от пинков. Женщинам тоже досталось под прикрытием всеобщей шумихи.

Даже Джерри и Вин пришлось вступить в драку. Джерри почувствовал себя обязанным сбить с ног человека, который напал на совершенно беззащитную пару за соседним столиком, хотя он отлично понимал, что это втянет его и Вин в неприятности. Так оно и случилось. В течение следующих нескольких минут ему пришлось защищать Вин. Вин была молода, но не сильна и не жестока.

Наконец, прибыла полиция, и постепенно все успокоилось.

У двух мужчин были сломаны руки, у троих — ребра, полдюжины сотрясений мозга и у десятков людей порезы и ушибы — таков был итог. Клубу были причинены значительные повреждения, к неудовольствию его владельцев.

Но «Космический прыжок» не стал выдвигать никаких обвинений. Адам, Элис и остальные первоначальные нарушители спокойствия благоразумно исчезли. Полиция, не желая портить себе отчетность, не стала увлекаться арестами, если их можно было избежать. А их можно было легко избежать. Большинство людей хотело всего лишь вернуться домой без дальнейших проблем. В полицию попали лишь те, кто жаждал продолжения праздника.

Одна пара упрямилась дольше остальных — Мойра и Боб. И у них были на то причины. Рубашка у Боба была порвана на спине, лицо расцарапано, ребра болели, а лодыжка распухла. Мойра плакала, больше от шока, чем от боли. Ее одежда была в еще более худшем состоянии, чем у Элис. Так что у них были права требовать справедливого разбирательства, и они не намеревались никому позволить спустить это дело на тормозах.

Но они взяли обратно свои заявления после нескольких слов Джерри Янга.

Джерри мог предугадать следующий ход Маккензи, он был очевиден, и так же очевидно было то, что АМАБ никак не может этому помешать. Если бы они с Вин заявили, что видели Маккензи с Элис и Адамом, то Маккензи мог бы полностью отрицать это, или заявить, что нет никаких доказательств, будто у них существует какая-то договоренность. Нет, Маккензи наверняка замел за собой следы.

А Мойра и Боб, подав официальные жалобы, лишь сыграли бы на руку Маккензи. Чем больше огласки получит это дело, тем более рад будет Маккензи.

— Маккензи выиграл этот раунд, — сказал Джерри жене. — И все, что мы можем сделать, так этот выиграть следующий.

— Как это он выиграл его? — с негодованием спросила Вин.

— Увидишь в завтрашних газетах.

— Но даже если это и так, — с сердечной улыбкой заявила Вин, — я не думаю, что Маккензи сдался бы так же легко, как ты, Джерри. Он никогда не признал бы, что проиграл раунд.

— Нет. Он продолжал бы бороться и дальше, сильнее и грязнее, чем буду я.

— Но я не хочу, чтобы ты грязно боролся, — вспыхнула Вин. — Я не хочу, чтобы ты походил на Маккензи. Но я не хочу, чтобы он победил тебя, Джерри.

Джерри усмехнулся. Его проблема была в том, что он всегда умел встать на точку зрения собеседника.

— Мне кажется, Маккензи достаточно искренен, — сказал он. — Он может не особенно верить в этот закон, но он верит в партию Реалистов, а мы являемся их оппозицией. И Маккензи верит в то, что цель оправдывает средства.

— Ты хочешь сказать, — недоверчиво спросила Вин, — что он был прав, устроив вчерашнее побоище?

— О, нет, — спокойно ответил Джерри. — Я только имею в виду, что это не сказало мне ничего новенького о Маккензи. Я уже знал, что он сделает что-то, чтобы получить результат, которого добивается…

Зазвонил телефон. Джерри взял трубку. Вин видела, как лицо его напряглось.

— Мойра? Опять? Грязные свиньи! Как будто ей было еще не достаточно… Надеюсь, теперь она в безопасности? Ну, хоть что-то… Ты не можешь опознать никого из мужчин? — Длинная пауза, затем: — Нет, не думаю, что это наемники. Скорее всего, просто пьяницы, которых воодушевили вчерашние события. — Еще одна пауза, затем Джерри неуверенно сказал: — Я понимаю, что ты хочешь отомстить им, чем только сможешь, и АМАБ, конечно же, окажет посильную помощь. Конечно, приезжай завтра с утра, и если все, что ты говоришь…

Когда он повесил трубку, Вин быстро спросила:

— Что случилось с Мойрой?

Лоб Джерри, начавший вроде бы очищаться, опять нахмурился.

— Три хулигана напали на Боба и Мойру, когда он отвозил ее домой, — сказал он. — Бобу почти не причинили вреда, а Мойру ударили по голове, сломали два ребра, а когда она упала, стали пинать ее ногами… Теперь она в больнице.

Вин побледнела от ярости.

— Наверное, ты опять скажешь, что нет никаких причин сердиться на Маккензи?

— Я уверен, что Маккензи не имеет никакого отношения ко всему этому. Он просто выпустил джинна из бутылки…

— Должна заметить, что он действительно выпустил джинна, да еще какого! — неистово парировала Вин. — Он направил толпу на Мойру и Боба, они избиты… по-моему, он должен нести за это ответственность, фактически, он спланировал это нападение, не так ли? Какая тут разница?.. — Она задохнулась от ярости и замолчала.

Джерри принялся было что-то говорить, Но Вин была уже в бешенстве и перебила его.

— Джерри, мы должны победить! Сначала меня все это не интересовало, но теперь мы просто не можем позволить этой скотине растоптать нас. Я не верила тому, что ты говорил сегодня вечером, но теперь верю. Подумать только… Мойра с Бобом всего лишь хотели приятно провести вечерок и никому не мешали! И лишь потому, что Меккензи хочет добиться политического успеха, Мойру и Боба преследуют, оскорбляют, избивают на глазах у людей. Это уже было плохо, но потом мы услышали, что Мойра в больнице, покалеченная тремя головорезами, которые хотели убить ее… — Вин была почти в истерике.

— Не стоит так переживать, милая, — Джерри был по-прежнему спокоен. — Я знаю, что это плохо. Я не собираюсь поздравлять с этим Маккензи. Я лишь говорю, что происходит все то, с чем мы начали бороться. Ничего, в общем-то, не изменилось.

— Мы должны получить на голосовании большинство, ради Боба и Мойры, — настаивала Вин.

— Да, ради Боба и Мойры, — согласился Джерри.

Но он думал не так, как жена. У него перед глазами стояла более широкая перспектива.

Если за АМАБ не проголосует подавляющее большинство, то, что случилось с Мойрой и Бобом, станет происходить повсеместно в любое время — потому что тогда это будет поддержано общественным мнением и законом.

УТРОМ ДЖЕРРИ встал рано, принес кучу документов и вывалил их на кровать.

— Ты меня больше не любишь! — завопила Вин.

— Не сейчас, — мрачно отозвался Джерри. — Мне надо подумать. Посмотри пока передачи.

Десять минут спустя Вин сказала:

— Джерри, я не хочу показаться тупой дурой, но я все равно не понимаю, что ты имел в виду вчера вечером, когда сказал, что газеты покажут, победит ли Маккензи. Вчера вечером была заварушка, но…

— Вот именно, — прервал ее Джерри. — Милая, ты сама там была, а заметки достаточно честны. Но, возможно, поэтому ты и не видишь полного значения всего этого. Вот если бы тебя там не было и ты не знала, что за всем стоит Маккензи, как бы это выглядело? Драка в ночном клубе из-за расовых проблем. Драка между смешанной парой разожгла расовые беспорядки. Она только искорка, которая воспламенила отрицательные эмоции по отношению к предложению, выставленному АМАБ на референдум. И вот на другую смешанную пару нападают, когда они едут домой — и девушка оказывается в больнице. Это ведь не похоже на то, что «Все люди — братья? Не так ли?

— Я понимаю… — протянула Вин. — И еще кое-что. Адам и Элис выглядели действительно отвратительными — как и было задумано. И глядя на их драку, окружающие почувствовали, что людям различных рас нельзя разрешать вступать в браки.

— Совершенно верно, — кивнул Джерри, — и можешь заметить, что газеты не упустили суть всего этого. Там написано, что подрались не мужчина и женщина, а мидинянка и факвистанин. Я не хочу сказать, что на газеты было оказано давление, просто некоторые принадлежат партии Реалистов. Я должен поздравить Маккензи — весь инцидент был тщательно спланирован и разыгран, чтобы сделать ясным для всех: утверждение, что «все люди — братья», всего лишь лакировка. А если ее стереть, то все мы готовы без колебаний пойти на любых членов иных рас.

— Какой шесток, такая и пташка, — злобно пробормотала Вин. — Какой грязный способ заполучить себе голоса!

Джерри пожал плечами. Для него все это было не столь важно, как для Вин.

— Маккензи не намного хуже любого адвоката по уголовному праву, — заметил он, — всеми способами, макая в грязь своих противников, хотя прекрасно знает, что клиент его грешен, как сам ад. Сейчас более важно: как нам вернуть потерянные позиции?

Джерри на полном серьезе задал этот вопрос Вин, поскольку, хотя никто не назовет ее великим мыслителем или выдающимся политиком, или компетентным психологом, но у нее был дар видеть правильный план действий, хотя частенько она сама не знала, как это у нее получается. Ей не нравилось, когда это называлось женской интуицией, но это именно она и была.

— Н-ну, что собирается сделать Боб Дрэйк нынче утром? — пробормотала Вин. — По-моему, что-то связанное с картиной?

Джерри задумчиво поглядел на нее.

— Думаешь, в этом что-то есть? Я пока что ничего не вижу. Боб хочет, чтобы мы запустили агитационные плакаты с картиной. У него есть картина, на которой он нарисовал Мойру, и Боб думает, что мы должны использовать ее для изложения идеи АМАБ: Мойра из Гринсинга, как символ красоты женщины иной расы.

Вин издала восхищенный возглас.

— Вот именно, Джерри! На картине Мойра — невеста художника, — которая лежит в больнице, избитая бандитами, явно Реалистами. Это та самая пропаганда, какая нам нужна! Если вы хорошо изложите эту историю…

— Я понял, что ты имеешь в виду, — с трезвым интересом сказал Джерри. — Но откуда нам знать, что картина Боба будет подходящей?

— Будет, будет, — нетерпеливо сказала Вин. — Это именно то, что нужно, Джерри! Расскажи историю Боба и Мойры — ты знаешь о них больше, чем я, — как они любят друг друга, как собираются пожениться, и как на них напали вчера вечером. В качестве иллюстрации используй картину, расскажи, как она была создана влюбленным художником… Ты можешь сделать это гораздо лучше меня.

— Да, но предложила это ты, — все еще не слишком уверенным голосом сказал Джерри. — Ну, раньше ты не раз оказывалась права, милая, когда мне казалось, что на это нет никаких шансов. Надеюсь, ты будешь права и на этот раз. Интересно, что за картину нарисовал Боб?

Им не пришлось долго ждать. Вин все еще думала о том, что пора вылезать из постели — на которой провалялась все утро, — когда приехал Боб. Вин быстренько вскочила с кровати, накинула пеньюар и прошла в гостиную следом за Джерри.

В дверях Джерри на секунду остановился.

— Это все, что ты собираешься надеть? — спросил он.

— Да.

— Но почему?

— О, я просто подумала, что не стоит шикарно наряжаться, в то время, как девушка Боба лежит в больнице, — пробормотала Вин и скользнула легким поцелуем по его губам.

Однако, Боб не обратил никакого внимания на одежду Вин. Он не любил отвлекаться. Он был оживленным и деловитым, несмотря на перевязанную голову. Гораздо больше он походил на продавца, нежели на художника.

— Прежде всего, — сказал он, — вам нужно увидеть картину, о какой я вам говорил. Я знаю, ты не считаешь это важной частью плана, Джерри, но…

— Но я так считаю, — вмешалась Вин. — Покажи мне ее.

Боб развернул лист, который держал в руках. Он всегда работал на бумаге цветными карандашами.

— Смотри, Джерри… Что я тебе говорила? — торжествующе воскликнула Вин.

И, глядя на картину, Джерри постепенно начал приходить в восторг от того хода, который придумала Вин.

Это была не просто очаровательная картина. Джерри видел гораздо более симпатичных девушек, более обольстительных девушек, более сексуальных девушек — но такой девушки он еще не видал. Она выступала из бумаги, молодая, теплая, живая и… экзотичная. Именно это тут же поразило Джерри, и он уже не мог оторвать от картины глаз. Это было именно то, чего хотела добиться АМАБ: девушка, которая была явно чуждой (для всех, кроме жителей Гринсинга), и одновременно сенсационно привлекательной, причем не только из-за секса. Взгляд на Вин показал ему, что она тоже поражена картиной. Мойра — в данном случае, Мойра глазами Боба, — была редким типом девушек, которые могут очаровать и мужчин, и женщин.

— Ты написал ее для АМАБ, Боб? — спросила Вин.

— Нет, я вообще не хотел показывать эту картину. Я написан Мойру для себя. Но вчера вечером… — Впервые в нем проявился гнев, тихая ярость, которую меньше всего можно было ожидать от художника. — Джерри, я видел, как они пинают Мойру. Я держался за стену, пытался подняться и не мог, но я все видел. Можешь представить, каково это, когда твоя девушка лежит на земле, и ее пинают мужчины? Представь, что это происходит с Вин, а ты все видишь и ничего не можешь сделать.

— Я могу себе это представить, — спокойно сказал Джерри.

— Ну, так вот, это, конечно, немного, но это все, что я могу сделать. Я подумал, что если бы люди увидели эту картину, то, может быть, они бы возненавидели тех, кто…

— Это сработает, Боб, — сказала Вин. — Должно сработать. У всех есть сентиментальные жилки, так что все, что мы должны сделать, это показать картину и объяснить, что Мойра лежит сейчас раненая в больнице…

— И они проголосуют за АМАБ, — закончил Джерри. — Действительно, в нашем случае апеллировать к здравому смыслу — слабый ход. Но обращаться к эмоциям — это то, что нам нужно, чтобы противодействовать удачному ходу Маккензи вчера вечером.

— Причем здесь Маккензи? — резко спросил Боб.

Джерри пришлось рассказать, что он знает и предполагает об участии Маккензи в беспорядках. Боб тут же вскипел.

— Значит, именно он ответственен за все это. Я должен ему каким-то образом отомстить.

— Это и будет твоя месть, — ответил Джерри, кивнув на картину. — Мы немедленно загрузим работой принтеры.

АМАБ РАССКАЗАЛ городу историю Мойры и показал картину. Еще до вечера везде появились красивые плакаты с картиной и подписью: «Эту девушку попытались убить Реалисты!» Картина появилась во всех поздних выпусках вечерних газет, по всей планете стали раздавать специальные брошюры.

Почти сразу же стало ясно, что этот ход пользуется именно таким успехом, как предсказала Вин. В больнице, штабе АМАБ и редакциях газет весь день не смолкали телефоны. Все хотели побольше узнать о Мойре и Бобе, и о том, как чувствует себя Мойра. Люди посылали подарки, деньги и обещания поддержки.

— Но это ведь трагедия, — философски вздохнул Джерри, — что такая большая, важная проблема должна быть решена с помощью пропаганды.

Вин сделала небрежное замечание, которое показывало, насколько она способна к анализу.

— А ты когда-нибудь слышал о большой, важной проблеме, которая была решена как-то по-другому?

Стало ясно, что история Мойры должна быть доведена до конца. Было достаточно легко найти девушку, которая могла бы прийти ей на смену. Мойра была интересной девушкой, но ведь не единственной же в Галактике. Труднее было с последующей картиной. Боб работал день и ночь, но не смог выдать ничего, что не оказалось бы разочарованием после чудесного портрета Мойры. Он сделал лучшую свою вещь, и теперь не мог ее превзойти.

Фотографироваться Мойра никогда не любила, и несколько ее снимков были признаны неподходящими. Наконец, у Вин возникла идея, и Джерри сам сфотографировал Мойру в больнице во время сна. Вместе со снимком была переиздана картина Боба. Вместе они создавали мрачный эффект.

— Мне кажется, — с довольным видом сказал Джерри, — мы вернули все позиции, которые потеряли, и даже с лихвой.

С сотен рекламных щитов умоляюще глядело лицо Мойры Молин, нанося удар в сердце каждому мужчине и каждой женщине, которые были хоть как- то виновны в расовой дискриминации, всем тем, кто отказывался считать, что все люди — братья. Это было приглашение подумать всем тем, кто проповедовал, что брак с подобным созданием должен считаться незаконным.

Но все равно, Джерри, который редко был беспечным, предложил Бобу в отсутствие Вин:

— На твоем месте, Боб, я бы женился на Мойре сразу же, как только она выйдет из больницы, еще до референдума.

— Ты думаешь, что даже теперь смешанные браки могут признать незаконными? — удивленно спросил Боб.

— Я думаю, что бессмысленно ждать и рисковать. Если, конечно, вы с Мойрой уже решили, что хотите жить вместе, что бы ни случилось. Возможно, мне следовало бы посоветовать вам противоположное. Потому что, если победят Реалисты, то для вас настанут трудные дни… Ты ведь это понимаешь, не так ли?

— Могу себе представить, но… Черт, что бы ни случилось, мы с Мойрой должны быть вместе. Ты в самом деле думаешь?..

— Я в самом деле думаю, что ты можешь потерять ее, если не женишься на ней прямо сейчас.

Боб, без сомнения, испытывал сильные чувства к Мойре. Он побледнел от этих слов.

— Я сейчас же поеду к Мойре, — сказал он. — Если она согласиться…

Она согласилась. Но свадьбу было решено сохранить в тайне. Романтичная любовь всегда лучшая пропаганда, чем брак. А кроме того, факт, что Боб и Мойра женятся, не ожидая результатов референдума, не принес бы пользу АМАБ.

ГОЛОСОВАНИЕ планировалось провести одновременно по всей Галактике. Кампания АМАБ против Реалистов продолжалась повсюду и была близка к завершению. Результаты опросов общественного мнения менялись так часто, что им стали верить не больше, чем прогнозам погоды. Но судя по всему, соперники шли ноздря в ноздрю, потому что опросы, проводимые АМАБ, показывали на его преимущество, а проводимые Реалистами — на их.

Комментаторы предсказывали победу то одной, то другой стороне, но этого и следовало ожидать. Точно не знал никто. Даже самые богатые люди могли потратить хоть все свои средства, и все равно не были бы уверены, что узнали результаты. Это еще было возможно на одной планете. Но разнообразие миров, разнообразие мотивов, побуждений, всего, вплоть до окружающей среды, лишали возможности кого угодно вычислить общий результат.

Джерри и Вин не были уверены. Боб и Мойра не были уверены. Маккензи не был уверен.

В самых отчаянных сомнениях находились Элис и Адам Бентли. Как и Боб с Мойрой, они уже поженились — на всякий случай. Но, в отличие от Мойры и Боба, они чувствовали не только тревогу, но и вину.

Лежа на залитом солнцем пляже в Фарге, на другом полушарии Истовера, Элис и Адам поняли, что есть решения, которые невозможно принять, а потом забыть о них. Есть решения, о которых думаешь по сотне раз на дню.

Не совсем правильно было бы сказать, что они чувствовали за собой вину. Просто они постоянно взвешивали все приятное, что появилось в их жизни, и противопоставляли это тому, что сделали, и что в их жизни было до этого. Например, Солнце против дождя… Вы замечаете его и наслаждаетесь им, только когда о нем помните, но большую часть дня оно является чем-то обыденным. Какое-то время им не нужно беспокоиться о деньгах… прекрасно, только они обменяли одно беспокойство на другое. И, наконец, стать женатыми — тоже отлично, вот только не пришлось бы потом всю жизнь оглядываться и озираться…

Лишь раз в жизни они сделали что-то, о чем могли по-настоящему сожалеть… до сих пор. Но они подозревали, что, независимо от их желания, это будет не в последний раз. Скоро у них кончатся деньги, и не будет никакого честного способа заработать.

Они смутно, неопределенно, почти подсознательно начинали понимать, что они не были и никогда не будут успешными в этом мире, потому что они просто два, по большому счету, никчемных человека.

Из-под полосатого зонтика, с одного конца которого торчали две голые ноги, а с другого — две голые руки, послышался голос Элис:

— После референдума для нас все кончится, Адам.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, мы узнаем… Я хочу сказать, что если АМАБ получит большинство голосов, тогда то, что мы сделали, не будет иметь никакого проклятого значения, и мы сможем просто все забыть.

— Да, — согласился Адам. — А оно не будет иметь?

Элис молчала. АМАБ должно добиться большинства голосов, чтобы они почувствовали себя освобожденными. Потому что они были предателями, самыми худшими из них. Они были смешанной парой и предали смешанные браки. Вместо того, чтобы сделать все, что должны делать все смешанные пары, потратить жизнь на борьбу с предубеждениями, которые, несомненно, где-то существовали, они все предали и немного затруднили жизнь всех смешанных пар в Галактике.

И всех метисов. Это было другой, возможно, самой важной частью проблемы. Их собственные дети столкнуться с ней так или иначе, потому что не будут ни чистокровными мидинанами, ни чистокровными факвистанами. Каждая смешанная пара должна подумать над этим прежде, чем вступить в брак.

Но любая смешанная пара не может быть предубеждена против себя и своих собственных детей.

В Иордании проходили две последние предвыборные манифестации. Тут были митинги, базары, надувные шары, праздники, варьете и почти любые формы социальных «предприятий для сбора средств». Но сколько бы их ни было, скоро должно все закончиться для обеих сторон.

По молчаливому соглашению, они проводились одновременно и в других частях города. А также, разумеется, и в других городах на Истовере. Но здесь были сосредоточены главные усилия.

Джерри запланировал свой митинг, как чистое развлечение. Было бы не слишком правильно завершить кампанию АМАБ просто и обыденно, нужно было шоу, зрелище, праздник, вместо надоевшей всеми пропаганде.

Вначале сводный оркестр играл музыку различных планет. Когда все собрались, начался парад, в котором мужчины и женщины из тридцати главных миров в национальных костюмах перемешались демократично, без всякой дискриминации. Они ничего не пропагандировали, просто являли собой красочное зрелище. Руководил всем спикер Малькольм Флинт, экс-губернатор, известный всем не столько своим правлением, сколь остроумием. Продемонстрировались несколько фильмов АМАБ, с хорошо скрытой, завуалированной пропагандой. Джерри и Вин показали выглядевшую экспромтом, но на самом деле тщательно задуманную и отрепетированную сценку, в которую вовлекли несколько известных личностей.

Кульминационный момент обеспечил Боб Дрэйк. Он стал рисовать небольшой набросок на мольберте, и каждое движение его карандаша демонстрировалось на громадных экранах. Все это имело чрезвычайный успех.

Ловкими, быстрыми движениями карандаша Боб делал наброски из своей собственной жизни, свою встречу с Мойрой, их первое свидание. Затем, более резкими штрихами он показал драку в «Космическом прыжке». Аудитория замерла, отдавшись полностью в его власть. Люди и сценки, казалось, оживали и двигались под его пальцами: быстрота и живость этой драматической иллюстрации заткнули за пояс любые цветные, трехмерные фильмы.

У Боба был дар художника, а также громадный стимул, чтобы поддерживать интерес зрителей так, что мелкие недостатки не имели значения. Вначале он представил своей аудитории себя и Мойру. Он изобразил Мойру дерзкую, бегущую в плаще под дождем, и в скромном дневном платье, потом в купальнике и под конец в вечернем наряде. Теперь зрители видели Мойру и могли понять Боба. Их интересовало, что будет дальше.

— Он великий художник! — торжествующе прошептала Вин. — Боб сделал для АМАБ намного больше, чем мы с тобой, Джерри.

Джерри кивнул и пожал ей руку, не сводя глаз с экрана, по которому летал карандаш Боба.

Они увидели драку, а потом нападение на Боба и Мойру. Карандаш Боба зверски изобразил головорезов, которых на самом деле Боб как следует и не разглядел, Мойру, падающую на асфальт, и мужские ботинки, бьющие ее под ребра. Боб сумел карандашом, точно копьем, пригвоздить садизм, расовую дискриминацию и Реалистов так, что аудитория зарычала от гнева. Без сомнения, душой все были с ним.

Единственная проблема состояла в том, что такое не могло длиться долго, вскоре все кончилось, последовало постепенное снижение накала чувств и все вернулось в норму.

И в тишине, прежде чем аудитория опомнилась и начала аплодировать, раздался громкий голос:

— Могу я задать вопрос?

Джерри был председателем, но забыл об этом в такой напряженный момент. Боб, к которому явно обратился спрашивающий, повернулся и вопросительно посмотрел на Джерри, ожидая, что он решит. Аудитория, готовая уже взорваться громом аплодисментов, пораженно замерла.

Но вопрошающий и не ждал ответа. После театральной паузы, не больше пары секунд, он снова заговорил.

— Правда ли то, что вы с Мойрой вчера заключили брак? — спросил громкий голос.

Боб снова заколебался, глядя на Джерри. В конце концов, кампанией АМАБ заправлял не Боб, а Джерри. Боб знал свое дело, которое только что блестяще проделал, но не более того. Он не знал, что делать с вопросом, которого они тщательно избегали.

Возможен лишь один ответ, решил Джерри. Нельзя было лгать, особенно если можно было легко разоблачить эту ложь. Нельзя было отказаться отвечать в самый канун голосования.

— Да, — сказал он, — это правда.

Он тут же постарался аннулировать отрицательное действие своего ответа:

— Как вы видели из истории Боба, они с Мойрой очень любят друг друга, и когда произошло…

— Спасибо, — прервал его громкий голос.

Во всем зале люди зашевелились, словно разбуженные. Попытка продолжать говорить только выставила бы Джерри в смешном свете.

Это был очередной изящный ход Маккензи. Каким-то образом он узнал о тайном заключении брака в больнице и использовал эти сведения на всю катушку. Видя, что Мойра, Боб и Джерри не собираются объявлять о нем, он подождал, пока не станет очевидным, что они пытаются скрыть этот факт, а затем заставил их обнародовать его.

— Это действительно так уж важно? — спросила Вин по пути домой, озадаченная необычным отчаянием Джерри.

— Боюсь, что так. Если бы рассказала об этом в нужный момент, то, возможно, не было бы ничего плохого — только я предпочел вообще не говорить об этом, так как это было опасно, могло произвести впечатление, что мы боимся результатов референдума, ожидаем проигрыша и советуем смешанным парами вступать в брак. Пока не будет слишком поздно. Маккензи сумел найти худший момент, чтобы заставит нас сказать правду, после того, как мы косвенно почти что отрицали этот брак.

Вин не разбиралась в таких тонкостях.

— Конечно, это не может иметь такое уж важное значение, — возразила она. — У нас было хорошее выступление и…

— О чем я волнуюсь, — пробормотал Джерри, — так это о выступлении Маккензи.

Как только они вернулись домой, Джерри позвонил своему сотруднику и послал его на собрание Реалистов. Там было почти все, как он и ожидал.

До самого конца митинга не было никаких упоминаний о Бобе и Мойре — Маккензи не хотел, чтобы Джерри получил какие-либо предупреждения, пока не стало слишком поздно. В самом конце Маккензи лично рассмотрел историю Мойры и Боба, описал их брак и сделал упор на все пункты, которых опасался Джерри.

— Я не должен был позволить им жениться, — с сожалением сказал Джерри.

— Но ведь ты сам предложил это! — запротестовала Вин.

— Да, в их интересах. А в наших интересах, я должен был сделать все, чтобы этого не произошло. Маккензи бы так и сделал на моем месте.

— Если бы на твоем месте был Маккензи, то твою жену не звали бы Вин!

— Но я был бы более успешным с политической точки зрения.

— Ну, если ты предпочитаешь политический успех семейному счастью… — пожала плечами Вин.

Джерри рассмеялся и постарался не показать, что он все еще переживает из-за последнего удара, который нанес Маккензи.

К СОЖАЛЕНИЮ, с точки зрения АМАБ, во всех газетах, вышедших ранним утром дня референдума, не было ничего, что послужило бы АМАБ на пользу, но много такого, что принесло большой вред.

Прежде чем лечь спать, Джерри сделал, что мог, в заявлении для прессы, чтобы поддержать Боба и Мойру. Они вступили в брак вовсе не потому, что мы не уверены в результатах референдума, заявил он. Но разве Боб и Мойра не имеют права жениться, как и все остальные, не оповещая об этом весь мир? И совершенно естественно, что влюбленный Боб предложил руку и сердце Мойре, пока та была еще в больнице.

Но ход Джерри был бледным и слабым по сравнению с ходом Реалистов, и Джерри сам понимал это.

— В любом случае, — философски сказал он Вин, — уже слишком поздно придумывать что-нибудь новенькое. Есть митинги, парады, речи по радио, но все это уже задействовано. Нам больше ничего не остается, кроме как ждать.

— А как собираются посчитывать голоса? — спросила Вин, не разбиравшаяся в математике.

— Каждый мир пошлет сводку, только и всего, — в который уж раз терпеливо объяснил Джерри. — Предположим, на Гринсинг отдадут шестьдесят девять миллионов голосов на АМАБ и тридцать три миллиона за Реалистов. Гринсинг пошлет 23:11, тоже самое сделают все остальные миры…

— А скажи-ка мне, Джерри, — прервала его Вин, — меня всегда интересовало, как вы все это объединяете?

Джерри даже не попытался ничего объяснить.

И хотя они сделали все, что могли, но провели запланированные публичные выступления, с уверенным, дружелюбным и счастливым видом. Дважды они встречали Маккензи, занятого тем же самым, но не вступали с ним в беседу. Будь Джерри один, он бы поговорил с ним. Но из-за Вин он избегал Маккензи, зная, что ей это не понравится.

Весь день было еще ничего не ясно. Иногда казалось, что все голосуют за Реалистов, а иногда все выглядело так, словно АМАБ одерживает легкую победу.

В пунктах голосования не возникало никаких проблем. Не сообщалось ни о каких беспорядках, хотя пару раз люди пытались затеять драку. Нигде не собирались многочисленные толпы на спонтанные демонстрации. Как и опасались, оба парада цветов были отменены из-за дождя. Джерри попытался организовать его как можно более водонепроницаемым, но дождь был слишком сильный, и не прекращался весь день.

Дождь приглушил всю кампанию. Многое из того, что было бы наверняка сделано в более сухом городе, не было возможно в Иордании. Все должно было происходить внутри зданий. Бесполезно устраивать уличные шоу, если люди не выйдут наружу, чтобы увидеть их. За исключением драки в «Космическом прыжке», больше не было никаких серьезных инцидентов — сильный дождь охладил большинство характеров.

В восемь вечера Маккензи и чета Янгов не могли избежать встречи. Джерри с удивлением увидел, каким усталым и взволнованным выглядит Маккензи.

— Остался последний час голосования, — любезно сказал Джерри.

— А затем пять часов до поступления первых сведений, — менее доброжелательно добавила Вин.

— Да вы рассматриваете это как игру! — почти сердито воскликнул Маккензи.

— Я бы сказал, что это вы рассматриваете все, как игру, — возразил Джерри. — Игру в шахматы — и вы очень хотите выиграть…

— Вы что, ничего не понимаете? — требовательно спросил Маккензи, и оба Янга удивленно вставились на него. — Вы хотите одержать победу, чтобы все люди стали братьями. Вы думаете, что ваша победа сделает Галактику открытой, свободной от предубеждений, счастливой — как по мановению волшебной палочки, да? Я же хочу победить, потому что Галактика вовсе не открытая и свободная от предубеждений. Я хочу остановить этот глупый фарс, это притворство, что различие рас не имеет никакого значения, тогда как на самом деле…

— Вы озлоблены, — набросилась на него Вин, — и думаете, никому не заметно, что происходит с вами? Когда-то вы полюбили девушку иной расы, а она вас отвергла. Она плюнула вам в душу. И теперь вы получили возможность обрушить свою странную, извращенную месть на нее и на таких, как она. Вы думаете, что раз вас отвергли, так всем смешанным парам нужно запретить вступать в брак…

Маккензи выругался, неистово, горько и непристойно.

Вин же, казалась, наслаждалась этим. Она выразительно посмотрела на Джерри, словно говоря: «Вот видишь, какой он на самом деле человек?». Маккензи тут же опомнился и перестал обращать внимания на Вин.

— Я думаю, вы хотите ударить меня за то, что я оскорбил вашу жену? — прямо спросил он Джерри.

Джерри покачал головой.

— Ни капельки, — ответил он. — Она пыталась рассердить вас. Вы ей не нравитесь. И случайно она угадала правду, не так ли?

Он не ожидал ответа, но все же получил его.

— Да, — со спокойным отчаянием сказал Маккензи. — Не то, что я пытаюсь отомстить за то, что произошло — это бы не имело смысла. Но верно, что когда-то, хотя я знал, что это будет неправильно, и понимал, что мы оба пожалеем об этом, я хотел жениться на девушке, которая…

— Это бы не было неправильно, — с силой прервала его Вин. — Это было бы правильно. Это была бы единственная правильная вещь в вашей жизни, и с тех пор вы идете неверной дорогой.

— Я сказал больше, чем хотел, — тихим, но жестким голосом ответил Маккензи. — И, как обычно, я уже сожалею об этом. Доброй ночи.

Он резко повернулся и ушел.

— Вин, — мягко сказал Джерри, — прости, но я должен сказать это. Сейчас ты вела себя так, как те люди, с которыми мы боремся. Это нелогичность, предвзятое мнение, предубеждение, ненависть, с которыми мы пытаемся бороться, и ты…

Внезапно Вин разрыдалась. Джерри помолчал несколько секунд, затем принялся извиняться.

В девять вечера начался период напряженного ожидания. Референдум закончился, повсюду шел подсчет голосов.

Потом лавиной хлынут результаты. Предполагается, что с помощью мгновенного ультрарадио сводки поступят отовсюду одновременно.

Джерри и Вин легли спать и сразу же уснули. Это была их общая способность — спать где угодно, в любое время. Перед тем, как окончательно погрузиться в сон, Вин вяло пробормотала:

— Конечно же, теперь наша совесть чиста, Джерри…

Джерри, уже тоже совсем сонный, неопределенно ответил:

— Я не чувствую себя виноватым зато, что я сделал. Может, только за то, чего не сделал…

Проспав четыре часа, они вернулись в штаб АМАБ, находящийся в ожидании.

Около десятка человек терпеливо сидели в большой, хорошо проветриваемой комнате.

— Я только что получил сведения из муниципалитета, — сказал кто-то. — Истовер не будет в числе первых. Один из ящиков для голосования задерживается в пути.

Первой была Земля. Население там было самым большим, но этот мир привык иметь дело с бюллетенями для голосования. Сводка с Земли гласила:

ЗЕМЛЯ. АМАБ 21: РЕАЛИСТЫ 62.

Джерри пожал плечами.

— Мы знали, что этого и следовало ожидать, — заметил он. — Землю подобные вопросы не очень-то интересуют. Давайте подождем, что сообщат другие планеты.

У всех присутствующих была примерно та же точка зрения, и все с нетерпением ждали следующих результатов. Земля была одним из миров, находившихся на особом положении. Для остальных же референдум означал нечто иное.

Большой экран был настроен так, чтобы сообщения, приходящие по ультрарадио, тут же возникали на нем в виде черно-белых строчек. Одновременно они появлялись и на уличных экранах, перед которыми ждали собравшиеся толпы. Они слабо приветствовали первое сообщение, не из-за результата, а из-за того, что, значит, вот-вот появятся и другие.

И тут без предупреждения на экране вспыхнула строчка:

СКАРИСАК. АМАБ 314: РЕАЛИСТЫ 193.

На этот раз послышались радостные крики.

Вин в восторге схватила Джерри за руку.

— Великолепно, Джерри! — закричала она. — Три к одному!

Джерри не стал поправлять ее расчеты. Волна облегчения пронеслась по нему.

Насколько он знал, АМАБ не имел такое уж сильное влияние на Скарисаке.

— Надеюсь, — пробормотал он, — что на Скарисаке не было особенно хорошей предвыборной кампании АМАБ или особенно плохой Реалистов.

— Но почему? — спросила Вин, не блиставшая в осмыслении подобных выводов.

— Потому что, если то или другое верно, то этот результат может быть единственным…

На экране вспыхнула новая строчка.

РИНАН. АМАБ 97: РЕАЛИСТЫ 60.

— Это не так хорошо, — сказала Вин.

— Не так хорошо? — закричал Джерри. — Да ведь это почти такое же соотношение, дорогая. Что означает…

Снаружи снова раздались радостные крики. Джерри повернулся к экрану.

ФАКВИСТА. АМАБ 1631: РЕАЛИСТЫ 101.

— Здорово! — опять закричал он и с энтузиазмом поцеловал Вин. — Мы победили, Вин!

У Вин был счастливый, но одновременно озадаченный вид.

— Что, значит, мы победили? Это всего лишь четвертый результат…

— Да, но разве ты не видишь?.. — Джерри от волнения не мог говорить связно. — Соотношение каждый раз почти одинаковое. Оно и дальше будет таким. Это же одна из основных проблем, о которых у людей, живущих практически повсюду, примерно одно и то же мнение. Не может быть совпадением, что все три результата, кроме Земли, почти совпадают.

Но он замолчал, когда появился очередной результат.

МОРНЕН. АМАБ 82: РЕАЛИСТЫ 71.

— Но, может, это не так, — очень спокойно сказал он, но на его лицо легла тень.

— В чем дело? — воскликнула Вин. — Мы ведь и там победили.

— Да, но не с тем же соотношением. Возможно, я поторопился с выводами. Я уже начал надеяться, что люди повсюду пришли к одинаковым выводам. Конечно, я заранее не ожидал такого, но результаты…

Экран снова осветился.

МЕТАПУР. АМАБ 241: РЕАЛИСТЫ 153.

Тень исчезла, и на лицо Джерри вернулась широкая улыбка.

— Опять такое же соотношение, — сказал он.

— Ничего не понимаю, — озадаченно пробормотала Вин.

Джерри и не думал, что она поймет. Было бы долго и трудно объяснить Вин, что соотношения 241:153, 163:101, 97:60 и 314:193 примерно одни и те же.

— Можно не волноваться о Бобе и Мойре, — сказал Джерри, когда крики снаружи замерли. — Не будет запрета смешанных браков. Не будет усиления расовой дискриминации. Люди будут продолжать жениться на тех, кого любят, и если мы с тобой когда-нибудь разведемся. Я женюсь на метапуринанке и…

Вин попыталась пнуть его в голень, но промахнулась.

— Теперь можно отправляться домой, дорогая, — экспансивно сказал Джерри.

— Но мы еще не знаем результатов Истовера, — возразила Вин.

— Я знаю. Здесь мы тоже победили. Не думаю, что вообще было реальное противоборство. Мы с Маккензи устроили шоу, а люди просто поглядели наше выступление, потом пошли и проголосовали так, как всю жизнь считали правильным.

— Но ты же не можешь утверждать… — начала Вин и замолчала, чтобы снова взглянуть на экран.

ГРИНСИНГ. АМАБ 133: РЕАЛИСТЫ 81.

— Но ты же не можешь утверждать, — упрямо повторила Вин, — что все результаты будут такими же. Мы можем проиграть на некоторых мирах. А может, даже и здесь.

Крики и возгласы снаружи не усиливались, и не стихали. Приветствия раздавались всякий раз, как появлялся очередной результат. Большинство людей были так же осторожны, как Вин, и не уверены до конца ни в своей победе, ни в поражении.

Но внезапно возгласы слились в единый крик. Джерри и Вин посмотрели на экран.

ИСТОВЕР. АМАБ 407: РЕАЛИСТЫ 251.

Джерри удовлетворенно вздохнул.

— По крайней мере, у нас не хуже, чем в других местах, — сказал он. — Бедный Маккензи. У него не было ни единого шанса, несмотря на все его трюки.

— Вот уж действительно, бедный Маккензи! — с негодованием передразнила его Вин. — Он — последний человек в Галактике, которого я бы пожалела. Могу поставить…

Ее перебила подошедшая девушка.

— Мистер Янг, мистер Маккензи просит вас к телефону.

— Чего ему может быть нужно? — удивленно спросила Вин.

— Наверное, сказать вежливое поздравление, — ответил Джерри. — Обычная процедура. Извини, я на минутку.

Он поспешил к телефону.

— Приветствую вас, Маккензи, — сказал он. — Ну, похоже, нам обоим не стоило охотиться за голосами, не так ли?

— Да, — раздался в трубке сухой голос Маккензи. — Результаты самые неудовлетворительные.

— Разумеется, для вас, — позволил себе смешок Джерри.

— И для вас тоже. Я надеялся на один из двух результатов этого референдума, Янг. Вторым было бы то, что Реалисты победят с незначительным преимуществом.

— Вторым? — эхом отозвался Джерри.

— Правильно. А первым был бы результат, в котором ваша партия победила бы с колоссальным отрывом.

— Что?

— Могу я приехать и встретиться с вами?

— Конечно. И вы объясните ваше последнее замечание?

— Ждите. — И Маккензи повесил трубку.

— Он что, хотел, чтобы мы победили? — спросила Вин, когда услышала все это. — Но зачем ему это?

— Не знаю, дорогая, — сказал Джерри. — Давай подождем и посмотрим, что будет.

Раздались добродушные приветствия, когда приехал и был узнан Маккензи. Никто не ругался и не шипел на него, а если кто и был, то был заглушен толпой.

Маккензи прошел в штаб АМАБ с таким видом, словно это были его владения. В этом не было ничего необычного. Он всегда вел себя так.

Однако, Вин не смогла удержаться от едкого замечания:

— Вы уже заказали себе мешковину и пепел?

— Я всегда ношу их, — невозмутимо сказал Маккензи.

Джерри указал на дверь в соседнюю комнату. Когда Маккензи прошел внутрь, Джерри с сомнением поглядел на Вин. Конечно, беседа прошла бы гораздо спокойнее, если бы Вин на ней не присутствовала.

Но у Вин было иное мнение. Джерри только вздохнул, когда она проследовала за ним.

— Значит, вы хотели, чтобы мы победили? — с ходу спросила Вин.

— Выходит, так было бы лучше для вас. Тогда почему же вы не вступили в партию АМАБ?

— Потому что это не изменило бы ситуацию, — ответил Маккензи.

— По галактическим меркам, я просто не существую. Я — всего лишь статическая единица, а статические единицы существуют только во множественном числе. Вы не возражаете, миссис Янг, если я побеседую с вашим мужем?

— Не возражаю, — сказала Вин. — Вот он, сидит рядом. И он умеет говорить по-английски.

Маккензи опустился на самый жесткий стул, какой смог найти. Это было в его характере. Без сомнения, он увидел самый удобный стул, но выбрал самый жесткий.

— Если бы Реалисты победили, — резко сказал он, — это положило бы конец глупому фарсу, будто мы живем в свободной Галактике, этакой Утопии, где у всех равные возможности, и цвет кожи человека, а также его внешность не имеют никакого значения.

— Фарс? — пробормотал Джерри. — Но ведь мы только что доказали, что это не фарс?

Маккензи бесстрастно уставился на него.

— Вы еще не поняли, Янг, что означает этот референдум?

— Разумеется, понял. Не будет принято никакого закона, запрещающего смешанные браки.

— О, да. Верно. Но, значит, не было и никакой нужды в таком законе, не так ли?

Вин была растеряна, но полна подозрений.

— Что вы сейчас затеваете? — спросила она.

— Пожалуйста, миссис Янг, — сказал Маккензи, — не считайте все, что я говорю, ложью, направленной против свободы и благопристойности. Говорю вам, я хочу того же, что и вы. Но, в отличие от вас, не считаю, что это существует лишь потому, что мне хотелось бы, чтобы это существовало. — Он оглянулся на Джерри. — Вероятно, никогда не будет фактического запрета смешанных браков. В конце концов, формой правления в Галактике всегда была демократия, а в демократических государствах половина населения никогда не навязывает свою волю второй половине. Иногда это выглядит так, но в подобных социальных вопросах невозможно принимать никаких юридических законов. Это не законы. Скорее, это походит на древние выборы между либералами и тори. Либералы победили и вынудили всех тори стать либералами.

— Но Реалисты всегда утверждали… — возразила было Вин.

— Я знаю, что мы утверждали. Приходится ясно очерчивать проблемы, когда призываете население всей Галактики голосовать за что-то. Например, за смешанный брак или против. Но если бы мы победили, то не было бы принято никакого конкретного закона. Этот опрос должен был показать, на чью сторону склоняется баланс мнений в Галактике — и закончить, тем самым, фарс.

— Вы продолжаете твердить о фарсе, — сказал Джерри. — Но вы так и не объяснили. Что же имеете в виду.

— Сейчас объясню, — сказал Маккензи. — По-видимому, поскольку я был вашим противником, вы узнали обо мне все, что могли. Думаю, вы узнали, что я родился на Метапуре от родителей-землян. Но это ложь, тщательно придуманная ложь. Это было единственное приличное происхождение, которое я мог придумать, учитывая, как я выгляжу. Единственное, что было бы принято. На самом деле во мне смесь крови Метапура, Ринана, Гринсинга и Скари… Я квартерон. Помесь, если вы предпочитаете это слово.

— Тогда было бы гораздо разумнее, — сказал Джерри, — если бы вы были на нашей стороне, а не сражались за Реалистов.

— Это ошибка, которую допускаете вы все, люди, ничего не знающие об этой проблеме. Реалисты, Янг, это люди, которые видят вещи такими, какие они есть, а не такими, какими они хотели бы их увидеть. Ваша партия — это собрание мечтательных идеалистов и молодежи, таких людей, как Боб и его Мойра, которые отказываются видеть существующую проблему. Послушайте, я жил на Ри-нане, Гринсинге и Скарсаке как с родителями, так и один. У меня было много возможностей узнать, что такое быть метисом, когда на тебя глядят, как на метиса. Постепенно я спрятался в защитный панцирь. Мне не легко причинить боль. Но сама жизнь заставила меня попытаться решить эту проблему с политической точки зрения. Рассказать о том, что подобные предубеждения существуют, а не притворяться, будто их вовсе нет, и попытаться выработать нормальные отношения между различными расами. Поверьте мне, такие люди, как вы, просто не имеют достаточной квалификации в этих вопросах… вас даже нельзя допускать к голосованию.

Вин снова ощетинилась.

— Вот уж не думала, что вы можете быть таким узколобым, — начала было она, но Джерри жестом велел ей замолчать.

— Я хотел сказать, — проговорил Маккензи с таким теплом в голосе, какое Джерри никак не мог от него ожидать, — кто может знать лучше, что такое быть метисом, кроме самого метиса? Это гораздо сильнее и глубже, чем разный цвет кожи когда-то на Земле. Там люди одной расы порой имели кожу разного цвета. Теперь же каждая планета заставляет людей, которые живут и размножаются на ней, приспосабливаться и постепенно изменяться. В третьем поколении они — уже другая раса, и их рассматривают, как таковых.

— Это… Ну, это просто преувеличение, — скривил губы Джерри.

— Нет, это не преувеличение. Я не утверждаю, что расы различаются кардинальным образом. Иногда различия вообще почти незаметны. Но это все равно разные расы, и, хотя межрасовое скрещивание, вероятно, будет всегда возможно между людьми, из-за этого ринане, например, еще не становятся скарисакианами. И люди знают об этом. Но не все относятся к этому одинаково. Вот вы двое, например, притворяетесь, что не знаете об этом вообще ничего.

— Но это не так, — пробормотала Вин.

— Т-с-с, — нежно сказал ей Джерри. — Разве высказывания Маккензи когда-либо имели смысл? Мне кажется. Мы должны позволить ему пойти и хорошенько подумать, если он еще способен думать вообще.

Маккензи криво усмехнулся.

— Я рад, Янг, — сказал он. — Я надеялся, что вы поверите, но не был в этом уверен.

— Я вообще верю тому, что мне говорят.

— Но если вы хотите понять, то должны поверить. Вы должны принять это на веру, потому что это никогда не произойдет с вами.

— И это плохо, не так ли?

— Нет, на самом деле, это не плохо. Это объясняет, почему я говорю вам о доверии. Потому что, если бы я все свел к отдельным случаям и инцидентам, которые происходили со мной, то вообще ничего бы не добился. Девушка, о которой я вам сказал… Возможно, она отвергла меня по той же причине, как отвергает любая девушка нелюбимого мужчину. Но мы говорим совсем о других вещах. Есть реальное предубеждение и реальная расовая ненависть — именно они заставили бандитов напасть на Дрэйкаи мисс Мойру, повалить ее на землю и пинать.

— Мы все знаем об этом, — сказал Джерри. — И мы пытаемся с этим бороться.

— Притворяясь, будто этого не существует. Как я уже говорил, я хотел, чтобы вы победили с огромным преимуществом. Естественно, я должен был этого хотеть. Но я чувствовал, что не будет большого разрыва в голосах. Не будет, потому что предубеждение было, есть и всегда будет. И со временем оно будет становиться все сильнее.

— Нет! — воскликнула Вин.

Маккензи не обратил на нее внимания.

— Вы этого не понимаете, но мы должны открыто сказать, что между расами есть различия, и научиться управлять ими. Только так мы можем создать относительное спокойствие, безопасность и сотрудничество между различными расами.

— Все люди должны быть братьями, — пробормотал Джерри, — хотя на самом деле они не братья. Это вы хотите сказать?

Вин переводила взгляд с одного на другого.

— Пожалуйста, скажите мне кто-нибудь, — отчетливо произнесла она, — кто фактически победил на этом референдуме — АМАБ или Реалисты?

Ей никто не ответил.

ВМЕСТО ТОГО, чтобы вернуться домой, Вин и Джерри отправились в один безлюдный уголок, который имел громадное значение для них двоих. Он был на холме, с которого открывался великолепный вид на Иорданию, и всегда был пустынным и безлюдным по одной простой причине: к нему шла едва заметная тропинка через болото, и мало кто знал о ней.

Это было место, где Вин и Джерри стали помолвленными.

На этот раз дождь не шел. А во всей Галактике нет более дружелюбного города, чем Иордания, когда в нем не идет дождь. Джерри и Вин сняли ставшие ненужными плащи, расстелили и сели на них, уютно прижавшись друг к другу.

— Совсем недавно, — сказала Вин, — я сказала, что Маккензи последний человек в Галактике, к которому я почувствую жалость. Я была не права. На самом деле, он не плохой человек. Конечно, я его не понимаю, но… Мне кажется, когда-нибудь его жизнь наладится.

Джерри нежно погладил ее волосы.

— Все меняется, если ты знаешь, что кто-то тоже раним, не так ли?

— Да, наверное, именно это я и хотела сказать. Ты жалеешь любого, кому можно причинить боль, если сделала это. Но я делала это, когда считала Маккензи бесчувственным…

Они долго молчали. Им и не нужно было говорить, достаточно находиться рядом. В течение кампании АМАБ они беседовали больше, чем считали нужным за последние годы. Когда-то, давным-давно, они должны были разговаривать, чтобы лучше узнать друг друга, чтобы между ними не висел вакуум тишины.

Но с тех пор они поняли, что тишина не должна быть вакуумом. В ней было столько всего, любое слово могло разрушить золотую тишину, которая являлась еще одним доказательством, что они принадлежали друг другу.

Они смотрели, как медленно занимается рассвет, растекаясь дымкой над городом, желтый рассвет Истовера. И они не ощущали необходимости говорить об этом.

И когда Вин все же заговорила, это оказалось продолжением тех слов, что она произнесла до этого.

— Он где-то бродит там один, — сказала она. — Всегда один. Конечно, ощущая себя успешным. Он всегда считает себя успешным, даже нынешним утром… — Она резко повернулась к Джерри, разрушая очарование последних тридцати минут. — Джерри, я все равно не понимаю! Ты можешь мне объяснить? Почему вы оба с Маккензи не удовлетворены результатами референдума?

— Я попытаюсь, — вздохнул Джерри. — Маккензи, как все метисы, как Мойра с Бобом, как все люди, заинтересованные в этом, хотели бы, чтобы АМАБ набрало подавляющее большинство голосов, что показало бы, что не существует никакого предубеждения, никакой расовой ненависти. Но Маккензи знал, что этого не произойдет. Он хорошо знал, что не стоит даже мечтать об этом, но это стояло для него на втором месте. Рационально и реалистично было уладить расовые вопросы при помощи закона. Да, нужно согласиться, что существуют предубеждение и ненависть, и попытаться управлять ими. Нужно сотрудничать, если невозможно просто доверять. Понятно?

— Идею я понимаю. Не знаю, правильно или нет, но я понимаю, как это могло бы быть.

— Ну, значит, ты понимаешь, что было бы, если бы в референдуме победили Реалисты, и у них в руках оказался закон. Они могли бы пойти дальше. Но что произошло на самом деле? Победили мы — победила АМАБ. Примерно, три к двум. — Он снова вздохнул. — В случае с Бобом и Мойрой этой означает, что из каждых пятидесяти человек тридцать будет так или иначе плевать на них, а двадцать будут считать, что им вообще нельзя позволить вступить в брак. Голосование за АМАБ вовсе не означает, что вы любите все смешанные пары. Это всего лишь означает, что, по вашему мнению, они имеют право вступать в брак, если захотят. А голосуя за Реалистов, вы показываете, что выступаете против всех рас, кроме собственной, что вы не признаете смешанные браки и считаете, что их нужно запретить…

— Я понимаю, — сказала Вин. — Теперь все стало ясно. По твоим словам, Боба с Мойрой ждет много трудностей?

— И не только Боба с Мойрой, — добавил Джерри.

Когда они вернулись в Иорданию, снова шел дождь, но это была всего лишь мелкая морось, которую в Иордании вообще игнорировали. В любом другом месте сказали бы, что идет дождь, а в Иордании просто заметили, что нынче сыро.

Иордания просыпалась. Вспыхивали рекламные плакаты, хотя еще никто не обращал на них внимание.

На зеленом транспаранте была надпись: АМАБ ВЫИГРАЛА ГАЛАКТИКУ, РЕАЛИСТАМ ОСТАЛАСЬ ТОЛЬКО ЗЕМЛЯ.

Напротив него красные буквы кричали: РЕАЛИСТЫ ПОВЕРЖЕНЫ, АМАБ СНЕСЛА ВСЕ ПРЕГРАДЫ!

Изображение Солнца нахально высовывало язык — кто мог бы подумать, что у Солнца тоже есть язык, и заявляло: ТЕПЕРЬ ТЫ МОЖЕШЬ ЖЕНИТЬСЯ НА ГРИНСИНГИНЕ!

Из звезд была составлена не очень ловкая фраза: ВСЕ ЛЮДИ МОГУТ БЫТЬ БРАТЬЯМИ — ХОТЯ БЫ НАЗВАННЫМИ.

— Мы думали, будто все уладим, — сказал Джерри, — но это не так. Когда люди начали колонизировать другие планеты, планеты заставляли их физически приспосабливаться под себя, и началось то, что никогда не будет улажено до конца.

— Тогда бесполезно волноваться об этом, — отмахнулась от него Вин. — Давай вернемся домой и немного поспим.

Больше они не сказали ни слова, пока не оказались в своей спальне. Тогда Вин нерешительно произнесла:

— Джерри… Я знаю, что не слишком умна. Вы с Маккензи обсуждали в моем присутствии то, чего я не могла понять — и, вероятно, было правы. Но ты же знаешь, что иногда я вижу то, чего не видишь ты… как в случае с картиной Боба, и…

— Ты снова что-то увидела, милая? — с интересом спросил Джерри.

— Да, насчет референдума. Вы с Маккензи, кажется, согласились, что, хотя большинство отдало голоса за АМАБ, референдум показал, что существует большая скрытая межрасовая ненависть, и теперь, когда Боб и Мойра поженились, на них обрушится масса неприязни…

— Но это так и есть, Вин.

Она скользнула в постель и села, обняв руками колени и нахмурившись от усилий попытаться объяснить то, что она просто видела.

— Но разве ты не понимаешь, — спросила она, — что произойдет теперь? Мне кажется, что люди, которые голосовали за Реалистов, теперь увидят, что большинство думают по-иному, и, возможно, попытаются изменить свою точку зрения, чтобы не навлечь на себя неприятности. Я хочу сказать, они теперь знают, что находятся в меньшинстве. Некоторые из них подумают и, возможно, в конце концов, поймут, что идеи АМАБ правильные.

Джерри уставился на нее, пытаясь сообразить, неужели она опять оказалась права, теперь, когда он решил, что все уже кончено.

— Мне кажется, если бы сейчас провели еще одно голосование, — продолжала Вин, — то все, кто в прошлый раз голосовал за АМАБ, так и останутся за АМАБ. Но многие из тех, кто голосовал за Реалистов, теперь проголосовали бы за АМАБ. Джерри, людям не нравится отбиваться от стада. Я… Я знаю, что частенько не права, что говорю всякие глупости, но я так вижу. Если бы мы были Реалистами, и Боб с Мойрой приехали и стали жить по соседству, неужели мы бы стали бороться с ними, зная, что большинство окружающих будет на их стороне? Не думаю…

— Милая, — сказал Джерри, — мне хочется тебя поцеловать.

Хмурый взгляд Джерри прояснился.

— Ну, на это есть только один ответ, — сказала она.

Eleventh Commandment

(Fantasy & Science Fiction, 1955 № 5)