Любовь на Полынной улице

Анастасия Худякова Лунная орхидея

Ранним утром, когда набережная Санта-Лючия с восточной стороны порозовела в первых лучах солнца, а на западе все еще отчетливо виднелся лунный серп, капитан круизного лайнера Лев Гордеевич Покровский сошел на берег. Он лишь успел вдохнуть пряный соленый воздух и отметить, что Неаполь, вероятно, не изменится никогда, как вдруг услышал позади себя быстрые шаги. Покровский вздохнул, узнав обладателя нервной поступи.

— Капитан! — раздался позади голос матроса Славы, пробирающегося сквозь густеющий поток рыбаков и торговцев. — Лев Гордеич! Стойте же!

Раскрасневшийся от бега Слава оказался перед Покровским и схватился за бок, он дышал ртом и смотрел исподлобья робкими карими глазами.

— Т-телефон… Забыли… — отдышавшись, выдавил матрос и протянул Покровскому трубку. Тот взглянул на Славу с полуулыбкой, но руки за телефоном так и не протянул.

— Не забыл. Нарочно не взял. Знаешь, чем хорош Неаполь, Слава? — спросил Покровский, и взгляд его слегка прищуренных синих глаз устремился к улице, нетерпеливо бегущей к городу, к раскладывающимся лоткам и пестрой толпе.

Пребывая в приподнятом настроении, которое неизменно охватывало его на неаполитанской земле, Покровский опустил руку на плечо Славы и указал в ту сторону, куда смотрел сам.

— Ни в одном другом городе ты, друг мой, не увидишь любви к жизни более преданной и яркой, чем в Неаполе. Взгляни на людей.

Покровский чуть сильнее сжал плечо Славы, как бы убеждая не просто взглянуть, а увидеть. Вдоль пристани выстраивались разноцветные хлипкие палатки, на прилавки которых уже сыпались овощи и фрукты, а невероятное разнообразие даров моря поражало чуть ли не больше, чем исходящий от них запах. Продавали здесь и безделушки, рассчитанные на туристов, и украшения, и восковые статуэтки святых. Босые дети, те, что помогали старшим, сновали туда-сюда под ногами, то и дело задирая друг друга. Рыбаки причаливали ближе к набережной, и многие торговали прямо с лодок. Вот подплыл к самому пирсу старик с бронзовой кожей и что-то прокричал лоточнику на берегу. Легкий ветер чуть насмешливо теребил копну его волос в цвет ржавчины на носу лодчонки. Тот, кого окликнул рыбак, от спешки рассыпал апельсины с прилавка. Несколько покатились прямо под ноги цирковыми мячами. Один из них поднял мужчина в шляпе с узкой тульей. На плече он нес черно-рыжего кота, который сидел подобно обезьянке и провожал встречных прохожих надменным взглядом прищуренных желтых глаз. В них на миг мелькнули, отразившись разноцветными огнями, три ярких пятна. Это прошли, будто вспорхнули три зимородка, цыганки. Их смуглая кожа на свету отливала червонным золотом, а глаза блестели хитростью тайн, недоступных другим.

Были здесь и попрошайки, и бездомные, и пестро разодетые женщины, торгующие то ли побрякушками, то ли удовольствием. Какая-то старуха протащила тележку со специями, и дувший со стороны города теплый сухой ветер тут же разнес красочную палитру по всему рынку. Уже показались первые туристы, они петляли между аборигенами и их товарами, резко выделяясь белизной кожи, зубов и нарядов. Обычно приезжие делились на две группы: одни ускоряли шаг, едва став целью зазывал, другие, напротив, останавливались поглазеть. Самым лакомым кусочком для лавочников были те, что выглядели богаче. Именно к ним устремлялось максимум внимания, жеманности и лукавства.

Воздух прогревался так же быстро, как загромождалась набережная, и полнился теплом нагретой брусчатки, запахами моря, рыбы, зелени, разномастного парфюма, пота, специй и цветов. Все вокруг напоминало театр, только сама жизнь — костюмированная, колоритная, ароматная, полнокровная, — в отличие от постановки, была настоящей.

— Видишь? — слегка насмешливо спросил Покровский, чья высокая стройная фигура выделялась в толпе, точно лайнер среди разрозненных барж и лодчонок. — Местные влюблены в свой образ жизни, в пестроту и колорит своих нарядов, своего города и своих чувств. Неаполитанец живет удовольствиями.

Серьезный, непонятливый взгляд матроса развеселил Покровского, но он ничего больше не сказал. Только потрепал Славу по плечу и развернулся, чтобы уйти. Высокая крупная женщина возникла прямо перед ним, удерживая корзину, доверху наполненную лепестками. Она мрачно оглядывалась, но, взглянув на Покровского, улыбнулась, обнажив щербинку между зубов.

— Добрая примета, — заметил Слава из-за спины. Покровский на секунду обернулся к матросу. Слава кивнул в сторону удаляющейся женщины с корзиной. — К большой удаче.

— Она мне не нужна, — усмехнулся Покровский и пошел в город.

Виа-деи-Трибунали все еще оставалась прохладна и относительно тиха. Глубоко вдохнув и слегка прикрыв обласканные солнцем веки, Покровский зашагал вглубь улицы Спакканаполи. Пока ноги его петляли по историческому центру, бугрившемуся древними храмами, ревниво таящими в своих полутемных сердцах шедевры живописи и скульптуры, мыслями все сильнее овладевала неаполитанская праздность, которой Покровский так восхищался. Его лайнер повторял маршрут, охватывающий итальянское, французское и испанское побережья, раз в несколько лет, и Покровский не упускал возможности насладиться городом солнца и специй, отринув любые дела и заботы и притворившись ненадолго ни о чем не заботящимся неаполитанцем.

Покровский никогда не повторял маршрута по городу. Исключение составляли лишь несколько полюбившихся мест, куда он изредка наведывался снова. В этот раз он собирался заглянуть в один из очаровавших его храмов — Пио-Монте-делла-Мизерикордия, Сан-Доменико-Маджоре или собор Святого Януария. Завтра первое воскресенье мая, думал Покровский, и, может быть, удастся наконец увидеть, как закипает кровь святого Януария, хранящаяся в капелле в запечатанном сосуде. В уединении золоченого купола соберутся толпы, чтобы наблюдать это чудо.

Покровский собирался пройтись по Виа-Толедо, сулящей тихое удовольствие итальянского полдня, выпить кофе на площади Данте, пока сам автор «Божественной комедии» будет охранять его покой и не мигая взирать на толпу с высоты, будто заранее зная, какая участь кому уготована. Покровский подумал о том, что было бы неплохо успеть заглянуть в «золотой дом» Джироламини, а на закате спуститься к морю по обсаженной деревьями Виа-Чезарио-Консоле, которая в это время будет тонуть в розовом золоте, точно оно вот-вот затопит весь город.

Покровский стоял недалеко от церкви Святого Лаврентия, чьи строгие готические очертания создавали драматический фон для его гордой и стройной фигуры, дышащей непокорной молодостью и жаждой жизни. Навстречу ему переходила улицу молодая женщина, чьи роскошные темные волосы ниспадали до самой талии тяжелой крутой волной. Мельком глянув на рассматривающего ее Покровского, итальянка быстро улыбнулась. Ее римский профиль выдавал неукротимый, горячий нрав. Она обошла Покровского, словно намеренно взметнув подол темного платья, и на миг показалась героиней готического романа. В нем идеальной сценой стала бы площадь перед церковью, где, говорят, достославный Джованни Боккаччо встретил свою возлюбленную, чьи прекрасные чувственные черты позже воспел в «Декамероне». Усмехнувшись этой мысли, Покровский повел плечом и устремился за итальянкой, которая, заметив это, лукаво улыбнулась голубям под ногами.

Лайнер «Лунная орхидея» отходил на Сардинию следующим утром. С пристани было видно, как на палубе суетятся матросы. Жители лучших кают устраивались на своих балконах, чтобы встретить розовый неаполитанский рассвет. В сверкающем воздухе носились чайки, высматривая легкую поживу на лету.

Недалеко от пристани Покровский ускорил шаг. Он чувствовал себя почти счастливым. Ветер откинул с его лица светлые кудри и непрошено нырнул под распахнутую на груди рубашку, своими прозрачными пальцами напомнив Покровскому об удовольствиях прошедших дня и ночи. Погруженный в мысли о смелости розового ветра и пряных поцелуях, что он оставлял на чувственных губах, он не сразу обратил внимание на шум. Только когда пронесшийся мимо оборванец чуть не сбил его с ног, Покровский будто очнулся и, мгновенно среагировав, схватил беглеца за воротник линялой куртки. Тот замахал руками и ногами в попытках вырваться. Покровский не слишком хорошо говорил по-итальянски и еще хуже разбирал неаполитанский диалект, но откровенную грубость понял без труда.

Встряхнув нарушителя, он посмотрел туда, откуда доносился шум. Сквернословящий пойманный бегун совершал свой марш-бросок не в одиночестве. Двое его товарищей, не обращая на третьего никакого внимания, сцепились в неравной схватке с черно-белым клубком разметавшихся в стороны платья и волос. Тот, что был повыше, держал над головой какую-то серебряную побрякушку, а другой отбивался от девушки, которая, несмотря на малый рост и хрупкое телосложение, яростью и упорством походила на дикого зверька, готового без промедления перегрызть сонную артерию врага. Покровский отшвырнул от себя третьего участника ограбления и в несколько шагов оказался за спинами воров, которые, отбросив девушку, уже праздновали легкую победу насмешками в адрес пострадавшей. Схватив все еще поднятую над головой руку грабителя, Покровский сжал запястье с такой силой, что вор оглушительно вскрикнул. Побрякушка выпала из его руки и со стуком приземлилась на брусчатку.

Покровский был крепче и сильнее грабителей. Очень скоро хулиганы предпочли принять поражение и в считаные секунды исчезли в улочках меж низких домов и торговых лотков. Покровский сделал шаг к полулежащей на земле девушке. При виде тонкого, изящного изгиба талии и бедер, ниспадающего каскада волос и хрупких, невинно выступающих из-под подола лодыжек он весь затрепетал и ощутил, как затягивается в животе незримый плотный узел. Девушка вскинула голову, взглянула на него и поднялась.

Покровский застыл. Целый водоворот чувств пронесся по прозрачной до сих пор глади его глаз, и вот на гордом, красивом лице отчетливо проявилось отвращение.

Девушка, которую он спас, отличалась редкой природной красотой. Огромные глаза сверкали от пережитых эмоций, словно два топаза. Мягкие, нежные щеки покраснели, темные как смоль волосы обрамляли смуглое лицо и небрежно стекали под воротник неказистого, почти детского платья. Вся она была тонкой и легкой, как веточка, и потому казалась еще меньше. Только глаза выдавали буйный нрав и горячую кровь, неумолимо бегущую по венам. Истинно цыганскую кровь.

Покровский редко прятал как свои чувства, так и намерения. Он и сейчас не пытался скрыть отвращения и брезгливости, берущих начало в его откровенной нелюбви к цыганскому племени. Покровский был твердо убежден в полной безграмотности, нечистоте, распутстве и мошенничестве, с которыми, по его понятиям, цыганские дети рождались на свет, а дальше эти качества только множились. Он уже хотел уйти, но заметил на земле браслет, который пытались украсть грабители. Серебро так и сияло в утренних лучах, и стоило Покровскому присмотреться, как украшение будто призвало его протянуть руку и дотронуться.

— No! — раздался дикий вопль. — Nun toccà![14]

Девушка подскочила и бросилась к Покровскому, но тот уже поднял браслет и, испытывая еще бо́льшую неприязнь, протянул его владелице. Та выхватила его так, будто браслет грозил Покровскому мгновенной смертью, и тут же надела на свое тонкое запястье. Браслет был ей велик, но эта красивая, изящная вещь удивительным образом шла ей. «Да он уже ворованный!» — подумал Покровский, глядя на маленькую руку. По всей длине браслет украшали крошечные камни цвета полуденного моря в ясный день. Девушка прижала руку к груди. Она смотрела на Покровского с тревогой, и он истолковал этот полудикий взгляд как недоверие и защиту от нового нападения. Несмотря на свою нелюбовь к цыганам, он прежде всего оставался мужчиной и джентльменом, который страстно любил и уважал женщин. Он примирительно поднял ладони перед собой, но не улыбался, хотя и отвращения больше не испытывал.

— Будь осторожна в другой раз. Береги свои сокровища, маленькая бесовка.

Девушка смотрела так, будто не поняла ни слова. Она опустила руки вдоль тощего туловища и выпрямила спину, снова становясь похожей на хищного зверька, который присматривается и принюхивается, размышляя, стоит ли нападать или защищаться. Серебряный браслет негромко звякнул.

Покровский направился к пристани, он уже опаздывал. Внезапно позади раздалось шлепанье босых ног по золотистой брусчатке. «Этого только не хватало», — подумал Покровский и глянул через плечо. Девушка следовала за ним по пятам, держась все же на некотором расстоянии. Заметив его взгляд, она замерла на миг, но тут же очнулась и продолжила идти за ним, что-то лепеча под нос. Покровский не разобрал ни слова. В какой-то момент ему даже показалось, что она нашептывает цыганское заклинание. У самого трапа Покровский обернулся. Он был уверен, что девушка исчезла, но та оказалась прямо за ним и, глядя вверх огромными темными глазами, проговорила путаную фразу, которую Покровский не разобрал. Он отметил, что голос у девушки был очень приятный и нежный, не подходящий для цыганки. Она смотрела на него без тени былого недоверия. Напротив, казалось, раскрой он объятия, девушка с готовностью бросится в них и уже не отпустит. Покровский сделал шаг назад и усмехнулся.

— Боюсь, мне уже пора, радость моя. Счастливо! — Покровский подмигнул и, развернувшись, быстро взбежал по трапу до того, как набравшая в грудь воздуха девушка разразилась новым потоком непонятных ему слов.

— Ну наконец-то, Лев Гордеич! — бросился навстречу Слава, завидев своего капитана. На светлом лице угадывалось неподдельное облегчение. — Наконец-то! Мы чуть с ума не сошли от беспокойства! Пассажиры начинают возмущаться. Опаздываем!

— Свари-ка мне кофе, Славка, — бросил Покровский и, прошагав по палубе, резко остановился. Он оглянулся на пристань.

Девушка все еще стояла на том самом месте и такими же огромными глазами смотрела на корабль. Особенно внимательно она изучала название, начертанное синими буквами чуть в стороне от того места, где стоял теперь Покровский.

Лайнер начал лениво разворачиваться на воде и вскоре растворился в голубой дымке горизонта, будто видение, призванное лишь для того, чтобы дать кому-то знак.

Лев Покровский вернулся в Неаполь через год. На этот раз, к его собственному огорчению, лайнер припозднился, и к тому моменту, когда Покровский вошел в церковь Сан-Доменико-Маджоре, служба уже завершилась. Под высокими готическими сводами центрального нефа царили тишина и золотистый полумрак. Это место Покровский особенно любил. Он мог часами вглядываться в сокрытые здесь, будто в каменно-золотой сокровищнице, шедевры Караваджо и Каваллини. Он всегда садился по правую сторону от центрального прохода, чтобы разглядеть фрески в капелле, хотя особенно ему нравилась потолочная роспись ризницы кисти Франческо Солимены. Покровский не пытался притворяться честным и верующим человеком, но всякий раз, глядя на прописанную в небесах победу света и веры над тьмой и разрушением, он испытывал трепет, и ноги его будто взмывали над мраморным полом.

В этот раз ризница оказалась закрытой, вскоре закроется и сама церковь. Покровский сидел почти у самого входа, откуда мог охватить взглядом все внутреннее убранство и где никто не мешал ему обратиться мыслями и душой к своим тайнам и скрытым волнениям. Он закрыл глаза.

Мимо кто-то легко прошел, будто ветер. Покровский не обратил на это внимания. Он не хотел нарушить охватившего его покоя.

Когда Покровский распахнул несколько мутные глаза, то вместо ожидаемой пустоты у самого алтаря увидел девушку. Он несколько раз моргнул, ведь никак не ожидал, что, кроме него, в церкви есть еще посетители, да и тонкая фигурка казалась призрачным видением, объятым бледно-золотым сиянием свечей. Она стояла, не шевелясь и склонив голову. Поднявшись со своего места, Покровский смог разглядеть девушку чуть лучше. Ее непокрытая голова и босые ноги его возмутили. Та шевельнулась, сложив тонкие руки в молитве на груди. Покровский различил острые локти. Вся она была такой же хрупкой и тонкой, как пламя свечи, тянущееся ко тьме, сгустившейся над алтарем. Завершив молитву, девушка прошла в сторону, достала из кармана свечу и зажгла ее от огня других. Теперь Покровский увидел ее профиль в неверном дрожащем свете. Он даже подался назад, разглядев смуглую кожу, темные брови и более темные глаза. Перед ним была цыганка, и, охваченный негодованием, порожденным его убеждением в том, что здесь ей быть недопустимо, Покровский не узнал ту, что спас год назад на пристани. Не издавая ни звука, он развернулся и направился к выходу.

Поздним вечером, в свете огней и звезд, Неаполь становится романтической столицей. Площадь перед церковью освещали далекие витрины кафе и ресторанов. Капитан остановился у колокольни справа и стал глядеть на редких прохожих, размышляя, чем заняться. Звезды лукаво подмигивали ему с потемневшего неба, совсем как искры в бокале с неаполитанским вином, от которого мгновенно кружится голова, точно в лилово-золотом сне. Рожденный в вулканической почве сорт Греко окутывает нёбо и язык послевкусием зеленой сливы, дыма, груши и мяты. В прошлый раз Покровский угощал им свою новую знакомую, чья истинно итальянская страстность затмила даже блеск звезд, сиявших особенно ярко над неаполитанскими черепичными крышами. Это воспоминание вызвало улыбку на его красивых губах. Однако искать встречи с ней Покровский и не думал. Все свои приключения он любил и вспоминал с особенной теплотой лишь потому, что неизменно устремлялся в новое, никогда не возвращаясь назад и лишь иногда оглядываясь ради забавы. Покровский предпочитал жить здесь и сейчас, не обременяя себя ни тяжестью связи, ни ее последствиями, ни сложными решениями, ни тем более ответственностью, которую она неизменно взыскала бы с него. Возможно, поэтому светлые глаза его всегда по-мальчишески улыбались, а походка не теряла изящной прыти и беззаботной непринужденности Купидона.

Кто-то пошевелился рядом. Еще не успев разглядеть того, кто нарушил поток его искрящихся звездным шлейфом и шифоновой легкостью мыслей, Покровский услышал робкий лепет. Его знание итальянского теперь было чуть лучше, но неаполитанское наречие он по-прежнему разбирал скверно.

— Vo’ accattà ‘e fiori, signò?[15]

Тонкие руки, в свете луны казавшиеся ему голубоватыми, протянули корзину с цветами. Левое запястье обхватывал симпатичный серебряный браслет. Отчего-то Покровский задержал на нем взгляд. Потом скользнул выше, к хрупкой шейке, капюшону темных волос и смуглому лицу. Это была она, та самая цыганка из церкви. Покровский шагнул вперед, выходя из черной тени колокольни, и, когда их глаза встретились, даже в неверном вечернем свете было заметно, как кровь прилила к лицу совсем юной девушки. Покровского это позабавило. Девушка продолжала протягивать корзину, очевидно прося купить цветы. Покровский, уже было покачавший головой в знак отказа, вдруг разглядел некоторую иронию: ровными рядами в корзине были заботливо уложены нежные цветки орхидей с темными сердцевинами, видневшимися меж приоткрытых белых губ. Такие орхидеи еще называли лунными.

— Fiori[16], — повторила цыганка тихим сладким голоском.

Не задавая вопросов, Покровский выудил из кармана купюру и протянул девушке. Очевидно, этого было недостаточно, но она едва взглянула на деньги. Девушка спрятала их и протянула ему корзину, предлагая выбрать тот цветок, что больше приглянулся. Покровский так и поступил. Что-то во взгляде больших глаз, неотступно следивших за каждым движением и жестом, трогало его. В нем отчетливо читалось восхищение. Оно льстило Покровскому, и, распаленный своим тщеславием и благоговением девушки, он вдруг заговорил, пусть даже она не понимала ни слова. Тем лучше, решил Покровский и сказал:

— Я вообще-то не люблю цветы, но мой матрос назвал бы это добрым знаком. — Он поднял цветок. — Он во всем их видит. Надеюсь, ты не заколдовала эту орхидею?

Девушка нахмурилась, пытаясь понять, о чем тот спрашивал. Она что-то тихо пролепетала. Неожиданно для себя Покровский осознал, что, вопреки его убеждениям, он не испытывает неприязни к цыганке. Напротив, во всем ее облике, в тоненьком робком голосе и особенно во взгляде угадывалась такая ранимая хрупкость, которая отрицала, кажется, само существование ненависти. Девушка казалась дальней родственницей полупрозрачных, нежных цветков, что несла в корзине, словно бы и вправду созданных из лунного света и звездной пыли. Ее опущенные ресницы дрожали, припорошенные серебряным сиянием, и, когда она подняла глаза на Покровского, внутри у него что-то надрывно дернулось и тут же замерло. Похожим образом угодил в капкан ее темных радужек лунный луч, застыв в них, будто вмерзшие в серебро браслета голубоватые камни.

— Hai… — начал Покровский, подбирая итальянские слова. — Hai degli occhi magici[17].

Он собирался назвать ее глаза ведьмовскими, магическими, бесовскими, как в старых мифах о сиренах, но у него получился самый обычный комплимент, от которого на нежных девичьих губах родилась улыбка. Покровский ощутил вдруг странное желание остаться прямо здесь, на этой площади, скрытой в старом квартале под куполом из звезд. Он тряхнул головой, отчего светлые кудри рассыпались по лбу, и сделал несколько шагов в сторону. Девушка неуверенно двинулась следом. Придирчиво оглядев ее с ног до головы, Покровский усмехнулся секундному наваждению, которое овладело им. Тому виной была старинная магия Неаполя, так он подумал и протянул девушке купленный цветок. Однако она его не приняла, даже отклонилась назад. Покровский не стал настаивать. Спрятав свободную руку в карман, он произнес:

— Grazie, signorina![18] Ты мне не нравишься, знаешь? Но что-то есть в тебе такое сильное и запредельное, что, кажется, останься я здесь, уже никогда не найду дорогу назад. — Он развернулся, чтобы уйти, но снова обернулся. Ему хотелось, чтобы она еще раз взглянула на него. — Говорят, влюбляются в голубые глаза. А от карих сходят с ума. Может, правы?

Покровский зашагал в темноту квартала, расправив плечи и ни разу не оглянувшись. Еще несколько секунд ему казалось, будто кто-то следует за ним по пятам неуловимой серебристой тенью. Это подозрение обостряло все его чувства, но к тому моменту, как капитан оказался у дверей игорного зала и словно невзначай обернулся, он полностью отринул желание признаться себе в том, что ему хотелось различить в темноте позади тоненький силуэт, очерченный лунным сиянием.

Лев Покровский вернулся в Неаполь два года спустя. К этому моменту он прослыл капитаном самого популярного круизного лайнера Дальнего Востока России. Он стал шире в плечах и отпустил волосы, но голубые глаза все так же оставались по-мальчишески смешливыми, лукавыми и страстными, безошибочно определявшими направление, в котором можно было с легкостью отыскать очередную авантюру, не обременяющую последствиями. Он, как и прежде, не задерживался на одном месте и скрывался задолго до появления противной вредной скуки, водя ее за нос и прячась то в портах, то в капитанской каюте, то в постели иностранной красотки. Обычно в этих местах скука никогда не могла его обнаружить.

Неаполитанцы, как никакой другой народ, обожают праздники. Квинтэссенция их вольной яркой жизни сосредоточена именно в простонародных гуляниях с кострами до самых звезд, музыкой, танцами, едой и винами, фонариками и флажками и, конечно, фейерверками. Все самое цветное, самое шумное, самое ароматное, самое пьяное, самое веселое и самое огненное, что есть в Неаполе, собирается на одной площади, чтобы слиться в пульсирующее сердце праздника.

Стоя в толпе гуляющих, Покровский закатал рукава легкой рубашки до локтей. Ночь была душной. Он наблюдал за спортивными соревнованиями двух борцов-любителей. Толпа оглушительно ревела, поддерживая своего фаворита. На другой стороне площади полностью игнорировали спорт и уже начинали кружиться в танцах. Седой мужичок невозмутимо сновал между людьми с лотком печенной на костре кукурузы. Откуда-то выбежали куры. Слышался звон посуды и хлопки откупориваемых бутылок. Наблюдая за праздником, Покровский вдруг подумал, что электрические лампы и фонарики — то немногое, что портит атмосферу, и, если бы их заменяли факелы, рассыпая горячие искры и неукротимо потрескивая, можно было бы вовсе позабыть мир.

Толпа густела, как темный сахарный сироп. Музыка стала громче, и в конце концов пляски и снующие туда-сюда певцы вытеснили все остальные развлечения с центра небольшой площади. Дети, женщины и мужчины обступили кого-то, громко восклицая. Покровский с любопытством глянул в ту сторону, где живое кольцо из рук и ног окружило небольшую фигуру. Он различил некоторые фразы.

— Jamme bell’, jà![19] — весело вскрикивали в толпе. Особенно настойчивы, веселы и полны задора были мужские голоса. — Si’ ‘nu babbà![20]

— Pur’a luna fà a gelosa[21], — не удержался парень, стоящий рядом с Покровским. Очевидно, он хорошо знал, что означает все это волнение, и был полностью поглощен происходящим в толпе. На вид ему было лет шестнадцать, копна черных волос падала на лоб и лезла в глаза, но даже это не могло скрыть блеска очарованных, влюбленных глаз.

Покровский, которому отчасти передалась всеобщая лихорадка, с интересом проследил за взглядом парня. В этот миг толпа расступилась и вытеснила в самый центр, прямо навстречу Покровскому, молодую цыганку. Мечтательная улыбка упорхнула с его выразительного лица. Он разглядывал девушку, в которой не узнал ту, что встречал уже дважды, и отметил лишь, что она недурна собой. Подняв взгляд, девушка заметила Покровского. Она застыла. Ее кожа в свете фонарей и звезд играла цветами песков Каракумской пустыни, глаза же были чернее ночи и глубже бесконечности. Вдруг она начала петь.

Никогда прежде Покровский не слышал такого голоса. Он разлетался по площади, мгновенно заставляя притихнуть толпу. Музыканты принялись подыгрывать. С помощью простых звуков скрипок, гитар и мандолин они пытались подобрать ни с чем не сравнимому голосу достойную оправу, но это было сродни обрамлению редчайшей океанской жемчужины ободком из простой бронзы. Даже такая роскошь, как золото, платина, родий или бриллианты, смотрелась бы невыгодно рядом с подобным сокровищем.

Голосу девушки не было равных. Покровский, очарованный и застывший, тряхнул головой, будто пытаясь пробудиться. Он заметил, что девушка не сводит с него глаз. Из всей толпы, готовой благоговеть перед ней и ее талантами, среди всех распахнутых ей навстречу пылающих сердец и горящих восторгом глаз она пела и танцевала для него одного. В этом таился смысл ее музыки, но Покровский был единственным, чье сердце оставалось наглухо закрытым и непроницаемым для нее.

Покровский отвернулся и ринулся прочь из круга. В тот момент он не мог признаться себе в том, что испугался не столько силы ее чувства, сколько его искренности. Мысли его трусливо бросались врассыпную, точно брызги из-под кормы, и сам он кинулся вслед за ними. Но не успел Покровский сделать и нескольких шагов, как плотно стоящие позади него завороженные зрители, точно живая стена, выросли перед ним и не позволили пройти дальше. Люди стояли так плотно друг к другу, что протиснуться между ними не было никакой надежды.

Песня становилась громче. Серебряный браслет на смуглой руке девушки мелодично позвякивал при каждом движении. Те, кто до сих пор только притопывал, теперь не могли устоять на месте и пустились танцевать. Кто-то ринулся вперед, задев Покровского, отчего он неловко пошатнулся. В следующий миг кто-то толкнул его, вернув в круг. Он обернулся, чувствуя, что на самом деле не может убежать. Словно это сама судьба втолкнула его в центр, поближе к девушке.

Покровский подумал о колдовстве. Он видел его в словах, в голосе, в изящных движениях тонкого стройного тела. Покровский вдруг разозлился сам на себя. В конце концов, разве может что-то помешать ему провести очередную восхитительную ночь в любимом городе? Словно поддавшись всеобщим веселости и легкости, Покровский расслабился. Вслушиваясь в слова песни, он вдруг подумал о том, что так тянет его в Неаполь каждый раз. Можно было подумать, что на него действует какой-то особенный магнит, часть которого, сокрытая где-то среди узких улиц и многочисленных лестниц, идеально совпадает с той, что спрятана у него в груди. Однажды он слышал, как старый французский капитан в одном из портов рассказывал о том, что человека неудержимо влечет в то место на земле, где для него приготовлен необходимый духовный опыт. В такие вещи Покровский не верил. Точнее, никогда прежде не верил. Но когда молодая цыганка пела и танцевала, будто для него одного, ему показалось, что сама кровь закипает в жилах, будто волнуется под луной предгрозовое море.

По дороге из Неаполя капитан не мог выбросить этот случай из головы. Позже, в своей каюте, он вспоминал, как скрылся в темноте прежде, чем девушка нашла его и заговорила. Покровский не мог понять самого себя, ведь он никогда бы не ушел, когда красивые глаза в обрамлении длинных ресниц томно поглядывали на него, суля все удовольствия мира. Возможно, в том и была причина? Никогда прежде он не замечал такого взгляда ни у одной девушки, с которой предпочитал провести время. Их улыбки, взгляды, взмахи ресниц, их румянец и смех, их шепоты, стоны и слова были одноразовыми. Как и его собственные. Ничего настоящего он никогда не искал и не предлагал. Он не любил мыть посуду, предпочитая ту, которую можно выбросить, никогда не перечитывал книги и не пересматривал фильмы, не посещал одно и то же место по многу раз. Разве что в Неаполь возвращался с удовольствием, всегда открывая для себя новые виды и заведения. Неизменным в его жизни оставался только корабль. Мир за бортом был одноразовым, с его эпизодическими встречами, одиночными впечатлениями и пластиковой любовью.

Сила и реальность чувства молодой цыганки виделись Покровскому колдовством, от которого он отчаянно бежал. Никогда себе в том не признаваясь, он знал, что смелостью и волей для такого рода ощущений не обладал. Потому он тогда ушел, и вскоре воспоминание о девушке вовсе исчезло из памяти. Лишь странная, чарующая, пронзительная песня отголоском покоилась где-то на самом дне сердца, будто затопленный сиреной корабль.

Неаполь — город, виды которого не раскрывают сути его обитателей, а только водят за нос, увлекая неискушенного туриста вглубь каменных узких улиц, заставляя взбираться по лестницам снова и снова, в то время как над его головой женщины развешивают гирлянды разноцветного влажного белья, а под ногами снуют тощие кошки в поисках наживы. И никогда не угадаешь, что поджидает за ближайшим углом. Сюрприз? Вор и попрошайка? Любовь? А может быть, судьба? Или там ничего не окажется, и усталые ноги идут дальше, вслед за очарованным взглядом. Вот вырастает на пути длинное, насколько хватает взора, здание библиотеки Виктора Эммануила III — крупнейшее книгохранилище Южной Италии. Где-то недалеко робко прячется за кирпичной кладкой Санта-Лючия — самый красивый район города. Он, будто драгоценностями, усыпавшими горделивую грудь, сверкает королевскими дворцами и роскошными отелями. Недолго петляя под арками, почерневшими от голубиных стай, меж прозрачных витрин и островерхих окошек с древними деревянными ставнями, дорога ведет путника к «Сан-Карло» — старейшему оперному театру Европы. Словно жеода агата, простой снаружи, внутри он поражает своим масштабом, ало-золотой роскошью и величием убранства. И невозможно было бы представить неаполитанскую оперу менее пышной, великолепной и громкой — здешняя публика исключительно требовательна. Говорят, даже Карузо здесь освистали дважды.

Лев Покровский направлялся к оперному театру, предвкушая наслаждение от шедевра Пуччини. Для себя он выкупил ложу. Прошло три года с тех пор, как он был в Неаполе последний раз. Времени у Покровского было чуть больше, и он собирался воспользоваться им сполна.

Опера была восхитительной, но Покровский вдруг поймал себя на том, что уже несколько минут пристально смотрит на край занавеса вместо сцены, где разворачивалось действо. Он ощущал себя иначе с той самой минуты, как сошел на берег, и не мог понять причину этого. Неаполь будто всегда принадлежал ему одному, бросался к его ногам и предлагал все самое щедрое, лучшее, яркое, ароматное и роскошное. В этот же раз Покровский ощущал себя так, словно город перестал ему благоволить. Он решил, что это будет его последнее путешествие в Неаполь, и, утратив былое приподнятое настроение, уставился на сцену. Там страстная ревнивица Флория Тоска полна подозрений, ведь на новом полотне Каварадосси изобразил портрет соперницы. Ярость ее крепнет, но художник, любовь к которому превосходит глупые домыслы, убеждает ее в обратном и усыпляет ревность. Ария Каварадосси отчего-то смутила Покровского. Он стал блуждать глазами по залу, и вдруг взгляд его застыл. В дальнем углу бельэтажа он разглядел девушку, совершенно очарованную тем, что происходило на сцене. Она сидела, выпрямив спину и чуть подавшись вперед, чтобы не упустить ни звука. Что-то показалось Покровскому в ней знакомым, однако он понимал, что знать ее никак не мог. Он бы не смог ее забыть, потому что та девушка, несомненно, была прекраснее всех, кого он когда-либо встречал. Покровский позабыл о том, что собирался насладиться оперой. Ни красавицы Флории, ни мечтательного Каварадосси, ни мстительного Скарпиа более не существовало, имена их и страсти были пустым звуком, лица — плоской картинкой, чувства — выдумкой.

В антракте Покровский сбежал вниз. Он искал девушку и нашел у входа в бар. Она стояла к нему спиной, облаченная в серебристо-голубое платье, любовно облегающее каждый изгиб прекрасного тела, хрупкая, как луч лунного света, но изящная, женственная и царственная, словно княгиня. В темных волосах поблескивали звезды крошечных заколок из камней того же цвета, что и на тонком браслете на запястье девушки. Они походили на крошечные голубоватые луны, и казалось, будто свет исходил откуда-то изнутри камней.

Покровский приблизился к ней, и, когда оставалась всего пара шагов, девушка обернулась. Покровский заметил, что она была цыганкой, но сейчас для него это не имело никакого значения. Ее смуглая кожа отливала золотом в свете люстры, а темные глаза смотрели одновременно с нежностью и вызовом, но неотразимыми их делала уверенность и какая-то тихая, безусловная сила. Девушка смотрела на Покровского так, будто знала его всю жизнь. Он же, несмотря на то что был старше и обладал куда более богатым опытом, стоял, растерявшись.

— Buona sera, signore[22], — поздоровалась девушка и протянула изящную ладонь.

Растерянный Покровский взял ее руку. Увидев улыбку девушки, он понял, что пропал. Тот, кто всегда хвалился бравадой и красноречием, не мог подобрать слов, потому поднес ладонь к губам и поцеловал.

— Comme ve piace l’opera?[23] — спросила она. Ее речь была правильной и мелодичной, и Покровский, который теперь превосходно говорил по-итальянски, но по-прежнему не слишком хорошо разбирал неаполитанский диалект, ответил односложно:

— È brava[24].

Девушка пристально вглядывалась в его лицо. Она говорила глазами, и Покровскому казалось, что этот язык он понимает гораздо лучше. Незнакомка была ниже его. Превосходная осанка и гордо вскинутая голова наводили его на мысль об аристократическом наследии. Она ободряюще улыбнулась, заметив смущение Покровского.

— Sapete, la mia loggia è vuota. Vuoi venire con me? Da lì puoi vedere tutto molto meglio[25].

Девушка задумалась. Покровский был уверен в том, что она откажет. Ему начало казаться, что вовсе перепутал слова и девушка не поняла его предложения. Но вдруг она легко кивнула и предложила ему свою руку.

Как только поднялся занавес, девушка, сидевшая теперь рядом с Покровским, обратила все внимание на сцену. Она была абсолютно поглощена оперой, и кончики ее небольших ушей как будто даже подергивались, не упуская ни звука. Девушка обернулась к своему спутнику, словно ощутив его взгляд, который тот не сводил с нее. Покровский же совсем забыл об опере. Девушка тут же от него отвернулась, но он успел заметить, как улыбка тронула ее красивые губы цвета красной сливы.

Покровский вдруг захотел говорить с ней. Он готов был задать миллион вопросов и жаждал услышать ответ на каждый. Но девушка была так искренне поглощена происходящим на сцене, что мешать ей он не осмелился и сам постарался сосредоточиться на опере, хотя уже с трудом различал героев.

Покидая театр, они держали друг друга в поле зрения, и, оказавшись снаружи под звездами, Покровский спросил:

— Devi essere un frequentatore abituale dell’opera?[26]

— No, — ответила девушка и подошла ближе. Легкий ветер прозрачным шарфом обвил ее тонкую шею, а потом бросил его Покровскому в лицо, заставив ощутить дурманящие ароматы цветов мандарина, розового перца, мускатного ореха и черной ванили. — Questa è la mia prima volta a teatro[27].

Покровскому трудно было в это поверить. Он даже засомневался, правильно ли понял ее речь, из которой она старалась убирать неаполитанскую путаность.

Она поправила волосы, и серебряный браслет тихонько звякнул на запястье, будто усмехнулся над замешательством Покровского. Увидев, что тот пристально разглядывает украшение, девушка опустила руку и спрятала за спину.

— Devi partire adesso?[28] — спросила она, сверкнув глазами.

— Speravo di convincerti a unirti a me. Se… è ridicolo. — Он прочистил горло, подбирая слова. — Ma… mi sembra di conoscerti da sempre[29].

Вдруг Покровскому показалось, будто она вся изменилась: неуловимая грусть, которая прежде придавала ее глазам томность, вдруг сменилась воодушевлением, исчезла без следа. Покровский и сам смутился. Он не мог понять, что с ним происходит, но знал, что не в силах расстаться с этой девушкой прямо сейчас. Ему хотелось пройтись с ней хотя бы немного, хотелось дышать воздухом, пропитанным запахами пряностей и мандариновых соцветий. Он не представлял, что будет делать дальше и что говорить, только знал: если она исчезнет сейчас, его последняя ночь в Неаполе будет отравлена и все потеряет пока еще ему не ясный смысл.

— Perché avete bisogno di tutto questo?[30] — спросила девушка, слегка вскинув подбородок.

— У вас невероятные глаза, — тихо сказал завороженный Покровский по-русски. — Совершенная загадка. Уйду сейчас — и буду всю жизнь мучиться, не узнав ответа.

Он вдруг спохватился, уверенный, что девушка не поняла ни слова, и уже собирался повторить по-итальянски, но она вдруг улыбнулась и, предупредив его попытку, сказала:

— И вы думаете, что сможете отгадать эту… загадка?

Она прекрасно говорила по-русски. Легкий акцент смягчал согласные, будто полируя бархатом и снимая с них всю шероховатость.

— Я бы хотел попытаться.

На ее губах блеснула та же улыбка, что и в театральной ложе. Девушка легко повела плечом, будто про себя соглашаясь довериться судьбе, и, неслышно переступая, пошла рядом с Покровским. Ему же казалось, что собственная судьба вдруг устроила ему рандеву, приняв облик, перед которым он не смог устоять. Вот только он не знал, с какими намерениями: чтобы вознаградить его или покарать?

Девушка водила Покровского по узким, продуваемым сквозняками улицам. Он очень быстро убедился в том, что именно она ведет его, но даже не подумал сопротивляться. Очевидно, что девушка выросла здесь и могла показать секреты, надежно скрытые от глаз туристов. Они обогнули испанский квартал таким образом, чтобы не углубляться в тесный комок подозрительных и неспокойных улиц. Западный угол квартала крутыми лестницами взбегал на холм, который по самому краю очерчивал проспект Витторио-Эмануэле. С него открывался незабываемый вид на ночной Неаполь и окрестности. Оказавшись здесь, Покровский ненадолго застыл. Ему хотелось вобрать в себя всю, до самой мелкой детали, окружающую красоту.

Когда они спустились с холма и неожиданно оказались в месте, которое было хорошо известно Покровскому, он заметил:

— Церковь Санта-Корона! Я был внутри. Потрясающее зрелище.

— Считается, что здесь есть шип короны Отца, — заметила девушка, вскидывая к церкви сияющее лицо.

— Ты говоришь о Христе? — Покровский взглянул на убегающий в небо темный фасад. — Я что-то подобное слышал. Якобы здесь хранится шип из его тернового венка.

— Верно, да, — подтвердила девушка.

— Но внутрь теперь не попасть, слишком поздно, — пожал плечами Покровский.

— Мы пришли не за тем. Идем, — она позвала его за собой и упорхнула за угол.

Покровский нашел свою спутницу стоящей у небольшого, очень старого на вид фонтана. Вода пела в темной ночной тишине. Девушка слушала ее, глядя на статую в фонтане.

— Где ты научилась говорить по-русски? — спросил Покровский, приблизившись.

— Нигде. — Она повернула к нему лицо. — Я училась сама. Книги.

— Ты меня разыгрываешь, — улыбнулся он.

— Как это?

— Обманываешь.

— Нет. Почему ты так думаешь?

Она выглядела серьезной, даже уязвленной. Покровский понял, что в свое обучение она вложила немало сил. Он примирительно улыбнулся:

— Это очень впечатляет! Нечасто встретишь кого-то столь трудолюбивого, как ты.

— Разве?

— Конечно. А почему именно русский?

— Почему русский язык? — переспросила девушка, будто тянула с ответом. Она легко коснулась мраморного бортика фонтана, потом отняла ладонь. На коже остались влажные следы.

— Ну да. Не вполне обычный выбор.

Она внимательно посмотрела на него, словно ждала, что он скажет что-то еще. Но Покровский молчал, и тогда девушка произнесла:

— Я хотела стать понятой. Так это говорится?

— Хотела, чтобы тебя поняли, — поправил Покровский. — Да, в Неаполе немало русских туристов. Ты, должно быть, с ними часто работаешь?

Она не ответила, качнула головой и прошла по небольшой площади легкой, танцующей походкой. Ее красивое лицо погрузилось в задумчивость, будто ясное звездное небо вдруг заполонили тучи. Когда она проходила вблизи от Покровского, он протянул к ней руку, но девушка увильнула, не позволив себя коснуться, и снова подошла к фонтану. Теперь и сам Покровский обратил на него внимание. Простую чашу венчала мраморная женская фигурка с развернутыми за спиной крыльями. Вода, нашептывая свои серенады ночному небу над площадью, текла из ее нагой груди, поддерживаемой мраморными ладонями.

— Кто она? — спросил Покровский, указав на статую и предупредив вопрос своей спутницы.

Девушка отвела волосы назад и, еще немного постояв, опустилась на мраморный бортик. Брызги воды раскрашивали ее платье и руки алмазной пылью.

— Это Партенопа. Она сирена.

— Сирена, у которой рыбий хвост и чешуя? — поддразнил Покровский и подступил чуть ближе. Он любовался прекрасной незнакомкой в свете луны и сияющих вод фонтана и едва ли вслушивался в ее слова.

— Она — основательница Наполи, — продолжила девушка негромко. По мере того как она рассказывала, голос ее полнился какой-то чарующей магией, приковывающей все внимание и заставляющей что-то дрожать и сжиматься в самом сердце Покровского. — Партенопа была так пленительна, что все любили ее. Все… восхищались. Кроме одного. Только одного человека ее голос оставлял равнодушным. Того, кого она сама любила и желала. Очень сильно. Однажды, прослышав про ее чары и красоту, молодой капитан, которого любила сирена, приказал слугам привязать себя к кораблю… к мачте и проплыть вокруг острова, где жила Партенопа. Слугам же следовало заклеить уши воском. Магия сирены была сокрушительной, и она была именно для того мужчины. Но веревка не дала ему спуститься к ней. Он не мог приблизиться к Партенопа… Так она думала. Но капитан просто не хотел, иначе одной только веревки было бы недостаточно. Когда корабль уплыл, сирена в отчаянии и горе покинула дом. Она долго скитаться… по всему миру. Пока не оказалась в прекрасном, тихом месте, и тогда она дала ему свое имя. Так стало зваться поселение, где потом появился Наполи.

— Грустная история, — сказал Покровский спустя какое-то время после того, как девушка завершила свой рассказ.

Пока она, задумавшись, глядела в темноту, опустив ресницы, он подошел к ней еще ближе. Ему хотелось коснуться ее синевато-коричневого в лунном свете плеча, но он не решался. Ощутив тепло, исходящее от ее тела, Покровский как будто только сейчас отчетливо осознал ее реальность. Это чувство вскружило ему голову. Будто очнувшись от сладкого сна, он обнаружил, что это желанное видение — его реальность, и теперь ему непременно необходимо в этом убедиться. Опустившись на колено прямо на брусчатку, Покровский нашел сложенные ладони девушки и взял в свои. Она вздрогнула, и дрожь эта передалась ему.

— Я возвращаюсь на корабль утром. Это безумие, я знаю, но я хочу, чтобы ты пошла со мной. Ты когда-нибудь путешествовала на корабле?

Она покачала головой. Темные глаза смотрели на него с недоверием, но не без удовлетворения. Покровский рассмотрел в них и надежду.

— Тебе там очень понравится. Новый город каждый день! Мы могли бы гулять там, а потом танцевать на палубе под звуки оркестра.

Что-то вспыхнуло в ее взгляде при этих словах. Девушка высвободила руки и теперь уже сама принялась легко касаться его ладоней. Изящный серебряный браслет скользнул по запястью и коснулся кожи Покровского ледяным укусом. Он вздрогнул, но не отнял руки. Его спутница следила за ним с удвоенными вниманием и сосредоточенностью.

— Зачем тебе это? — спросила она тихо, не выпуская его рук.

— Я не могу с тобой расстаться.

— На этот раз не можешь?

— Это звучит как бред? Что ж, возможно, ты считаешь меня легкомысленным. Очевидно, что ты привыкла к хорошей жизни, к роскоши и тебя, должно быть, окружают самые достойные мужчины, но я смею надеяться, что смогу предложить тебе не меньше, чем любой из них. Черт возьми, я не знаю, как сказать, но я никогда не чувствовал ничего подобного!

Он вдруг хрипло рассмеялся. Его слова смутили девушку. Даже в полутьме он заметил, как краска прилила к ее нежным щекам. Она поднялась на ноги. Он же остался стоять на колене и теперь смотрел на нее снизу вверх, будто поверженный. Покровский не лукавил. Никогда он не испытывал ничего подобного, и чувство это не умещалось в его широкой груди и сжимало сердце, заставляя неистово колотиться, словно заключенное в клетку.

— Поедем со мной, — прошептал он, сжав ее тонкие пальцы. Ткань светлого платья коснулась его невидимым, дразнящим поцелуем.

— Хорошо, — так же тихо ответила девушка.

Покровский поднялся на ноги. Улыбка, словно трофей победителя игравшая на губах, сделала его еще красивее. Глядя на свою спутницу, он не без удовлетворения заметил, с каким чувством она наблюдала за его реакцией и особенно за его улыбающимися губами. Неаполь снова сиял для него одного, и гораздо ярче, чем когда-либо. Все фейерверки городского праздника не могли бы соперничать с этим блеском. Покровский будто слышал их оглушительную канонаду — так билось теперь его сердце, переполненное неизвестным трепетом и обещанием неземного счастья.

Утренний свет окрашивал корпус корабля в розовый. В кварцевом сиянии солнца и воды лайнер казался еще больше. Покровский не без тщеславия замечал обращенные к его кораблю взгляды прохожих в порту. Девушка замерла перед трапом. Покровский испугался, что она передумала. С собой у нее была лишь небольшая сумка, которую она захватила по дороге, так и не раскрыв ему, где живет. Покровский подумал, что, возможно, девушка лишь дурачила его, согласившись отправиться в плаванье. Но на ее лице он прочел не тревогу и не сомнения, а предвкушение чуда. Ее темные глаза внимательно изучали название лайнера, выведенные сбоку косыми темными буквами.

Вдруг она повернулась к нему и сказала:

— Меня зовут Каттлея.

Когда Покровский на это легко улыбнулся, она объяснила:

— В переводе на русский это означает «орхидея».

— Необычно, — только и сказал Покровский и взбежал по трапу, чтобы предложить ей руку. Мысли его были далеко от значения имен и поиска совпадений. Он едва ли заметил, как изменился взгляд его гостьи. Так перед тем, как все погрузится во тьму, исчезает с поверхности сияющих озерных вод лунный свет. — Идем же, радость моя! Отчаливаем через пару минут.

Покровский сжал протянутую ладонь и увлек девушку по крутому трапу к верхней палубе, откуда открывался завораживающий вид на утренний Неаполь и Кастель-дель-Ово, возвышающийся над заливом, будто монолитная скала. Стены его издалека казались еще более плотными и неприступными, словно каждое великое событие истории, которому они были молчаливыми свидетелями, делало их угрюмее и строже. Покровский знал, что странное название замка — Замок яйца — связано с Вергилием, прожившим в Неаполе долгое время. Говорят, что под древним замком тот спрятал волшебное яйцо и наложил на него заклятие, чтобы уберечь Неаполь: пока яйцо цело, замок и город будут незыблемы и непоколебимы.

В то утро Покровский готов был поверить в любую небылицу. Солнце улыбалось ему с ясного неба, на борту его радостно приветствовали, и уже вскоре «Лунная орхидея» неторопливо и величественно начала свое движение, будто нехотя оставляя позади согретый солнцем и омытый морем возлюбленный Неаполь.

Покровский нечасто баловал гостей лайнера своим обществом, но в тот вечер он вошел в ресторан как раз к ужину, ведя под руку свою блистательную спутницу. Каттлея держалась сдержанно и скромно, при этом благодаря самообладанию выглядела царственно и приковывала внимание каждого. Покровский позаботился о том, чтобы на корабле ей предоставили все необходимое. Горничная подобрала подходящее платье и помогла уложить волосы. Когда пара появилась в ресторане, все взгляды обратились не столько на Покровского, которого здесь хорошо знали, сколько на девушку в черном платье в пол, оставлявшем открытыми изящные руки, тонкую шею и плавные изгибы ключиц. Она шла, высоко подняв голову, но слегка опустив взгляд, свободно расправив плечи. Вдруг какая-то случайная мысль заставила полные, нежные губы на миг изогнуться в улыбке, отчего красота чистого, цветущего лица проступила еще ярче.

Провожая Каттлею к их столику, Покровский слышал, как перешептывались гости, замечал, как вздыхали женщины и как напряженно следили за ними мужчины. Все это так льстило его самолюбию, что вконец вскружило голову, и, забывшись, он вдруг склонился к девушке и поцеловал ее, скользнув, однако, губами лишь по краю губ, потому что Каттлея отвернула лицо. Она выглядела смущенной, но не отняла руки и позволила проводить себя за стол.

Они говорили немного, иногда по-русски, иногда по-итальянски. На нем Покровскому было объясняться сложнее, но ему нравилось слушать, как мягко звучал голос Каттлеи, произнося слова родного языка. Она могла поддержать любую тему, часто первая заговаривала об искусстве, о музыке, которую очень любила. Но несколько фраз спустя Покровский уже растерялся и не мог придумать, что сказать. Знания и начитанность молодой девушки явно превосходили его собственные. Но думать об этом Покровскому совсем не хотелось. Он упивался красотой, цветом и женственностью своей гостьи, походившей на королевскую особу древней породы. Ему в ней нравилось все, более того, он был почти убежден, что страстно любит ее. Покровский не мог вспомнить никого похожего на нее и очень скоро убедил самого себя в том, что ни одна девушка не подошла бы ему так, как эта. Ни о какой другой он и думать не желал.

Ненадолго отлучившись, Покровский нашел Каттлею в обществе своего матроса и молодой незнакомой пары. После ужина многие переместились в зал, предназначенный для танцев, с выходом на верхнюю палубу. Оркестр уже играл, но пока еще негромко, ожидая, когда соберется больше гостей. Стоя чуть поодаль, Покровский некоторое время наблюдал за девушкой. Казалось, что в обществе молодых людей она ощущала себя свободнее и легче. С ними Каттлея была не столь молчалива и чаще улыбалась. Она увлеченно рассказывала о чем-то, заменяя те русские слова, что забывала, итальянскими. Матрос Слава не сводил с нее круглых очарованных глаз. Двух других молодых людей Покровский не знал. Сложив руки на груди, он подумал, что мужчине не мешало бы побриться, а у женщины абсолютно дурной вкус и слишком большой подбородок, который придает ей сходство с овцой. Одеты они были скромно и неброско, что тоже не пришлось Покровскому по вкусу. В толпе богато разодетых гостей эти двое, на его взгляд, выглядели тускло и сиротливо. Он подошел, прислушиваясь к их разговору.

— И ты все время танцуешь босиком? Это невероятно! Такая свобода.

— Когда мы впервые приехали в Италию, — помнишь, Марк? — случайно забрели в клуб, где были только местные и никто нас не понимал, но как хорошо там было. И вот посреди ужина заходят в бар трое танцоров с инструментами и начинают плясать! Хозяин там, кстати, вовсе не итальянец оказался, а какой-то швед. Ну он их и выпроводил быстренько на улицу. Местные возмутились. Так вот, все вдруг взяли и объявили этому грубияну бойкот, представляете? Повставали со своих мест и ушли на улицу, а там попросили танцоров станцевать и так аплодировали и кричали, что те проплясали целый вечер и в конце отправились со всеми обедать в соседнюю тратторию[31]. Нужно было видеть лицо того администратора, что их выпроводил! Помнишь, Марк? — Женщина рассмеялась приятным смехом.

— У меня был такой случай! — заметила Каттлея, сияя жемчужной улыбкой. — Официант так кричал, что потерял голос, и был красный, как сальса ди помодоро![32]

— А ты что же? — спросил Слава, подавшись вперед.

— Я танцую для себя и для тех, кому это в радость, — пожала плечами Каттлея. В ее темных глазах светились озорные искорки, которые делали ее еще привлекательнее.

Подошел Покровский. При виде его Слава тут же ретировался подальше от Каттлеи, не скрывая при этом своего огорчения.

— Я тебя обыскался, радость моя, — тихим низким голосом произнес Покровский у нее над ухом и улыбнулся. Новых знакомых Каттлеи он едва ли удостоил взглядом.

— Я была здесь, мы так хорошо говорили, — заметила Каттлея, тепло касаясь запястья новой подруги.

— Сенатор Шаховский желает познакомиться с тобой, — сказал Покровский. — И генеральный судья с супругой. Я обещал представить тебя. Они не могут дождаться.

— Но зачем? — по-детски удивилась Каттлея, глядя на Покровского.

— Как это зачем? Мне приятно представить тебя высшему свету, тем более что все они сейчас здесь, на моем лайнере, и они весьма уважаемые гости.

Краем глаза Покровский не без удовлетворения заметил, как стушевались новые знакомые Каттлеи. Их наряды вдруг представились еще более небрежными и скромными, как и их взгляды и вкусы. Женщина опустила голову и сделала шаг назад, вцепившись в локоть своего спутника. Тот же глядел на Покровского с некоторым вызовом, что давалось ему не без усилия: об этом ярко свидетельствовали пятна на скулах и покрасневшие кончики ушей.

— Но я совсем не знаю всех тех людей, — возразила Каттлея. Она вздрогнула, когда Покровский обнял ее и крепко прижал к себе. Пробежав пальцами по ее нежной щеке, он сказал:

— Потому люди и знакомятся, моя прелесть. Пойдем! К тому же скоро начнутся танцы, и я надеюсь, что ты окажешь мне честь и станцуешь со мной?

На эти его слова Каттлея улыбнулась. Ее взгляд как будто о чем-то говорил ему, но Покровский не понимал, что именно, и решил, что это известие о танце обрадовало ее. Он нетерпеливо стучал носком туфли, пока девушка прощалась со своими новыми знакомыми, и тут же увлек ее прочь, собственнически обняв за тонкую талию.

К полуночи немногие гости остались в зале. Оркестр еще тихо играл, Покровский и Каттлея медленно покачивались в танце. Она прикрыла глаза и прижалась лбом к его подбородку. Всякий раз, когда его слова шепотом опаляли ее кожу, Каттлея вздыхала. Она подняла голову и взглянула на Покровского. Он увидел в ее глазах сияние самих звезд и готов был поклясться, что еще никогда не видел столь ярких созвездий. Те, что блестели в небесах, не шли ни в какое сравнение.

Отыскав ладонь Каттлеи, Покровский увлек ее на палубу. Взошла луна. Она щедро отдавала свой свет, и в нем волосы Каттлеи отливали сталью. Теплый пряный аромат ее кожи пьянил Покровского сильнее любого известного сорта вина. И сколько бы он ни дышал им, ему было мало. Потому, оказавшись снаружи, вдали от всех смущавших ее до сих пор взглядов, Покровский привлек Каттлею к себе и приник губами к шее, поднимаясь выше, и, когда наконец нашел губы, не сумел сдержать рвущегося наружу стона.

— Ты сводишь меня с ума, — прошептал он, сжав ее лицо в ладонях и с трудом переводя дыхание.

Каттлея смотрела на него влажными глазами, и Покровский, кажется, только теперь отрешился от собственных чувств, захвативших его целиком, и осознал, насколько сама она поглощена им и как глубоко волнует ее то, что происходит между ними. Он принялся целовать ее руки, от ладоней к локтям, и вдруг заметил:

— Ты не надела свой браслет? Он очень идет тебе.

— Нет, — прошептала Каттлея и тепло улыбнулась. — Он мне больше не нужен.

— Занятно. Мне казалось, ты его особенно любишь. Когда ты о чем-то задумываешься, то всегда касаешься его. Я заметил.

Каттлея шагнула к фальшборту, сверкнув улыбкой. Счастье делало ее такой прекрасной, что от желания и восхищения у Покровского томительно сжималось сердце.

— Почему ты улыбаешься? — легкомысленно спросил он. Приблизившись сзади, коснулся ткани темного платья.

— Потому что ты помнишь, — ответила она и, повернув голову, сама поцеловала Покровского.

Она приникла к нему и дала волю своей страсти, обезоруживающей и безмерной. Путы, которые сдерживали ее прежде, наконец пали к ногам. Не Покровский теперь вел ее в танце опаляющего, неистового чувства, а она его.

Снова обретя способность мыслить, Покровский прислонился к фальшборту и, откинув с лица волосы, хрипло рассмеялся. Только теперь он понял смысл сказанных Каттлеей слов и, вскинув бровь, спросил:

— А что именно я помню, радость моя?

— Меня, конечно, — рассмеялась Каттлея и обвила руками его шею.

— Ну, мы ведь познакомились прошлой ночью. — Ее ребячество его позабавило. — Да и потом, вряд ли я смог бы забыть тебя хоть на секунду! — Скользнув пальцами по изгибу ее шеи, он усмехнулся. — Это невозможно.

По телу Каттлеи пробежала едва уловимая дрожь, которую Покровский принял за проявление желания. На мгновение он отвлекся от поцелуя, но этого хватило, чтобы Каттлея выскользнула из его рук и отдалилась на несколько шагов. Покровский наблюдал за ней с легкомысленной, романтичной улыбкой, любуясь издалека. Стоя в столпе лунного света посреди пустой палубы, она вдруг застыла, прижала руки ко рту. В таком положении Каттлея казалась дивным изваянием, прикоснуться к которому осмелился бы только большой смельчак или непроходимый глупец.

Приблизившись, Покровский коснулся ее плеча.

— Все хорошо, моя прелесть? — спросил он, касаясь губами ее волос.

Каттлея не ответила. Вместо этого взяла его ладонь и, не оборачиваясь, прижала к своим губам. Сомкнутые ресницы коснулись его пальцев.

— Я проверю рубку и сразу вернусь, — прервал ее Покровский, ощущая, как его снова распаляет жар ее тела.

Вернувшись на палубу, Покровский никого не обнаружил. Одна только луна следила за ним немигающим глазом, будто знала что-то еще неведомое ему. Взгляд этот заставил его встрепенуться. Он огляделся в поисках Каттлеи, но ее нигде не было. Он не нашел ее и в пустом ресторане.

Она сама вернулась к нему. Перед самым рассветом Покровский, пребывающий в смятении, услышал стук и тут же распахнул дверь своей каюты. Она вошла и осталась стоять, пока тот не пригласил ее сесть и сам не устроился подле нее.

— Где же ты пропадала, радость моя? Я обыскался! — сказал он и бросился целовать ее руки.

Она молчала, глядя на него сверху вниз из-под густых ресниц.

— Столько времени потеряно! — сокрушался он. —Ты что, пряталась от меня?

Она снова не ответила, только рассеянно улыбнулась.

Покровский усадил Каттлею на кровать, а сам устроился у ее ног.

— Тебе все нравится? — небрежно спросил он с улыбкой.

Каттлея лишь улыбнулась уголками губ. Ее скромность наряду с королевскими манерами его забавляла. Покровский гадал, играет ли она с ним, и, чтобы это проверить, коснулся ее босой ступни, выглядывающей из-под подола. Он приблизился и принялся покрывать поцелуями тонкую лодыжку, неторопливо поднимаясь вверх. Каттлея изучала его с тем же пристальным вниманием, только теперь в выражении ее красивого лица, в изгибе губ, появилась какая-то горечь.

— Мы отправимся на край света! — восторженно шептал Покровский в перерывах между поцелуями. — И сколько роскошных городов ждут нас на пути. Конечно, все они в чем-то уступают Неаполю. Но Мадрид тоже неплох. И Аликанте. О, тебе понравится коррида! Уверен, ты будешь в восторге. А потом — Марокко! Чудо!

— Я сойду на берег на рассвете, — тихо, почти ласково произнесла Каттлея, но Покровский, кажется, не услышал или принял ее слова за шутку.

Он избавился от сдавливавшего горло галстука-бабочки и продолжил осыпать теплую кожу Каттлеи поцелуями. Она позволила ему это. Глядя на его рассыпавшиеся светлые волосы, она знала, что продолжения все равно не последует, но говорила себе, что достойна хотя бы прощания.

Каттлея не рассказала ему свою историю. Она сомневалась, что Покровский смог бы понять ее, а теперь это было бесполезно. Он забудет ее ровно в тот момент, когда Каттлея сойдет на берег, а он останется на борту «Лунной орхидеи». Бросив взгляд на свое запястье, которого коснулся Покровский, Каттлея вдруг ощутила себя нагой без браслета, который раньше никогда не снимала.

Его подарила ей донна[33] Патрина. Каттлея догадывалась, что родства между ними никакого не было, просто у Патрины было большое сердце и совсем не было детей. Каттлея всегда жила у Патрины, сколько себя помнила. Она и дала девочке имя редкого цветка, таинственного и магического. В самой их жизни в бедном квартале Неаполя магического было мало.

Патрина обучила Каттлею всему, что знала и умела сама. Она была прачкой, хотя злые языки и считали ее сведущей в каббале[34] и ведовстве. Каттлея же всегда с гордой, хитрой улыбкой наблюдала за тем, как Патрина расправляется с такими сплетниками. Она поднимала руки и выписывала ими таинственные знаки над головой, будто и вправду колдует, раскачиваясь всем своим приземистым, коренастым телом и издавая при этом шипящие и горловые звуки. Глядя, как убегают наглецы, Каттлея всякий раз хохотала в голос.

Патрина души не чаяла в своей воспитаннице. Но по мере того как Каттлея становилась старше и наблюдательнее, она все чаще замечала беспокойные, задумчивые взгляды наставницы, слышала ее вздохи и беспокойный шепот.

Патрина была вдовой. Ее муж умер прежде, чем в ее жизни волею судьбы появилась Каттлея. Девочка знала лишь то, что мужчинам Патрина не доверяла и саму Каттлею оберегала всеми силами. Вскоре, на десятый день рождения, она подарила девочке браслет невероятной красоты, в который сама Каттлея мгновенно влюбилась. Ни красивых нарядов, ни тем более украшений у нее никогда не было. На худом детском запястье браслет болтался и едва не спадал, но Патрина просила никогда его не снимать. Каттлея отчетливо запомнила, как с того дня наставница уже не вглядывалась в нее с былым беспокойством и реже вздыхала.

У Каттлеи не было друзей. Она редко скучала в собственной компании и часто была занята работой. Иногда выбегала поиграть с соседскими детьми, среди которых почти все были малышами. Лишь однажды Каттлея, когда ей исполнилось тринадцать, подружилась с мальчишкой. Сын башмачника был старше ее, но никогда не грубил и казался невероятно умным. Каттлее нравилось говорить с ним. У нее самой не было книг, и она просила Луку пересказывать ей все, что он прочел в своих. Вместо этого он научил ее читать и стал давать книги. Чтение так поглотило Каттлею, что качество ее работы заметно снизилось, и вскоре скрывать дружбу с Лукой от Патрины стало невозможно, как и значительные изменения в самой Каттлее. Смущенная и испуганная, девочка тихо рассказала о новом друге, уверенная в том, что Патрина придет в ярость. Однако та почти ничего не сказала, только внимательно поглядела на нее своими черными глазами.

Через несколько дней Лука отмечал день рождения. Он пригласил и Каттлею. Для нее это событие было подобно чуду и привело ее в такое волнение, что она не сомкнула глаз всю ночь накануне. Праздновать собирались только вечером. На рассвете же Каттлея прокралась к окну Луки и позвала его, чтобы вручить свой подарок. Она сделала для него браслет, похожий на тот, который не снимая носила сама, только не серебряный, а связанный из простой бечевки с вплетенными стеклянными бусинами синего и красного цвета. Вечером же она собиралась спеть. Когда Лука надел ее подарок, Каттлея не помнила себя от счастья. Он обнял ее. Он касался ее и раньше, но как другого мальчишку: по-дружески трепал по взлохмаченным волосам или щипал, когда Каттлея делала ошибки в чтении сложных слов. Однако то объятие было иным, и Каттлея в первый раз в жизни ощутила, как за спиной у нее раскрылись крылья. Лука провел ладонью по ее руке до самого запястья, на котором блестел браслет. Шутя, стянул его с худой руки подруги и приставил к своему, чтобы сравнить, а потом с гордостью заявил, что его собственный куда красивее и дороже.

Каттлея мчалась домой, прижимая к груди запястье с браслетом и боясь, что от счастья и волнения сердце вот-вот остановится. Она надела лучшее из старых платьев, что у нее были, сама заплела косы. На празднике она затерялась в толпе, борясь с волнением, но, когда началась часть поздравлений, вышла в центр и исполнила свой музыкальный номер. На всех лицах без исключения она читала восхищение и удивление. Никто из них не узнал ее. Никто, даже Лука.

Когда она подбежала к нему, воодушевленная собственными смелостью и талантом, он неловко и криво улыбнулся, глядя сверху вниз, и слегка отступил назад. Каттлея была уверена, что он шутит. Она бросилась к нему и принялась поздравлять, используя им одним понятные шутки и фразы. Но Лука ничего не понимал, и вскоре ему это надоело. Смущенный ее навязчивостью, он скрылся в толпе.

Каттлея видела его еще несколько раз, но ни в один из них Лука не узнал ее, и вскоре она перестала пытаться заставить его вспомнить.

Это повторилось снова, уже с другим человеком. И еще раз… А потом доведенная до отчаяния Каттлея не выдержала и обо всем рассказала Патрине, ища помощи и защиты от неведомого ей проклятия. Но даже когда та со спокойной улыбкой поведала ей, в чем дело, Каттлее сложно было перестать считать себя проклятой. Патрина говорила, что быть забытой неправильными, не своими людьми — благословение. Каттлея же видела в забвении дьявольские козни. Ей казалось, что лучше позволить любимому уничтожить себя, чем быть несвободной.

Однако Патрина не желала своему единственному ребенку зла. Браслет действительно оберегал Каттлею от мужчин, которые могли навредить ей или просто не подходили. Но в забвении, которым он награждал не тех, было одно преимущество: оно не могло подействовать на того, кто был предназначен судьбой. Неправильный же человек забывал обо всем, лишь единожды коснувшись заколдованного серебра.

Но даже после всех слез, криков и ссор с Патриной браслет Каттлея так и не сняла. Она безоговорочно доверяла только троим во всем свете: Патрине, самой себе и своей судьбе. В ту ночь, когда Каттлея приняла решение носить браслет впредь, она словно бы заключила соглашение между всеми тремя. Становясь старше, научилась понимать пользу своего оберега.

Лишь однажды Каттлея усомнилась в своем решении.

В Льва Покровского она влюбилась мгновенно. Так молния пронзает кромешную тьму, ослепляя своей внезапностью и поразительной, незнакомой прежде яркостью света. После того как корабль Покровского уплыл, Каттлея приходила в порт каждый день и ждала. Она очень верила в судьбу, и та первая, случайная встреча казалась ей не чем иным, как знаком, словно образ Покровского всегда жил где-то под сердцем и вдруг обрел плоть. Он касался браслета, но Каттлея преисполнилась такими уверенностью и желанием, что забвение казалось ей невозможным. Она не знала языка, на котором говорил Покровский, но обладала прекрасной памятью, и, когда позже выяснила значение названия лайнера, вера ее лишь укрепилась. Корабль носил ее имя.

Патрина, с улыбкой слушая, как ее воспитанница взахлеб болтает о кораблях, морских путешествиях и капитанской форме, бормотала про себя: «Пока она болтает о нем без умолку, это не страшно. Страшно, если замолчит». И вскоре Каттлея замолчала.

Когда она случайно столкнулась с Покровским во второй раз, Каттлея не помнила себя от счастья. За этой пеленой, застилавшей глаза, она не была способна увидеть, что тот ее не узнал. Каттлея была очарована его красотой, голосом, статью, образованностью, всем, что в нем было, и, казалось, это его из них двоих можно было уличить в колдовстве: такие восхищение и обожание внушал он окружающим. Каттлея была юна и наивна, но вовсе не глупа. Она отлично понимала, что они принадлежат разным мирам и та девочка, какой являлась она, не соответствует величественности и начитанности Покровского. Тогда она начала учиться и работать над собой.

Ей это давалось непросто, но уже к их следующей встрече она научилась ходить, говорить, смеяться и держать себя как образованная взрослая девушка из хорошей семьи, почти ничем не отличаясь от женщин из богатого квартала, проезжавших мимо на дорогих машинах с откидным верхом. Хотя она все еще не понимала его языка, вера и любовь подстегивали ее. Каттлея не знала усталости и покоя.

Лишь один раз Каттлея усомнилась в том, помнит ли ее Покровский. Той ночью, на площади, ей показалось, что он не узнал ее. Тогда Каттлея испытала сильную боль и задумалась, правильно ли поступает. Но каждый раз судьба продолжала возвращать его к ней, и каждый раз он казался таким внимательным, открытым и почти влюбленным, что Каттлея уже не могла отпустить тот образ, что отчасти выдумала сама. Она продолжила учиться и работать над собой, ежечасно, ежесекундно, и, когда Покровский увидел ее снова, он не смог не полюбить ту, кем она стала. Перед ним было само совершенство. Если бы он только знал, что создано оно для него одного.

Когда, появившись снова, Покровский почти в точности повторил фразу, что уже сказал в их прошлую встречу, Каттлея убедилась: он помнит. Она была уверена, что не ошиблась и Покровский — тот самый. Теперь все будет правильно, и оберег ей больше не нужен. Он сделал свое дело.

Но Покровский не помнил Каттлею. Не помнил ни в одну из прошлых встреч, и теперь, когда она это точно знала, погрузилась в себя, размышляя обо всем, что было, и, главное, о том, чего так и не случилось. В первые секунды боль мешала ей вздохнуть. Но и она прошла, оставшись только горьким напоминанием где-то в горле. Каттлея училась не зря. Она действительно стала совсем другой. Прежде ей казалось, что лучше позволить тому, что любишь, уничтожить себя, если это твой собственный выбор. Каттлея не заметила, как это произошло, но теперь, умея держать голову высоко, она знала, что только так обретаются бессмертие и свобода.

Глядя на то, как полупьяный от любви Покровский осыпает ее поцелуями, Каттлея поняла, что навсегда останется для него незнакомкой. Коснувшись его волос, она вспомнила старую-старую историю, что сама рассказала ему накануне, и вдруг горько усмехнулась. Она поняла, что пыталась донести ей судьба.

— Где мы окажемся завтра? — тихо спросила Каттлея, приподнимая его лицо, чтобы заглянуть в глаза.

— На Корсике, — с придыханием ответил Покровский покрасневшими губами. — Там фантастические пляжи!

— А потом? — Она гладила его лицо и не слышала слов.

— Потом нас ждет своенравная Испания! Ты была в Испании? Это просто чудо, хотя сами испанцы мне не слишком нравятся.

— О чем ты подумал, когда первый раз меня увидел? — спросила вдруг Каттлея.

— Что я больше не люблю Пуччини. Он с его пресной Тоской померк мгновенно.

Каттлея пронзительно поглядела на него, а потом наклонилась и поцеловала. Она была уверена в том, что этот поцелуй — последний, потому вложила в него всю свою боль и все счастье, все те чувства, что одолевали ее ежечасно уже больше шести лет, причиной которых был сам Покровский. Каттлея знала, что он будет тосковать, когда она уйдет. Возможно, ему даже будет больно. Но это продлится недолго, и, побыв достаточно далеко от нее, уже через несколько часов он вернется к своей привычной беззаботной жизни и не вспомнит даже ее имени. Хотя оно-то останется с ним навсегда и будет мелькать перед глазами каждый день. Интересно, станет ли что-то отзываться в нем тогда? Где-то на самом дне сердца, куда отправляются на покой потерянные воспоминания, подобно затонувшим в темных глубоких водах кораблям.

— А что ты запомнил лучше всего? — спросила она, касаясь его прикрытых век и губ.

— Твой танец, — немного подумав, ответил Покровский, и сердце Каттлеи больно дернулось в груди.

— Танец? — переспросила она. Возможно ли, что?..

— Да, на палубе. Там, под луной ты показалась мне мифической колдуньей, и мне даже стало страшно, что ты ненастоящая. А потом я поцеловал тебя и понял, что если это и магия, то вся она — для меня.

— Почему?

— Я всегда любил день больше ночи. И вдруг луна бросила мне вызов, а я не испугался, как обычно бывало. Такая глупость, да? — рассмеялся Покровский. — Все равно скоро взойдет солнце.

Он продолжал осыпать ее руки поцелуями, не замечая ничего, кроме поглотившей его страсти. Каттлея же вспоминала, как часто смотрела на луну и думала, что люди, которые любят ее, делают это даже тогда, когда луны совсем не видно. Больше всего она мечтала стать чьей-то луной.

Небо снаружи медленно светлело, гася последние звезды. Высвободив руки, Каттлея поднялась и пошла к выходу. Покровский даже рассмеялся, удивившись ее действиями.

— Куда ты идешь, моя прелесть? Ведь ты только пришла!

— Ты веришь в судьбу? — спросила Каттлея, повернув голову. Она стояла на пороге, выпрямив спину, и казалась властительницей самой ночи.

— Нет, — ответил Покровский, откидывая волосы с лица.

— А ты когда-нибудь любил сильно?

— Нет, — повторил Покровский, немного помолчав. Взгляд его еще не утратил былой мечтательной неги, но подернулся какой-то новой задумчивостью.

— Значит, тебе легко будет забыть, — улыбнулась Каттлея самой себе. — Это хорошо. Я тебе этого желаю.

С этими словами она выскользнула из каюты, озадачив Покровского, все так же сидящего на полу. Он по-прежнему считал ее слова и действия игрой и только покачал головой. Решив принять ее правила, он дал ей фору и лишь спустя полчаса отправился следом.

Лев Покровский бродил по пустым коридорам и залам, и красивое лицо его не теряло своего мечтательного выражения. Солнце еще не взошло, но море из темно-серого превращалось в нежно-золотое. Корабль недавно причалил к порту, и теперь экипаж только ожидал пробуждения пассажиров. Устроившись в кресле на палубе, Покровский стал глядеть на воду. Он знал, что шел куда-то или за кем-то, но теперь его вдруг одолела неподъемная тяжесть, будто он не спал больше суток. Голова слегка кружилась, кожу на губах покалывало.

«Ветер меняется», — решил Покровский.

Вскоре взошло солнце. Его нежные лучи легли на спокойное лицо спящего капитана, коснувшись сомкнутых век золотистыми пальцами, будто желая о чем-то сказать или напомнить. Лев Покровский повернул лицо и погрузился в глубокий, но слегка беспокойный сон, а когда проснулся, жизнь на лайнере уже кипела и текла в своей привычной быстротечности, как нестройные, вечно бурлящие воды нарядного искусственного фонтана.