Любовь на Полынной улице

Мария Сакрытина Я всё ещё здесь

Сильвия, графиня Солсбери, урожденная Скарборо, смотрела на место своей гибели и брезгливо морщилась: снова это пятно. Но кровь даже не ее! Хоть бы ковром прикрыли. Слуги без хозяйки совсем распустились, только судачить горазды.

О замке Лалворт, родовом поместье Солсбери, ходили зловещие слухи. Горничные шептались, что кровавое пятно на полу в Алой гостиной никак не оттереть, ровно в полночь само по себе начинает играть фортепиано, а во время ненастий в блеске молний можно заметить силуэт прекрасной женщины, чьи стенания заглушает гром.

Услышав это впервые, Сильвия пришла в бешенство. В их просвещенный век, когда наука сделала огромный шаг вперед, в домах появился водопровод, а от поместья до столицы уже не нужно добираться два дня в карете, достаточно нескольких часов на поезде, — верить в такую чушь? И кто это стенает? Она? Не в привычке леди Солсбери… Скарборо… Монтегю… Кимберли… Неважно. Главное, Сильвия никогда не жаловалась и тем более не стенала.

Даже когда выходила замуж впервые — за лорда Хэмиша Кимберли. Какими маслеными глазами он на нее смотрел, какая бородавка была у него на носу — ужас! Весь красный, с одышкой, хоть и крепкий, как мясник. Сильвия тогда решила, что справится с ним быстро, — и не ошиблась. Жаловаться она не привыкла. Еще девочкой, сиротой на воспитании у дяди, Сильвия была тихоней, но не страдалицей. Она вовсе не желала стать покладистой и приятной леди, которая ждет милости сначала от опекуна, а после от мужа. Всевышний, а точнее тот эльф, с которым ее мать согрешила, подарил Сильвии неземную красоту и колдовское очарование. И она была намерена использовать и то и другое, а не жаловаться.

Мать Сильвии погибла от несчастной любви, потому что была дурой — если лунной ночью слышишь, как за окном твоей спальни звучит флейта, нужно заткнуть уши и спать дальше, а не заигрывать с музыкантом и потом беременеть от него. Сильвия ее судьбу повторять не собиралась. Уже в одиннадцать лет она понимала, чем ей грозят нерешительность и свойственная юным леди романтичность, — спасибо кузену Алистеру, старшему сыну дяди, за то, что любезно объяснил.

Сильвия сама взяла флейту и пошла лунной ночью в лес. Отец-эльф ей был кое-что должен, считала Сильвия. Глупый поступок, конечно, но ей повезло — отца она так и не встретила, иначе танцевала бы в Волшебной стране, пока не стерла ноги в кровь, а то и на проклятье бы напросилась. С эльфов станется, не зря их зовут «веселым народцем» — позабавиться с людьми они готовы всегда.

Зато Сильвия познакомилась с Угрюмой Молли, колдуньей из соседней деревни. При императорском дворе больше не верили в магию, время инквизиции давно прошло, а вот простые люди до сих пор помнили эльфов и решали свои проблемы с помощью ведьм и колдунов, которых знать считала шарлатанами. Деревенские бегали к Молли и за снадобьями от всех болезней, и за приворотным зельем, и за оберегами, и бог знает за чем еще. Молли и правда владела магией, жила на этом свете уже пять веков, смертельно устала и ждала подходящую ученицу, чтобы передать ей — по обычаю всех ведьм — свои знания и упокоиться с миром.

В восемнадцать лет Сильвия выкопала могилу и похоронила Молли, сожгла ее хижину, плюнула на жертвенный камень внутри колдовского круга — чертов эльф так и не появился, ну и в пекло его! И отправилась в столицу, где дядя быстро и, главное, выгодно продал ее лорду Хэмишу Кимберли — прямо как племенную кобылу.

Лорд Хэмиш после свадьбы прожил три дня. Ровно столько потребовалось Сильвии, чтобы получить завещание, заверенное нотариусом и свидетелями. Потом с лордом Хэмишем случился удар, а новоиспеченная леди Кимберли унаследовала все его состояние и утерла нос дяде, кузену и родне Хэмиша, которые отчего-то решили, что с ними обошлись несправедливо. Несправедливо, считала Сильвия, — это когда тебе восемнадцать, твои волосы что жидкое золото и черты лица достойны песен величайших поэтов, но ты выходишь замуж за старика, разменявшего пятый десяток, потому что приданого у тебя нет. А когда ты где-нибудь на водах ждешь смерти этого старика, ничего не делаешь и ничего не получаешь — это как раз справедливо.

Следующим мужем Сильвии стал лорд Монтегю — герой недавней войны, адмирал, вся грудь в орденах, даже по-своему красив. Сильвия позволила ему пожить полгода, после чего все его награды, земли и, главное, замок Трэф достались ей.

Потом был лорд Хардвик — зануда, но с большим… счетом в банке и векселями Торговой компании Южных морей.

И наконец, граф Солсбери. «Надо было его еще на свадьбе отравить», — привычно думала Сильвия. Надо было, но Найджел Солсбери, помимо того, что был сказочно богат, оказался еще молод и ослепительно красив. Вот она и не устояла, захотела, чтобы он был рядом, но не мешал. Захотела любоваться им, когда сама пожелает. Месяц Сильвия размышляла, как это устроить. За это время Найджел успел написать в ее пользу завещание и смертельно ей надоесть — глупый болтун, помешанный на, стыдно сказать, любовных романах. Из-за него Сильвия мерзла в одной сорочке поздно вечером в саду, пока чертов романтик объяснялся ей в любви под песнь соловья. Из-за него просыпалась в постели, заваленной розами, — хоть бы шипы срезал, тупица! — и терпела его неуклюжие попытки сочинять стихи. Во время очередной баллады про рыцаря и прекрасную даму, проклятую злым волшебником и вынужденную жить в зеркале, Сильвию осенило. Вот оно! Зеркало! Туда-то Найджел Солсбери и отправится — там он ни на миг не постареет, и Сильвия сможет им любоваться, когда захочет. Для остального мира Найджел умрет, увидеть его сможет лишь она благодаря своей колдовской силе. Увидеть, но не услышать. Идеально!

Она все просчитала. Дождалась полнолуния, нашла старинное зеркало в полный рост с серебряной рамой, сварила сонное зелье и даже свечи сама приготовила из жира покойника, а не взяла церковные из воска. Сделала все, как Молли учила, не учла лишь одного: Найджел оказался красив не просто так. В его родословную тоже затесался эльф, и колдовской дар у графа обнаружился аккурат во время обряда, пока Сильвия выводила заклинание его кровью. Тут же, впрочем, и пропал, но, чтобы испортить чары, этого хватило.

Из-за фатальной ошибки в зеркало отправился не граф Солсбери, а Сильвия. И, что самое смешное, Найджел так ничего и не понял. Он проснулся в пентаграмме посреди гостиной, посмотрел на погасшие свечи, на пятна крови, на тело молодой жены и заорал так, что его, наверное, и в преисподней услышали.

Сильвия тоже хороша — растерялась и не сразу придумала, как быть. Ей стоило следующей же ночью, пока луна полная, провести еще один обряд с участием безутешного вдовца, не успевшего похоронить ее тело. Но, увы, она опоздала, и граф Солсбери после похорон уехал. Сильвия же осталась, запертая в зеркале, потому что Найджел был слишком глуп, чтобы разбудить в себе волшебную силу и увидеть жену, — но мог же, мог! Возможно, глубоко в душе не хотел этого или дар его был слишком слаб. Или граф Солсбери был так разбит горем, что не мог поверить в то, что это Сильвия его чуть не убила. Похоже, он просто выбросил ту ночь из головы и убедил себя, что на замок напали разбойники. Чертов романтик, начитавшийся любовных историй!

Дни проходили за днями, ничего не менялось, кроме слуг — работать в проклятом замке не хотел никто, — и вскоре Сильвия перестала вглядываться в лица лакеев и горничных в надежде, что они ее видят. Эльфийских подменышей или бастардов среди них не было, и помочь ей никто не мог. Оставалось ждать, когда граф Солсбери соизволит вернуться, и рассчитывать, что он не успеет за это время состариться. Сильвия знала, как заставить его дар проснуться, но сделать это можно было, только если Найджелу не исполнится сорок лет — половина отпущенного ему судьбой срока. Да, этому глупцу суждено было жить долго, и Сильвия очень надеялась, что хотя бы несчастливо.

Сильвия ждала. В зазеркалье было смертельно скучно. Единственной ее отрадой стало фортепиано. Сильвия играла, наблюдая, как солнце катится за горизонт, затем восходит вновь, и мечтала, что будет делать, когда выберется. Раздобыть бы юное тело, потому что собственное наверняка уже сгнило в родовом склепе Солсбери, окрутить какого-нибудь веселого лорда… Или — зачем мелочиться — сразу принца. Его можно не убивать, хватит приворотного зелья. Помнится, принц Кристиан был очаровательным мальчиком. Наверное, как раз подрос. Сколько времени прошло? Сильвия сбилась со счета.

О прекрасной и несчастной графине-призраке судачили слуги, мол, граф до сих пор безутешен. Сильвии было интересно сперва — он, наверное, снова женился? Что еще про нее говорят? При жизни называли черной вдовой, теперь — надо же! — жалели.

Но ведь она не совсем умерла. «Я все еще здесь», — думала Сильвия, перебирая клавиши фортепиано. А скоро в зазеркалье окажется Найджел Солсбери, как и было задумано. Только бы он поскорее приехал.

Сильвия ждала.

И дождалась. Слуги засуетились, их стало больше: по гостиной, единственной доступной Сильвии комнате — больше ничего в зеркале не отражалось, — с утра до ночи сновали с щетками и тряпками горничные, потом подтянулась вереница лакеев с сундуками и коробами. Это могло означать лишь одно: сбежавший муженек возвращается. Наконец-то!

Сильвия встрепенулась, оживилась. Она ловила любые слухи: какой теперь мир снаружи? Что там ее граф? Женился? На ком? А что нынче в моде? Горничные сплетничали о нарядах какой-то леди Вертес, у которой кринолин оказался таким обширным, что едва не стал причиной пожара. И сама-то леди чуть не сгорела — уголек закатился ей под край платья в кофейне. Или это случилось на приеме?

Сильвия слушала и недоумевала. В ее дни кринолин был предметом злых сплетен: при дворе императрицы его носили, чтобы скрыть беременность.

Вздохнув, Сильвия оглядела свою одежду: муслиновое платье с высокой талией и глубоким декольте, расшитое золотом и серебром. Когда-то оно очень ей нравилось, в нем было удобно и легко. Но носить изо дня в день только его! «Я бы сейчас и на кринолин согласилась», — грустно думала Сильвия.

Ничего, скоро она выйдет отсюда. И тогда все эти сундуки, коробки и шкатулки будут принадлежать ей.

Через неделю семейство Солсбери наконец прибыло.

Первой в гостиную вошла новая леди Солсбери и скривилась, увидев пятно на полу. Потом подняла взгляд, осмотрела обитые алым бархатом кресла, гармонирующие с ними пурпурные портьеры и скривилась еще сильнее. К ней тут же наперегонки кинулись камеристка с экономкой и начали с подобострастием внимать: одна — какой цвет более уместен в гостиной, другая — какое платье подготовить к вечеру, чтобы сочеталось с «этим убожеством», раз уж привезти новый мебельный гарнитур и сменить портьеры до приема никто не успеет. «Убожество» обставляла еще Сильвия перед свадьбой, и ей было бы неприятно это услышать, если бы все чувства не затмило яркое недоумение: нынешняя графиня Солсбери оказалась безнадежно стара для того юнца, каким Сильвия запомнила Найджела.

Когда в гостиную вошел сам хозяин поместья, Сильвия, тихо застонав, без сил сползла на пол. Это точно был Найджел — его манеру дергать головой при разговоре и выпячивать грудь она никогда бы не забыла и ни с кем не спутала. Только прежде гладкую, цвета сливок, кожу избороздили морщины, а на месте некогда пышной шевелюры красовалась лысина. На вид Найджелу Солсбери было по меньшей мере лет пятьдесят.

— Я провела здесь тридцать лет, — пораженно шепнула Сильвия, глядя на мужа. — Я потеряла тридцать лет жизни!

И шанс выбраться наружу. Найджел Солсбери грустно посмотрел на кровавое пятно под ногами и простуженным голосом, ни к кому не обращаясь, сообщил:

— Тут что-то пролили.

Сильвия закрыла лицо руками, но до этого успела увидеть, каким презрительным взглядом смерила мужа леди Солсбери.

Следующим утром, когда семейство собралось в гостиной пить чай, Сильвия выяснила, что у Найджела и старухи-графини есть дочь Вероника — забитая, робкая девочка тринадцати лет. Красивая, если одеть ее не в белый шелк, а хотя бы в бежевый. Белый цвет делал юную леди похожей на привидение.

«Вселиться бы в нее, — тоскливо думала она. — Но как?» Нужен юноша с эльфийской кровью, или колдовским даром, или всем вместе, который отдаст за Сильвию жизнь. Однако надежда, что в ближайшее время такой посватается к леди Веронике или окажется среди ее поклонников, таяла с каждой минутой. Вряд ли у той вообще были поклонники. Сильвия смотрела, как леди Солсбери отчитывает дочь, и чувствовала раздражение пополам с возмущением: и чашку Вероника держит не так, и печенье берет неправильно, да и слишком много, два — непозволительно, даже одно не стоило. «Нет, нельзя его разламывать, что вы, дорогая моя, делаете, где ваши манеры? — вопрошала леди Солсбери, с королевским видом поднимая чашку и оттопыривая пальчик. — И не прихлебывайте! Вам еще нельзя в свет, вы меня опозорите». Найджел Солсбери смотрел на так и не прикрытое ковром кровавое пятно и витал в облаках.

Лишь однажды Сильвии показалось, что ее заметили: Вероника вдруг обернулась и посмотрела в зеркало. Они встретились взглядами. Сильвия замерла, но Вероника с вороватым видом поправила завитые локоны у виска, делающие ее похожей на пуделя, и отвернулась.

Сильвия выдохнула, приникла к стеклу и стала вслушиваться в разговор в надежде узнать хоть что-то полезное — что-то, что навело бы ее на мысль, как выбраться. Но, увы, говорила только всем недовольная графиня. Она пилила сначала дочь, потом, когда та удалилась с гувернанткой, перешла на мужа, а когда и тот сбежал, настал черед камеристки и горничных. После обеда к графине приехали подруги, такие же обиженные жизнью старухи. Вместе они принялись перемывать косточки всем подряд. Сильвия услышала даже собственное имя: леди Солсбери жаловалась, что муж до сих пор вспоминает погибшую жену. «А ведь они были в браке всего полгода!» — воскликнула графиня. «Неправда, — устало поправила Сильвия. — Месяц. За полгода я бы его точно отравила и была бы права».

Неужели и она однажды превратилась бы в такую ворчливую старуху, у которой одна радость в жизни — сплетни?

Вечером, когда гостиная опустела — графиня и ее подруги отправились готовиться к приему, — Сильвия играла на фортепиано багатель. Легкая, нежная мелодия успокаивала. Закравшаяся при виде постаревшего Найджела Солсбери мысль о том, что она застряла здесь навсегда, теперь звучала в голове все увереннее. Сильвия старалась не поддаваться ужасу: она что-нибудь непременно придумает! Нет безвыходных ситуаций, она справится. Но как?

— Кто вы?

Не прекращая играть, уверенная, что обращаются не к ней, Сильвия все же обернулась. Сквозь стекло она встретилась взглядом с юношей, копией молодого Найджела, настолько полной, что в руке он держал любовный роман некой мисс Эверджин. Золотое тиснение на обложке в виде роз, обрамляющих «Повесть о прекрасной…», Сильвия хорошо разглядела. Дальше название книги прикрывала рука юноши в белой шелковой перчатке. Во времена Сильвии носили кожаные. И шейный платок повязывали иначе, сложнее.

Некоторое время Сильвия рассматривала юношу, уверенная, что он ей кажется. Потом взгляд стал цепляться за различия, и не только в костюме — глаза у Найджела были зелеными, а у этого — серо-голубыми. И волосы у него светлее, с золотистым отливом, наверное, как у графини до того, как она поседела.

Музыка изменилась, багатель уступила место увертюре — сложнее, вкрадчивее, тише. Юноша выронил черный цилиндр, который держал в другой руке, и обернулся, оглядывая гостиную, разумеется, пустую. Затем снова посмотрел в зеркало и ошеломленно повторил:

— Кто вы?

Сильвия перестала играть, встала и подошла к стеклу, не веря своей удаче.

У Найджела Солсбери был сын. И он мог ее видеть.

Только слышать не мог. Сильвия не сдержала грустного смеха, ведь это же она сплела заклинание таким образом, потому что не хотела слышать Найджела, — за что теперь и расплачивается.

Юный Солсбери убедился, что Сильвия не плод его воображения, и решил, будто она его тоже не слышит. Он достал записную книжку и написал: «Кто вы?»

Сильвия улыбнулась, подышала на стекло и вывела пальцем: «Я вас слышу».

Юноша нахмурился и тут же забросал ее вопросами. Она призрак? Она живая? Кто она? Почему она его слышит, а он ее — нет? Она точно ему не чудится? Не сошел же он с ума?

Сильвия почти его не слушала. Как и отец, юный Солсбери отлично мог разговаривать с собой сам. Она смотрела на него и пыталась вспомнить, какая сейчас фаза луны, а еще решала, как удержать этого юношу рядом, если из оружия у нее — только красота.

Что-то забытое тягуче сжималось внутри, оно хотело почувствовать теплое прикосновение, увидеть в обращенных на нее глазах, кроме восхищения, еще и понимание. Сильвия считала, что это желание давно в ней умерло.

— Пожалуйста, позвольте мне смотреть на вас, — произнес юный Солсбери, пожирая ее взглядом.

«Как породистую лошадь, — подумала Сильвия. — Они все такие. Этому тоже нужна моя красота и не более. Ему не нужно даже, чтобы я говорила, достаточно просто на меня смотреть».

Сделав выражение лица строгим, Сильвия написала на стекле: «Вы забываетесь, сударь. Я не знаю даже вашего имени».

Он с трудом разобрал буквы в зеркальном отражении. И смутился — очень мило, Сильвия засмотрелась было на румянец на его скулах, но мысленно отвесила себе пощечину. Ей красоты недостаточно, она больше на приятную внешность не купится.

Юноша тем временем представился: его звали Эдуардом. Сильвия написала на стекле свое имя и, забывшись, протянула руку для поцелуя. Эдуард потянулся к ней, но пальцы коснулись лишь стекла.

— Холодно, — не отнимая руки, шепнул он.

Сильвия грустно улыбнулась в ответ:

«Я знаю».

Эдуарду нравилось читать о любви, сперва неразделенной, потом — крепкой и счастливой. Героями таких книг становились покинутые женщины, которым все же повезло встретить рыцаря, и пусть не в доспехах, а в сюртуке, но обязательно с деньгами и титулом. Эти рыцари спасали дам, попавших в беду, женились на них, а дальше следовали счастливый конец и безоблачное будущее. Когда есть деньги и титул, будущее обязано быть безоблачным.

Как и раньше, будучи с Найджелом, Сильвия не понимала одного: зачем ему эти слащавые истории? Их писали женщины для женщин: когда жизнь не слишком отличается от судьбы племенной кобылы — знай рожай жеребцов, хорошенько питайся да позволяй украшать себя сбруей время от времени, — нужна сказка, чтобы не сойти с ума. Сильвия была знакома с дамами разных возрастов, которые ночами зачитывались такими романами. Днем их время занимали заботы, которых у леди всегда хватало, а вот ночи в холодных постелях, пока муж тайно или явно гостит у другой… Сама Сильвия предпочитала заводить живых и горячих любовников, чем тешиться иллюзиями.

У Найджела, а теперь и у Эдуарда, было все: красота, богатство и титул. Но обоих тянуло в женскую сказку. «Хочет почувствовать себя принцем?» — думала Сильвия. Как отец когда-то, Эдуард принялся пересказывать ей сюжеты своих любимых книг. Сильвия покорно слушала. Ее мнения, как она думала, Эдуарду не требуется — только иллюзия хорошего слушателя. Так было с Найджелом, тому хватало, чтобы красавица-жена сидела рядом, смотрела влюбленным взглядом и слушала, не перебивая.

Удивительно, но Эдуарду этого оказалось мало. Он как-то понял, что Сильвии скучно. Когда он спросил: «А что нравится вам?» — Сильвия удивилась. Странно, но за четыре брака ни один из мужей не изъявил желания узнать, что любит его жена. Впрочем, быть может, они просто не успевали.

Сильвия разозлилась: юному Солсбери предназначалась роль жертвы, от него требовалось только смотреть влюбленными глазами оставшиеся до полнолуния дни, а не лезть ей в душу!

Ее взгляд сам метнулся к фортепиано, и Эдуард с величайшей учтивостью попросил ее сыграть.

«Ты все равно не услышишь, — подумала Сильвия, садясь за инструмент. — Тебе просто хочется без помех смотреть на меня, пока я играю».

Она совсем не ожидала, что следующей его просьбой будет:

— Вы позволите мне сесть рядом?

Он был с одной стороны зеркала, она — с другой. Зачем?

Сильвия кивнула.

Эдуард придвинул стул, сел — целомудренно, в отдалении. Спросил:

— Что вы будете играть?

Сильвия назвала свою любимую сонату, в ее времена весьма популярную. Эдуард ненадолго задумался, потом кивнул, словно услышал ее ответ. Не прочитал же по губам?

Их руки легли на клавиши.

Кровавое солнце смотрело в окна, алые лучи отражались от циферблата часов и полированной поверхности стола, преломлялись в резьбе вазы, дрожали в каплях на лепестках роз, которые Эдуард принес для Сильвии из оранжереи, заботливо срезав шипы. Весь день шел дождь, распогодилось только к вечеру.

Сильвия закрыла глаза и глубоко вдохнула, впервые за много лет вдруг почувствовав тепло человеческой руки. Ей не хотелось строить догадки, как так получилось. Ей не хотелось знать, какое колдовство применил этот юноша. Не хотелось думать, знает он о ее намерениях или нет.

Ей хотелось играть свою любимую сонату, а это сподручнее было делать в четыре руки. И пока лилась тихая грустная мелодия, Сильвия впервые за много лет, а может, и за всю жизнь, чувствовала себя по-настоящему счастливой. Самообман, разумеется, но сейчас Сильвия была не прочь обмануться.

Как это у него получилось, Эдуард не знал. На вопрос Сильвии, который ей пришлось долго выводить на стекле, он ответил лишь: «Понятия не имею, как так вышло, я всего лишь представил и… Вы сердитесь?»

Сильвия покачала головой. Признаваться даже самой себе, что ей понравилось чувствовать рядом живого человека, хуже того — мужчину, которого предстояло убить, было неприятно.

Эдуард оказался наблюдательным. Он сумел узнать у Сильвии, что она может распоряжаться лишь вещами, которые находятся в гостиной, вроде мебели или цветов. Только не едой — на предложение попить чай с пирожными Сильвия ответила завистливым вздохом. Еда потеряла для нее вкус, а значит, и удовольствие.

В зазеркалье Сильвия не чувствовала и запахи, цветами могла лишь любоваться. Однажды Эдуард, как-то поняв, что розы ее не впечатляют, принес орхидеи. Сильвия видела их раньше в оранжереях, но одно дело — смотреть издали, и совсем другое — наслаждаться вблизи, иметь возможность потрогать чуть шершавые, изысканно-странные лепестки, изучить прихотливую сердцевину, похожую не то на чье-то лицо, не то на еще один цветок. Эдуард признался, что запах у орхидей тяжелый и он рад, что Сильвия его не чувствует, потому что так она может получить удовольствие, не отвлекаясь на аромат.

Сильвия вставляла орхидеи себе в прическу и улыбалась — действительно улыбалась, а не притворялась. И когда она это осознала, то испугалась, а потом решила — так ее игра будет живее. Нет же ничего достовернее правды.

Орхидеи исчезли на следующий день — леди Солсбери приказала их убрать, ей не понравился запах, — потом вновь вернулись, и у Эдуарда состоялся непростой разговор с матерью, во время которого та объявила, что пора бы сыну остепениться и она думает его женить. Даже чуть было список невест не вручила.

Сильвия слушала их и с удовлетворением думала: «Не успеете». Эдуард будет только ее. В этом самом зеркале.

«Несчастным, как и ты», — шепнул проснувшийся внутренний голос. Пока еще тихий, но очень настойчивый. Совесть. Сильвия ее со смерти матери не слышала.

Совесть и любопытство заставили Сильвию спросить Эдуарда: «Почему я?» Он отложил альбом, в котором делал карандашом набросок ее портрета, и удивленно нахмурился. Тогда Сильвия указала на роман, который читала весь вечер. Она попросила Эдуарда принести его любимый, чтобы обсудить потом. Что ж, настало время обсуждения. Сильвия вывела на стекле: «Все дело в нем?»

В романе рассказывалось о несчастной девушке — все героини подобных историй были до слез несчастными, — которая умерла из-за чепухи, пожертвовав собой или что-то вроде того, Сильвия не поняла. Она вообще не понимала, как можно умереть ради чего-то или кого-то. Героиня романа стала призраком, но однажды — лет через двести — повстречала благородного во всех отношениях юношу. Она полюбила его, а он полюбил ее… Сила их любви, видимо, создала ей новое тело, изменила законы мироздания, оказалась могущественнее смерти и все в таком духе. «Подобная ерунда случается только в сказках», — думала Сильвия и сердито смотрела на Эдуарда. Было ясно, что он построил воздушный замок и поверил в него. А вскоре умрет из-за собственной глупости, а вовсе не из-за Сильвии.

Эдуард посмотрел на книгу, потом в зеркало — на Сильвию. И улыбнулся.

— Разумеется, дело не в нем. — Потом опустил взгляд и добавил: — Вы, наверное, считаете меня глупым?

Сильвия надеялась, что призрак вроде нее не способен краснеть, потому что румянец ее бы выдал. Да, именно так Сильвия и считала.

Улыбка Эдуарда стала грустной. Он отложил карандаш и альбом, взял оставленную Сильвией на диване книгу. Зачем-то пролистал ее, закрыл и сказал:

— Я знаю, что это неправда. Действительность куда сложнее. Если бы любовь была так сильна, я бы мог вас услышать. Если бы моей любви хватило, я бы мог поцеловать… вашу руку. Ведь я… — Он обернулся к ней, не к зеркалу, а именно к ней, словно мог ее видеть не через стекло. — Я люблю вас всем сердцем.

Сильвия, не сдержавшись, ахнула. Эдуард, как и его отец, так легко, так запросто разбрасывался такими признаниями. Но, в отличие от Найджела, Эдуард говорил серьезно.

«Потому что я красива?» — написала Сильвия на стекле. Разумеется, ответ был ей известен: все ее мужья влюблялись в красоту. Если бы они потрудились узнать Сильвию поближе, ей бы ни за что не удалось затащить их под венец.

Эдуард с грустной улыбкой сказал:

— Мне ли не знать, как красота туманит разум? Сильвия, посмотрите на меня. Я красив, богат и знатен. На балах юные леди с надеждой ловят мой взгляд, а их матери стремятся обсудить с моей перспективы возможного брака. Я чувствую себя племенным жеребцом, за которого дают хорошую цену. Что-то мне подсказывает, вам это чувство тоже знакомо.

Сильвия отпрянула от стекла. Потом, подумав, написала:

«Значит, для вас важно, что я не смогу стать вашей женой?»

Эдуард покачал головой:

— Как бы я хотел, чтобы вы ею стали! Я чувствую, что мы с вами могли бы понять друг друга. Мы с вами похожи. Я в отчаянии, — добавил он тихо, — потому что не знаю, как вас спасти.

Зато Сильвия знала.

На столе в гостиной поселились листы бумаги, перо и чернила. Больше Сильвии не нужно было писать на стекле все то, что она хотела сказать, и теперь Эдуард мог читать ее ответы как письма. Правда, для этого ему требовалось карманное зеркало: буквы на листах проявлялись так же, как и на стекле. Но Эдуард быстро привык. «Словно шифр, — шутил он и добавлял: — У вас прекрасный почерк».

Конечно, прекрасный: у Сильвии была строгая гувернантка. И такой же кузен, который обожал придираться. За каждый проступок Сильвии непременно следовало наказание. Алистер испытывал извращенное удовольствие, зная, что она сидит в чулане или получает розог от дяди. Он и птиц любил стрелять, и собак мучить — ему нравилась чужая боль. Впрочем, и Сильвии много позже, когда она стала леди Кимберли, понравилось смотреть, как Алистера бьют в подворотне нанятые ею грабители. Не до смерти, Сильвия собиралась насладиться этой картиной еще. Увы, все планы разрушило проклятое зеркало. Интересно, что с Алистером теперь?

У Эдуарда отношения с семьей были другими. С матерью он держался холодно, с отцом — уважительно, но отстраненно. А вот сестру любил. Сильвия смотрела, как он учил ее рисовать цветы — те пахучие орхидеи, — и испытывала странное, гадкое чувство. Ревность. Эдуард улыбался Веронике почти так же тепло, как и Сильвии. И он мог коснуться сестры, покровительственно погладить по голове, заправить за ухо выбившуюся из прически прядь. Это выглядело заботливо и совершенно не романтично, так, наверное, делают любящие братья, но у Сильвии таких не было, и она ощущала себя обманутой.

Ревность другого рода, злорадную и жгучую, Сильвия испытала на следующий день, когда к Солсбери приехали гости. Три девицы в нелепых из-за своей громоздкости платьях окружили Эдуарда, и со стороны это выглядело смешно — словно три батистовых пузыря в рюшах берут штурмом красивого юношу, а тот вежливо улыбается и не знает, куда себя деть. Сильвия вдоволь насмеялась, пока не встретилась взглядом с Эдуардом. Юный Солсбери смотрел укоризненно, однако не дольше пары мгновений. Его отвлек недовольный голос графини: та заметила, что сын последнее время слишком бледный. И сам собой разговор перешел на стихи, ведь поэты всегда бледны, потому что пишут ночами. Эдуарда заставили прочитать «что-то из последнего». Писал Эдуард плохо, куда хуже, чем рисовал. Но, в отличие от Найджела, знал об этом и предпочитал не блистать отсутствием таланта.

Он страдальчески вздохнул, и тут по гостиной прокатилось разноголосое: «Просим!» Эдуард откашлялся и, бросив еще один взгляд в зеркало, прочел стих — о прекрасной запертой в зеркале даме, одинокой, но сильной. Герой влюбился в нее с первого взгляда, но вместе им быть было не суждено, ведь ему не попасть в зазеркалье, а ей — не выйти из него. Стих был коротким — Сильвия подозревала, что сокращенным, — очень напыщенным, но до странности трогательным. Она запомнила каждую строчку и позже, ночью, переложила его на музыку, заставив Эдуарда краснеть и умолять ее прекратить.

Тогда же Сильвия вновь встретила в зеркале взгляд Вероники. Девочка хмурилась и теребила застежку перчатки, за что тут же получила нагоняй от опомнившейся графини.

А Сильвия задумалась.

Если Вероника ее видела, то почему не попыталась, как Эдуард, заговорить? Почему никому ничего не сказала?

И самое главное, если Вероника ведьма, то почему терпит такое обращение? Не донимал ее только Эдуард, да еще отец, который вовсе девушку не замечал. Юной леди доставалось от матери, ее подруг и их дочерей. Над Вероникой смеялись даже горничные. Сильвия не представляла, как, обладая силой это изменить, можно быть такой кроткой.

Скорее всего, дар в Веронике, как и в ее отце, спал. Или девочке не досталось даже капли эльфийской крови, если ее мать, которая мужа терпеть не могла и не скрывала своей неприязни, родила ее от кого-то другого. Не всем же леди прелюбодействовать с эльфами.

Сильвия наблюдала за Вероникой, подмечала, как она двигается, что говорит, ее манеру теребить перчатку и заламывать руки, пока мать и гувернантка не видят. И думала, как вселится в нее. Если изменить заклинание, если использовать кровь Эдуарда, взятую добровольно — Сильвия была уверена, что сможет его уговорить, — если все обставить так, что он не умрет и не застрянет в зеркале… Тогда погибнет только Вероника, а Сильвия займет ее тело.

Что скажет Эдуард, когда узнает? А он непременно узнает, долго притворяться забитой девчонкой Сильвия не собиралась. Эдуард любит сестру, он увидит пустое зеркало, сложит два и два и… «Уж, конечно, не обрадуется, — думала Сильвия. — И что? Почему меня волнует его мнение?»

— Пожалуйста, не хмурьтесь. — Эдуард отвлекся от мольберта и сам нахмурился. — Вы повернули голову. Верните как было, прошу вас.

Сильвия досадливо сжала губы, но снова повернулась к клавишам фортепиано. Эдуард задумал нарисовать ее портрет. Не эскиз в альбоме, как раньше, а картину на холсте, красками. Сильвия играла длинную сложную увертюру, посматривала в окно на растущую луну и кусала губы. Скоро. Еще день-два, в крайнем случае три, и придется что-то решать.

Почему она сомневается? Что мешает ей поступить с Эдуардом так, как было задумано? Пусть отправляется в зазеркалье и живет, как Сильвия сейчас. Что в этом плохого? Он же не умрет, он будет жить — просто в клетке. Ну и что? Он сам, женившись, посадил бы свою избранницу в клетку брака и поместья. Почему Сильвии кажется, что она поступает несправедливо, неправильно?

— Вы снова хмуритесь. Последние дни очень часто. Время со мной для вас так тягостно? — спросил Эдуард, откладывая кисть и снимая фартук.

Не прекращая играть, Сильвия натянула фальшивую улыбку и, обернувшись, покачала головой.

— Не делайте так, пожалуйста, — попросил Эдуард, придвигая стул и устраиваясь рядом. — Не нужно улыбаться только для того, чтобы я почувствовал себя лучше. Что вас беспокоит?

Крышка фортепиано над струнами была закрыта — Сильвии не хотелось снова разбудить музыкой весь замок, ведь последнее время ее игру стали слышать и домочадцы, и слуги. Наверное, из-за растущей луны.

На крышке лежали листы бумаги и чернила. Сильвия потянулась к ним и написала: «Вы думаете, меня заколдовали?»

Эдуард улыбнулся ей. Лунный свет странно отразился в его глазах, а юный Солсбери осторожно взял ее за руку — она почувствовала тепло, настоящее человеческое тепло — и, наклонившись, поцеловал ей пальцы.

Его губы были горячими и мягкими. Сильвия не поняла, кто из них потянулся первым, но их губы соприкоснулись, и впервые она смогла понять свою мать. Если тот эльф целовался так же, за это стоило умереть.

Впрочем, момент слабости быстро прошел. Сильвия оттолкнула Эдуарда и, забыв, что он не слышит, воскликнула:

— Как вы смеете?!

Он, конечно, рассыпался в извинениях. Сильвия не стала их слушать, она поднялась, отошла к окну, за которым виднелась отражающаяся в зеркале часть сада, и повернулась к Эдуарду спиной.

Увы, у него не хватило такта уйти.

— Кто сделал вам однажды больно, Сильвия? — тихо спросил Эдуард, подходя к ней.

Сильвия обернулась и долго смотрела на него, окутанного лунным светом, уже похожего на призрака. Потом прошла мимо, к столу, и написала: «Вы же меня совсем не знаете».

Эдуард улыбнулся и тоже подошел к столу.

— Вы любите музыку, особенно грустные, печальные мелодии. Чамри ваш любимый композитор, вы играете его и Мольдини. Вы умерли примерно тридцать или сорок лет назад, а до этого были замужем, хотя вам не исполнилось и двадцати. Вам нравятся яркие цвета, вы не любите розы, они для вас слишком простые — наверное, раньше вам часто их дарили? Когда вы хмуритесь, у вас появляется милая морщинка вот здесь. — Эдуард коснулся своей переносицы. — А когда смеетесь, ваш смех… Впрочем, вам не нравится сравнение с колокольчиком. Слишком банальное? Вы не любите поэзию, ваш досуг не занимают книги. Вы сильная — за все эти годы в зазеркалье вы не сошли с ума, и я ни разу не услышал от вас жалобы или мольбы о спасении. Вы сирота, или в вашей семье вас не любили. Нет, пожалуй, все-таки сирота, ведь, будь у вас близкий человек, вы бы попросили меня разузнать о нем.

«Алистер, — торопливо написала Сильвия, и Эдуард замер. Она хотела, чтобы он замолчал, не могла его больше слушать. — Скарборо».

— Ваш муж? — Взгляд Эдуарда стал острым, внимательным, а в его голосе Сильвия с удовольствием услышала ревность. — Хорошо. Я о нем узнаю.

— У меня для вас печальные новости, леди Сильвия, — сказал Эдуард два дня спустя.

Все это время он не показывался в гостиной, и она успела мысленно проклясть и его, и себя. Как глупо было бы обрести шанс освободиться и тут же его потерять. И как глупо чувствовать по этому поводу облегчение.

— Я не знаю, как вам сказать, чтобы не расстроить, — продолжал Эдуард. Давно наступила полночь, в гостиной горела одна свеча. — Алистер Скарборо умер двадцать лет назад. Возможно, вас утешит, что погиб он как герой. На войне. Наверное, вы не слышали, но мы уже двадцать лет воюем с…

Сильвию не волновало, с кем снова воевала ее славная империя. В ее время дни мира можно было по пальцам пересчитать. Герой. Злобный болван Алистер, который запер ее в чулане и забыл там на три дня, погиб как герой. Что ж, Сильвия знала, что жизнь несправедлива.

«А если ты это заслужила? — шепнул внутренний голос. — Своих сестер, твоих кузин, он не трогал».

«Не смел», — мысленно ответила Сильвия. Алистер издевался над слабыми, доставалось ей и слугам. Будущему лорду Скарборо не перечил никто, а его отец, дядя Сильвии, закрывал на такие забавы глаза.

«А ты, конечно же, невинна», — со смешком добавил тот же внутренний голос, и Сильвии вспомнились три ее мертвых мужа. Наверное, им тоже хотелось жить, наверное, они тоже считали несправедливым умереть из-за того, что молодая жена соблазнилась их деньгами и титулами.

— Он не был вашим мужем, — заметил Эдуард, наблюдая за Сильвией. — И даже любовником не был.

Сильвия подняла на него взгляд.

— Вы его ненавидели, — добавил Эдуард.

Сильвия кивнула. Она уже поняла, что Эдуард очень проницателен.

Он улыбнулся и сказал:

— Тогда я не буду желать ему упокоиться с миром.

Сильвия, удивленно подняв брови, улыбнулась тоже.

— Ведь это не он запер вас в зеркале? — добавил Эдуард.

Сильвия покачала головой.

Эдуард кивнул:

— Отлично. — И торопливо добавил, увидев, что Сильвия потянулась за пером: — Ваш портрет готов, леди Сильвия. Хотите взглянуть?

Сильвия посмотрела на перо, потом отвернулась. Завтра полнолуние. Еще немного времени, чтобы принять решение, все же есть.

Эдуард принес в гостиную картину в золоченой раме. Поставил на кресло, развернул к Сильвии. Некоторое время она смотрела на нее остановившимся взглядом. Потом написала: «Такой вы меня видите?»

— Такой я вас люблю, — мягко улыбнулся Эдуард.

Сильвия сглотнула и написала: «Уйдите».

— Леди Сильвия, позвольте мне объяснить. Когда я ездил в столицу…

«Уйдите».

— Сильвия, прошу вас…

«Уйдите сейчас же!»

Мгновение Эдуард молча смотрел на нее, потом поклонился, поцеловав воздух в том месте, где в зеркале была ее правая рука.

— Простите меня.

Оставшись одна, Сильвия снова посмотрела на портрет. На нем улыбалась ослепительно прекрасная фурия с ледяным взглядом. Не хватало лишь звериных клыков или окровавленных по локоть рук. «И вот это он любит?» — шепнул внутренний голос. Потом добавил: «Он знает».

Сильвия отвернулась. В окно таращилась почти полная луна, под ногами сверкало кровавое пятно — после приезда семейства Солсбери его прикрыли изящным ковром, который горничные во время уборки словно нарочно отодвигали.

Девушку на картине невозможно было любить. Сильвию и не любили — ни семья, ни мужья. Сильвия и сама себя не любила. Да, она постоянно боролась, потому что считала, что заслуживает жить лучше. Бороться было необходимо, иначе она закончила бы как мать или как кузины, которые одна за другой вышли замуж сразу после нее. И умерли, кто от чахотки, а кто во время родов. Уж лучше пусть умирают мужья, а не она.

Но в глубине души Сильвия прекрасно понимала, что именно делает. Убийство есть убийство, никакая цель его не оправдывает. Завтра она убьет Эдуарда и его сестру, заберет ее тело, а затем, когда с формальностями и документами будет покончено, расправится с графом и графиней Солсбери. Найдет себе мужа, а после, получив его деньги и титул, убьет и его тоже, и так далее, так далее… Зачем? Сильвия никогда не блистала в свете — это невозможно с репутацией черной вдовы. Ей завидовали, ее ненавидели, презирали, боялись. Да, она могла позволить себе что угодно, она не была стеснена в средствах — лучшие наряды, драгоценности, развлечения. Да, рядом всегда кто-то был, привлеченный ее деньгами. Однако это не избавляло от одиночества, не заполняло пустоту в душе.

Эдуард оказался первым, кто заметил в Сильвии что-то еще, кроме прекрасного лица и соблазнительной фигуры; первым, кто спросил, что ей нравится; первым, кто был к ней добр и внимателен; первым, кто, похоже, ее полюбил.

— Вот и прекрасно, — сказала сама себе Сильвия. — Если он меня так любит, значит, исполнит завтра любую мою просьбу. Так будет проще. Чем же я недовольна?

Ей не хотелось, чтобы он умирал. Ей не хотелось, чтобы он оказался заперт, как она.

— Тогда пусть отдаст кровь добровольно, — спорила сама с собой Сильвия. — Я сделаю так, чтобы он выжил.

«Ты займешь место его сестры, и он тебя возненавидит, — сказал внутренний голос. — И ты надеешься жить с ним долго и счастливо? Ты?»

Сильвия молитвенно сжала ладони перед грудью, запрокинула голову и застонала. Выхода не было. На этот раз не было.

— Я нашел выход, — сказал Эдуард следующей ночью.

Дожидаться, когда из гостиной уйдут все Солсбери, а также горничные и лакеи, пришлось невероятно долго. Эти несколько часов показались Сильвии тягостнее, чем тридцать лет в зеркале. Она так ничего и не придумала, кроме чудовищной глупости: рассказать Эдуарду, как на самом деле обстоят дела, чтобы он перестал смотреть на нее с такой заботой, чтобы понял: она не жертва. Она — чудовище.

— Леди? Леди Сильвия, вы все еще злитесь? Прошу вас, дайте мне все объяснить. Я знаю, как вас спасти.

«Меня не надо спасать», — торопливо написала Сильвия.

Время утекало как вода сквозь пальцы. У нее были в запасе сегодняшний и завтрашний дни. Нет, только сегодня: она должна объяснить Эдуарду, что на самом деле случилось тридцать лет назад, и он сам сбежит и никогда не вернется. Сильвии очень этого хотелось. Пусть уйдет, пусть заберет с собой эту сказку, этот сладкий мираж — ему место только в книгах, не в жизни. Не в ее жизни.

— Не надо? — недоуменно повторил Эдуард, глядя на нее в зеркало.

Сильвия прикрыла глаза, потом набрала в грудь побольше воздуха и принялась быстро писать, боясь передумать. Она могла и вовсе не дышать, это было лишь привычкой, но Сильвия боялась, что, потеряв ее, живой стать уже не сможет.

Эдуард читал, хмурился, кусал губы, а когда закончил, не бросился опрометью бежать, хоть это было бы правильно. Он посмотрел на Сильвию и серьезно сказал:

— Я знаю.

— Знаете? — забывшись, выдохнула Сильвия.

Вряд ли Эдуард ее услышал, но понял.

— Отец узнал вас на одном из моих эскизов в альбоме. Еще оставались некоторые сомнения: он в любой красавице видит покойную жену. Но после того, как я побывал в столице и разузнал о вас, они развеялись. Леди Сильвия, вы собирались убить меня и вселиться в тело Вероники, не так ли?

Сильвия кивнула.

Эдуард оглянулся на окно.

— Сегодня полнолуние. Чего же вы медлите?

Сильвия и сама задавалась этим вопросом. Она написала: «Вы знали. И говорили, что любите. Вы лгали мне? Вам что-то от меня нужно?»

Эдуард покачал головой, его взгляд стал грустным.

— Что мне может быть от вас нужно? Вы заперты в зеркале. Леди Сильвия, мне очень жаль, что с вами ужасно обращались…

«Это я ужасно обращалась. Трое моих мужей отправились на тот свет, и лишь по несчастной случайности то же чуть было не произошло с вашим отцом».

Эдуард закрыл глаза ладонью, выдохнул. Похоже, этот разговор и ему давался нелегко. Потом уверенно произнес:

— Я знаю, как вытащить вас оттуда. Тело Вероники я вам забрать не позволю. Вы поселитесь в портрете, он будет постепенно оживать, и вы выйдете из него к следующему полнолунию, когда наберетесь достаточно сил. Я уже провел обряд, видите? Портрет напитан магией, он готов. Никто не умрет, леди Сильвия.

В голове у Сильвии пронеслось: «Как? Откуда ему это известно?» Она слышала про такую магию, но она требовала большого искусства и… жертву.

«Никто не умрет, кроме вас», — быстро написала Сильвия.

Эдуард улыбнулся.

— Я постараюсь не умереть.

«Постараетесь? Вы с ума сошли? Жизнь за жизнь — это правило. Как вы… Откуда вы?..»

Эдуард остановил ее руку. Не коснулся, хотя тепло она снова почувствовала.

— В университете, где я учился, прекрасная библиотека, а я очень люблю читать. Там есть старинные книги. В том числе и по магии. — Эдуард встретился с ней взглядом сквозь зеркало. — Вы правы, я никогда не обращался к колдовству. Надеялся, что не придется. Но, Сильвия, я вас здесь не оставлю.

«Нет! — торопливо написала Сильвия. — Не смейте! Вы не понимаете, что вас ждет, чем вы заплатите. В лучшем случае это будет ваш дар, но только в лучшем. Скорее всего, вы поплатитесь жизнью. Я запрещаю!»

Эдуард вздохнул:

— Я знал, что вы будете против. Однако надеялся, что смогу убедить вас помочь.

Он принялся скатывать ковер, освобождая место для пентаграммы.

По комнате пронесся ветер, поднял листы бумаги, опустил их на пол у ног Эдуарда.

«Что вы делаете? Зачем? Не надо, вы убьете себя! Для чего?!»

Эдуард достал кинжал и полоснул себя по запястью.

— Вы так и не поверили мне, Сильвия. Я люблю вас.

«Но это же не повод себя убивать!»

«Стойте!»

«Остановитесь!»

Эдуард закрыл глаза и запел слова заклинания.

Сильвия бросилась к стеклу. Это следовало прекратить сейчас же, немедленно! Такие чары не подвластны новичку, он зря истечет кровью у нее на глазах.

«Так забери его кровь себе, — мурлыкнул внутренний голос. — Пусть от нее будет хоть какой-то прок. Если он так глуп, что верит в любовь и эти свои истории о спасении прекрасных дам, то зачем ему жить? Он сам себя убивает прямо сейчас. Используй его. Ну же, у тебя достаточно сил на одно колдовство. Чего же ты ждешь?»

Сильвия привыкла действовать рационально. Эмоции, чувства, жертвы — она это не понимала и презирала. Наготове у нее всегда был план, продуманный и разумный. И сейчас Сильвия знала, как поступить.

Она запела слова заклинания в унисон с Эдуардом. Луна в отражении окрасилась красным, сумрак зловеще сгустился. Эдуард упал без сознания, его кровь текла и текла, и Сильвия, замолчав, бросила на него последний взгляд. Потом прошла к фортепиано и с силой ударила по клавишам, закричав:

— На помощь!

Теперь ее услышали все.

Но не увидели. В гостиную вбежали сначала заспанные горничные, и одна тут же лишилась чувств при виде крови. Следом на крик ворвались лакеи, запястье Эдуарда перевязали, его — смертельно бледного — куда-то унесли. Сильвия услышала, что послали за врачом, и выдохнула.

Потом посмотрела на свои руки — прозрачные, уже едва видимые. Она истратила все силы на то, чтобы позвать на помощь, и теперь исчезнет на рассвете. Наверное, попадет в ад. Куда еще отправляются души убийц?

Что ж, если она настолько глупа, чтобы поверить в любовь, то туда ей и дорога.

Время потекло незаметно. Дом затих, успокоился. Луна очистилась и стала медленно катиться к горизонту, потускнели звезды, и ту часть сада, которая отражалась в зеркале, накрыл густой туман.

— Ты хотела его убить и забрать мое тело.

Сильвия подняла голову и встретилась взглядом с бледной, заплаканной Вероникой. Она смотрела на Сильвию с ненавистью и держала в руках тяжелый подсвечник, свечи в котором не горели.

— Ты хотела сделать то же самое с моим отцом, а теперь чуть было не сделала с братом. Ты ошиблась дважды, — голос Вероники звучал яростно, и подсвечник она сжимала так, что побелели пальцы. — Из-за тебя он чуть не умер!

Сильвия выдохнула. Не умер. Не зря она… Не зря.

Вероника обожгла ее злым взглядом и подняла подсвечник.

— Больше ты никого не убьешь.

И, размахнувшись, разбила зеркало. Брызнули осколки.

Сильвия с улыбкой смотрела, как маленькая ведьма, такая же несчастная, как она когда-то, уничтожает ее зазеркалье. Небо за окном порозовело, из-за горизонта пробился первый луч. Образ Сильвии таял в нем, как туман в саду, а по ее зеркальной гостиной бежали трещины, открывая черную адскую бездну, из которой уже не выбраться. Сильвия вдохнула и, когда из рамы выпал последний осколок, а солнце поднялось над горизонтом, выдохнула.

По гостиной пронесся ветер, всколыхнув сорочку и волосы Вероники.

Она выронила подсвечник. Звеня, тот покатился по полу, и в приоткрытую дверь заглянула заспанная горничная. Вероника улыбнулась ей и как ни в чем не бывало сказала:

— Мне что-то не спалось. Уберите, пожалуйста, этот мусор.

— Это пятно когда-нибудь вытрут или нет?! — воскликнула графиня Солсбери.

Бледный Эдуард, которого она поддерживала за локоть, поморщился. Слабо улыбнулся заглянувшей в комнату Веронике — бледной и грустной. Та всхлипнула, затравленно посмотрела на мать и исчезла в коридоре. Взгляд Эдуарда метнулся от портрета в углу к пустой серебряной раме.

— Здесь было зеркало, — его голос был едва слышен.

Графиня тем временем рассуждала:

— Ты должен уехать в столицу. Веронику я отправляю учиться, в Честерморе открыли прекрасную школу для юных леди. А для тебя я приказала готовить наш дом в пригороде, мы давно там не были. Или лучше на побережье? Морской воздух пойдет тебе на пользу… Дорогой, что с тобой?

— Здесь было зеркало, — мертвым голосом повторил Эдуард. — Где оно?

Графиня бросила растерянный взгляд на пустую раму.

— Ах, это? Оно разбилось ночью. Ну и пусть, оно совершенно не красило комнату. Дорогой, ты побледнел. Тебе снова плохо? Нет, право, здешний воздух тебе не подходит. Отправляйся в столицу сегодня же. Или на побережье…

— Оставьте меня, — тихо произнес Эдуард. — Прошу.

Графиня подняла голову, посмотрела на сына и объявила:

— Распоряжусь готовить карету сейчас же. Езжай в ней, от поезда тебе снова станет пло… — Она осеклась, встретив взгляд сына. Повторила: — Я распоряжусь.

И быстро вышла из комнаты.

Оставшись один, Эдуард медленно приблизился к пустой серебряной раме, сначала коснулся ее дрожащими руками, потом прислонился к ней лбом. Постояв так пару мгновений, он резко выпрямился и обернулся.

Портрет красавицы у фортепиано смотрел на него живыми темными глазами. Больше не ледяными, как раньше.

Колдовство требует жертву, и жертва была принесена — им с Сильвией повезло, дара Эдуарда хватило. И как после этого не верить в силу любви?

Эдуард вмиг оказался рядом с портретом, вглядываясь в лицо нарисованной девушки. Та едва заметно улыбнулась, словно говоря:

«Я все еще здесь».