Криминалист 5

Глава 21 Морг

Это была лабораторная канистра для нафты или аналогичных растворителей. Меньше оплавленная, чем вчерашняя, второй пожар горел не так жарко, газовая вспышка дает высокую температуру, но кратковременную, и углы, удаленные от эпицентра взрыва, прогорают неравномерно.

— Маркус, — позвал я. — Та же картина. Фотографируй.

Маркус опустился на колено, навел «Графлекс». Четыре вспышки, четыре ракурса. Потом достал бумажный конверт, надписал, уложил фрагмент канистры. Две канистры с двух объектов, одна марка, один тип клапана. Лаборатория Чена определит, одна ли партия нафты. Я не сомневался в ответе, но дело строится на доказательствах, а не на уверенности.

Я продолжал осматривать помещение, медленно, квадрат за квадратом, отмеряя рулеткой и записывая. В центре зала нашел остатки грузовых стеллажей, стальные уголки, спекшиеся болты.

У восточной стены бочки, три штуки, лопнувшие от жара, пустые. Этикетки сгорели, но по форме и размеру, стандартные пятидесятипятигаллонные промышленные бочки для хранения жидкостей. Все ожидаемо, все описано в отчете Брейди.

А вот у юго-западной стены, в четырех футах от очага, я увидел то, чего в отчете не значилось.

Газовый обогреватель. Вернее, остов газового обогревателя, чугунный корпус размером с небольшой комод, на четырех ножках, с прогоревшей решеткой и оплавленной панелью управления.

Стандартная модель «Резнор» или «Модайн», такие ставили на складах и в мастерских для обогрева в зимние месяцы. К задней стенке обогревателя подходила медная трубка подачи газа, полудюймовая, с соединительной гайкой на конце.

Трубка согнута. Резко, под углом примерно в сорок пять градусов, в четырех дюймах от соединения с обогревателем. Изгиб неестественный, ровный, четкий, без волнистости.

Не от жара. Медь при нагреве деформируется плавно, провисает, образуя мягкую волну. Здесь излом. Кто-то согнул эту трубку руками или инструментом, специально, сознательно, до пожара.

Я посветил фонариком на место изгиба. Поверхность меди в точке излома потемнела не от огня, цвет другой, матовый, сероватый, характерный для механического стресса металла.

Медь, согнутая руками, выглядит иначе, чем медь, деформированная жаром. Пожарный инспектор не обратил внимания, для него погнутая трубка в сгоревшем здании означала одно, «неисправность газового оборудования, утечка, возгорание». Стандартный вывод и стандартная формулировка.

Рядом с обогревателем, в полутора футах, лежали оплавленные остатки старого керосинового фонаря, стеклянная колба лопнула, жестяное основание покорежено, фитиль сгорел. Фонарь «Дитц», знакомая форма, такие выпускали сотнями тысяч.

Брейди в отчете упомянул фонарь как «источник открытого огня, вероятно использовавшийся при погрузочных работах». Рядовая вещь на складе, рядовое объяснение.

Но если сложить все вместе, согнутая трубка обеспечивала медленную утечку газа. Керосиновый фонарь значит источник открытого пламени.

Газ накапливается, достигает концентрации, достаточной для воспламенения, и вспышка. Склад загорается. Виноват «неисправный обогреватель» и «забытый фонарь».

На первом объекте замыкание проводки. На втором утечка газа. На третьем снова проводка.

Поджигатель менял способ от склада к складу, чтобы не создавать очевидный паттерн. Одна и та же причина трех пожаров на складах одного владельца вызвала бы вопросы даже у невнимательного инспектора.

Разные причины другое дело: невезение, халатность, старое оборудование. Убедительно. Для всех, кроме человека, знающего, что дальний левый угол выбран все три раза по привычке.

— Маркус, — сказал я, — трубка и фонарь. Фотографии крупным планом, потом упаковка. Трубку руками не трогай, даже в перчатках, на ней могут быть отпечатки, если их не позаботились стереть.

Маркус кивнул, достал дактилоскопический набор и принялся за работу. Присыпал поверхность трубки черным порошком с беличьей кисточки, легкими, осторожными движениями, едва касаясь поверхности. Несколько минут разглядывал результат через лупу, подсвечивая фонариком. Покачал головой.

— Чисто. Протерто.

— Ожидаемо. Фотографируй и пакуй. Для Чена это все равно ценный материал, следы нафты на металле, химический профиль.

Мы провели на втором объекте полтора часа. К десяти утра чемодан с уликами потяжелел на три конверта: фрагмент канистры, медная трубка с изгибом и остатки керосинового фонаря.

Я исчеркал шесть страниц блокнота замерами, схемами помещения с привязкой находок к координатной сетке и таблицами сравнения трех объектов: расположение очага, тип ускорителя, метод поджога.

Городской морг Балтимора занимал приземистое кирпичное здание на Пенн-стрит, через два квартала от окружного суда, двухэтажное, с узкими окнами, без вывески. Фасад некрашеный, кирпич темный от городской копоти, у входа каменные ступени с выщербленными краями.

Дверь тяжелая, дубовая, с латунной ручкой, отполированной тысячами рук. Внутри пахло формалином, хлоркой и чем-то сладковатым, характерным, что невозможно спутать ни с чем и невозможно забыть, если однажды почувствовал.

Маркус пошел со мной.

На первом этаже приемная, регистратура, коридор с линолеумом, флуоресцентные лампы под потолком, половина мигала. На стене доска объявлений с расписанием дежурств и пожелтевший плакат Красного Креста о донорстве крови. За стеклянной перегородкой сидела секретарша, пожилая, в очках, вязала что-то из розовой шерсти, не поднимая глаз.

— Доктор Форд, — сказал я, показав удостоверение.

Она посмотрела на удостоверение, потом на меня, потом опять на вязание.

— Второй этаж, кабинет двести шесть. Если не там, ищите в секционной, по коридору налево до конца.

Поднялись по лестнице с чугунными перилами. В кабинет двести шесть вела дверь с матовым стеклом, на ней висела табличка «Д. Форд, патологоанатом округа». Я постучал.

— Открыто.

Кабинет маленький, квадратный, заставленный до потолка. Книжные шкафы с медицинскими справочниками и толстыми подшивками протоколов вскрытий.

Стол, заваленный бумагами, папки, бланки, медицинские журналы, стетоскоп, почему-то банка с карандашами и стакан с недопитым чаем. На стене диплом Университета Джонса Хопкинса в рамке, фотография молодого Форда в военной форме и анатомический плакат с изображением грудной клетки в разрезе.

Доктор Дэниел Форд сидел за столом и читал что-то через лупу на длинной ручке. Лет шестьдесят — шестьдесят пять, худой, высохший, с длинным лицом и впалыми щеками, как у человека, привыкшего к долгим часам без еды и солнечного света.

Очки толстые, в тяжелой роговой оправе, увеличивавшие глаза до размера виноградин. Волосы седые, редкие, зачесанные набок. Белый халат, накрахмаленный, но с чернильным пятном на нагрудном кармане. Руки сухие, жилистые, с длинными пальцами, руки хирурга или пианиста, а в данном случае человека, орудовавшего сорок лет секционным ножом.

Он поднял глаза от лупы и посмотрел на нас без приветствия, без улыбки и без любопытства. Взгляд утомленный и профессионально-безразличный, взгляд человека, для которого посетители — помеха, а не событие.

— Агент Митчелл, ФБР, — сказал я. — Агент Уильямс. Мы по делу Эрнеста Пэйна. Пожар на складе на Пратт-стрит, десять дней назад.

Форд снял очки и положил на стол. Потер переносицу.

— Дело закрыто. Акт подписан. Причина смерти отравление окисью углерода при пожаре. Что еще нужно федеральным агентам?

— Пять минут вашего времени, доктор.

Он посмотрел на часы на стене, круглые, школьные, с секундной стрелкой.

— Пять минут.

Я достал из папки копию протокола вскрытия, отыскал нужную страницу и положил перед Фордом, указав на строку.

— Концентрация карбоксигемоглобина в крови Пэйна двадцать два процента. Вы указали это в графе «результаты лабораторных исследований».

— Верно. — Форд посмотрел на цифру, потом на меня. — И?

— Двадцать два процента это уровень заядлого курильщика или человека, проведшего несколько минут рядом с работающим автомобильным мотором в закрытом гараже. Для смерти от отравления угарным газом в условиях складского пожара, с горящей древесиной, лакокрасочными материалами, синтетическими тканями на стеллажах, концентрация должна составлять от пятидесяти до шестидесяти процентов минимум. Обычно больше семидесяти. Человек, дышащий дымом в закрытом горящем здании, набирает эту концентрацию за десять-пятнадцать минут. Двадцать два процента означают, что Пэйн либо дышал в горящем здании очень недолго, две-три минуты, не больше, либо вообще прекратил дышать до того, как пожар набрал силу.

Форд надел очки обратно. Посмотрел на цифру заново, пристально, с выражением человека, увидевшего знакомый пейзаж под неожиданным углом.

— Я зафиксировал двадцать два процента и записал причину смерти как отравление окисью углерода, — сказал он медленно, — потому что человек найден в сгоревшем здании, и окись углерода у него в крови. Стандартная процедура.

— Я понимаю. Стандартная процедура не предполагает сравнения концентрации с ожидаемым уровнем для данного типа пожара. Этому не учат. Ни в медицинских школах, ни на курсах пожарной инспекции. Поэтому никто и не заметил.

Форд молчал. Я видел, как двигаются мускулы на его впалых щеках.

— Есть второе обстоятельство, — продолжил я. — Положение тела. Согласно вашему протоколу, тело Пэйна обнаружено в дальнем северо-восточном углу здания. У глухой стены. Ни окон, ни дверей. Ближайший выход ворота на юго-востоке, в сорока футах по прямой.

— Пэйн мог не сориентироваться в дыму, — сказал Форд, но голос уже звучал иначе, тише и неувереннее.

— При пожаре в здании видимость падает до нуля за первые две минуты. Это правда. Но инстинкт заставляет двигаться к свету, к двери, к окну, к любому источнику. Если человек ослеплен дымом, он ползет вдоль стены, ищет проем, и находит, потому что стены ведут к углам, углы к дверям. Человек, лежащий у глухой стены, в углу без выходов, в сорока футах от ворот, это не человек, заблудившийся в дыму. Это человек, не способный двигаться до начала пожара. Потому что к моменту возгорания он уже не мог ни ходить, ни ползти.

Форд снял очки. Положил на стол. Протер длинным движением, медленно, тщательно, как будто совершал ритуал, дающий время на осмысление. Близорукие глаза смотрели на протокол вскрытия, но видели что-то другое, наверное, тело Пэйна на секционном столе, десять дней назад, обгоревшее, скрюченное, с двадцатью двумя процентами карбоксигемоглобина, которые означали совсем не то, что он написал в графе «причина смерти».

— Вы хотите сказать, — произнес он наконец, — что Пэйн умер до пожара.

— Именно это я хочу сказать. Нужно повторное вскрытие с расширенной токсикологической панелью. Стандартная панель проверяет около тридцати соединений. Мне нужна полная, барбитураты, бензодиазепины, хлороформ, эфир, цианиды, все группы. Плюс повторный осмотр дыхательных путей и мягких тканей шеи на предмет прижизненных повреждений, удушение, асфиксия и следы давления.

Форд надел очки и посмотрел на меня.

— Дело закрыто, агент Митчелл. Для повторного вскрытия мне нужно разрешение окружного прокурора.

— Получите. Мы подаем запрос через федеральную прокуратуру сегодня до обеда. Ваш окружной прокурор не станет возражать, когда федеральное ведомство запросит эксгумацию по делу о возможном убийстве. Ему достаточно одного звонка.

Форд посмотрел на протокол еще раз. Потом на лупу в руке. Потом на анатомический плакат на стене.

— Я работаю патологоанатомом тридцать четыре года, — сказал он. — Десять тысяч вскрытий. Может, больше, я давно сбился со счета. — Помолчал. — За все эти годы ни один пожарный инспектор, ни один полицейский, ни один прокурор не попросил меня сравнить уровень карбоксигемоглобина с расчетным показателем для конкретного типа пожара. Ни разу. — Он поднял глаза. — Откуда вы это знаете, агент Митчелл?

— Много читаю, доктор.

Форд смотрел на меня секунды три. Потом кивнул, коротко, сухо, признавая ответ, но не принимая его.

— Хорошо, — сказал он. — Присылайте разрешение. Я проведу повторное вскрытие лично. Расширенная токсикология, полный осмотр дыхательных путей, мягких тканей шеи и гортани. Результат будет через сорок восемь часов.

— Благодарю, доктор.

Мы вышли из кабинета, спустились по лестнице, прошли мимо регистратуры, где секретарша продолжала вязать, не подняв головы, и вышли на улицу. После формалиновой прохлады морга балтиморский воздух ударил в лицо, теплый, влажный, с портовым запахом соли и мазута.

Маркус достал из нагрудного кармана пачку «Уинстон», вытряхнул сигарету, закурил. Затянулся глубоко и выдохнул дым в сторону, от меня. Маркус курил редко, две-три сигареты в день, обычно после особенно тяжелой работы. Морг, видимо, считался такой работой.

— Поджигатель убил Пэйна до поджога, — сказал он.

— Вероятно. Возможно, задушил, возможно, отравил. Форд установит причину, если ткани сохранились достаточно хорошо. Огонь уничтожает многое, но не все. Хрящи гортани, подъязычная кость, мягкие ткани шеи, при удушении на них остаются микротрещины и кровоизлияния, видимые под микроскопом. Токсикология покажет остальное.

— А первое тело? Диллон, со второго склада?

— Там сложнее. Диллон сгорел два месяца назад, дело закрыто, вскрытие формальное, бездомный без документов, без родственников, никто не настаивал на подробностях. Тело, скорее всего, уже кремировано или захоронено в общей могиле. Но если Форд найдет на теле Пэйна следы насильственной смерти, этого достаточно для обвинения в одном убийстве. А одно убийство первой степени в штате Мэриленд это пожизненное. Второе не добавит срока, но добавит веса на суде.

Маркус докурил, затушил окурок о подошву, положил в карман, привычка аккуратного человека, не бросать мусор.

— Мошенничество это одно, — сказал он. — Убийство другое.

— Именно. Если Форд докажет, что Пэйн умер до пожара, наш поджигатель перестает быть мошенником, погубившим случайных людей по неосторожности, и становится убийцей, уничтожившим тело жертвы. Это меняет все, квалификацию, наказание, присяжных.

Я сел в машину, раскрыл папку, с протоколами Брейди, полученными из балтиморского отделения, вторая с первичной справкой по Краузе, владельцу складов. Иммигрант, прибыл в пятьдесят первом из Западной Германии, натурализован в пятьдесят восьмом, владелец складского бизнеса с шестьдесят четвертого.

Кредит в «Мэриленд Нэшнл Бэнк» на триста сорок тысяч долларов, платежи просрочены с марта, банк дал отсрочку до октября Посмотрел на цифры, триста сорок тысяч долга, шестьсот восемьдесят тысяч страхового покрытия. Разница триста сорок тысяч. Ровно размер долга.

Получается, Краузе рассчитал все до доллара: сжечь склады, получить страховку, закрыть кредит, остаться с чистым листом. Арифметика, холодная и простая, как бухгалтерский баланс. Только в графе «расходы» два человеческих тела.

— Куда теперь? — спросил Маркус.

— В прокуратуру. Запрос на повторное вскрытие. Потом звонок Чену в Вашингтон, чтобы начал готовить лабораторию для канистр. А потом, — я закрыл папку, — знакомство с мистером Краузе.

Адрес офиса значился в справке, Ганновер-стрит, двести тридцать шесть, в деловом квартале между портом и центром, пятнадцать минут езды от «Холидей Инн».

Я позвонил заранее из уличного автомата, с таксофона «Белл Систем» на углу, бросил десять центов, набрал номер. Трубку снял сам Краузе, голос спокойный, густой, с легким акцентом, согласные чуть тверже, чем у уроженца Мэриленда.

Суббота, но он еще на работе, уже интересно. Я представился, попросил о встрече. Он не удивился, не занервничал, не стал спрашивать «зачем», просто сказал: «Конечно, приезжайте, я в офисе до двенадцати.»