Криминалист 4

Глава 21 Решение

Обратная дорога тянулась вдоль реки Потомак. Солнце садилось за деревья, бросая длинные тени через дорогу. Свет разбивался на полосы, темная, светлая, темная, светлая, и мелькал по лобовому стеклу как маяк.

Я не торопясь вел машину. Стрелка спидометра держалась на сорока милях в час. Окно опущено, теплый ветер задувал в салон, шевелил волосы. Пахло речной водой и нагретой травой.

По радио играла песня. Эл Грин, «Let’s Stay Together». Мягкий голос, плавная мелодия. Ироничный выбор для человека, недавно поссорившегося с невестой.

Я переключил станцию. Диктор на AM 1500 говорил о предвыборной кампании. Президент Никсон встретился с советником Киссинджером. Сенатор Макговерн выступил в Калифорнии, обещал прекратить войну во Вьетнаме. Переключил дальше. Реклама стирального порошка Tide. Потом Крил Клируотер, «Have You Ever Seen the Rain». Оставил.

Проехал мост через Потомак, свернул на Кей-стрит, потом на M-стрит. Джорджтаун в воскресный вечер тихий, улицы полупустые. Несколько парочек прогуливались по тротуарам, заглядывали в витрины закрытых магазинов. Мужчина выгуливал золотистого ретривера. Двое подростков сидели на ступеньках кирпичного дома, пили сок из бутылки.

Припарковался у дома. Заглушил двигатель. Радио замолчало.

Тишина.

Минуту посидел в машине. Смотрел на освещенные окна домов напротив. За одним окном мелькал голубоватый свет телевизора. За другим женщина накрывала стол, я видел, как она расставляла тарелки, поправляла скатерть. Семейный ужин воскресным вечером.

Вздохнул, забрал конверт с двумя сотнями долларов из бардачка и вышел из машины.

Поднялся по ступеням, открыл входную дверь. Коридор, старое дерево, пыль. Лестница на третий этаж, ступени скрипели под ногами.

Квартира 2B. Ключ в замке, поворот, щелчок.

Вошел.

Тут все то же. Пустая гостиная. Диван, кресло, столик с телефоном. Шторы полуоткрыты, фонарь на улице бросал желтый свет на пол. Холодильник гудел на кухне. Часы на стене тикали, показывая семь двадцать вечера.

Положил конверт с деньгами на столик рядом с телефоном. Достал из кармана рубашки визитку судьи Уинтропа, посмотрел на нее и убрал в верхний ящик стола.

Прошел на кухню. Открыл холодильник. Молоко, масло, яйца, банка горчицы, три бутылки «Будвайзера». Бутылка виски «Джек Дэниелс» в шкафу над раковиной, та самая, вчерашняя.

Не стал пить. Закрыл холодильник и вернулся в гостиную.

Сел на диван. Посмотрел на телефон.

Черный роторный аппарат «Вестерн Электрик», модель 500. Диск с цифрами, витой шнур от трубки к корпусу, толстый провод от корпуса к розетке в стене.

Вчера утром мама сказала: «Подумай, что для тебя важно.» Отец сказал: «Работа не обнимет тебя, когда придет старость.»

Я подумал. Весь день думал, между выстрелами, между этапами соревнования, по дороге домой.

И пришел к ответу. Не к тому, на который рассчитывали родители.

Дженнифер права. Я выбираю работу. Не потому что не люблю свою невесту. Нет, наоборот, люблю, насколько способен любить.

Но моя жизнь это дела, расследования, погони, допросы, компьютерные распечатки в подвале, стрельба на полигоне. Я не могу обещать ей то, чего не сумею дать.

Не могу обещать вечера дома, семейные ужины и отпуски на море. Не могу обещать, что не сорвусь посреди ночи на вызов. Не могу обещать, что не уеду в Майами на неделю без предупреждения.

Она заслуживает мужа, а не голоса в телефонной трубке.

Поднял трубку. Набрал номер. Палец в отверстие диска, поворот до упора, отпустить, дождаться щелчка и крутить следующую цифру. Семь цифр. Междугородний код Кливленда — 216, потом номер.

Гудки. Один. Два. Три.

На четвертом подняли.

— Алло?

Голос матери Дженнифер, миссис Томпсон. Настороженный.

— Миссис Томпсон, это Итан. Можно поговорить с Дженнифер?

Пауза. Короткая, но заметная. Миссис Томпсон не хотела, чтобы я звонил. Ее дочь плакала вчера полночи, и виноват в этом я.

— Подожди.

Шаги. Приглушенные голоса. Ожидание.

Затем трубку взяла Дженнифер.

— Итан.

Голос тихий, ровный. Без злости, без надежды. Голос человека, пережившего бурю и очутившегося на берегу, мокрого, замерзшего, но живого.

— Дженнифер. Я хочу поговорить.

— О чем?

— О нас.

Молчание на линии. Я слышал ее дыхание, чуть учащенное. За стеной у соседей играл телевизор, какое-то шоу, смех аудитории.

— Говори, — сказала она наконец.

Я сделал вдох. Прикрыл глаза.

— Ты права. Во всем, что говорила. Работа у меня на первом месте. Всегда на первом месте. Я не могу измениться. И не хочу давать обещания, которые не сдержу.

Тишина.

— Ты звонишь, чтобы подтвердить то, что я и так знаю?

— Нет. Звоню, чтобы сказать то, чего не сказал раньше. — Я открыл глаза, посмотрел в темное окно. Мое отражение на стекле, размытый силуэт на фоне ночной улицы. — Ты заслуживаешь мужа. Настоящего. Человека, для которого ты главное в жизни. Я не тот человек. Сейчас по крайней мере. Может, никогда таким не стану. И я не имею права держать тебя рядом, зная это.

Дженнифер молчала. Я слышал, как она сглотнула.

— Итан…

— Подожди. Дай закончить. — Я помолчал, подбирая слова. — Когда ты сказала вчера, что разрываешь помолвку, я чувствовал пустоту. Думал, это потому что потерял тебя. Но сегодня понял, пустота не от потери. Она от того, что я давно уже не рядом. Ты разорвала то, чего уже не существовало. Я просто не хотел признавать это.

Дженнифер тихо вздохнула.

— Ты серьезно? — спросила дрогнувшим голосом. — Не даже не пытаешься вернуть меня?

— Нет. Я отпускаю тебя. По-настоящему. Без «давай подождем», без «может через полгода». Ты свободна. Найдешь человека, достойного тебя. Он будет встречать тебя на вокзале, ходить на примерки, составлять списки гостей и помнить про флориста.

Она всхлипнула. Один раз, коротко. Потом взяла себя в руки.

— Знаешь что самое обидное, Итан?

— Что?

— Что ты впервые за два месяца ты сказал мне правду. Настоящую. Без отговорок и обещаний. И именно эта правда… — Она не договорила. — Именно она доказывает, что ты хороший человек. Просто не мой.

У меня сжалось горло.

— Прости, Дженнифер.

— Не надо. Не извиняйся. — Голос стал тверже. — Я приеду за вещами на следующей неделе. Или пришлю адрес, и ты отправишь почтой. Как удобнее.

— Как скажешь.

Пауза.

— Береги себя, Итан. Не лезь под пули.

— Постараюсь.

— Постарайся. — Едва заметная улыбка в голосе. Грустная, но настоящая. — До свидания.

— До свидания, Дженнифер.

Щелчок. Короткие гудки.

Я медленно положил трубку на рычаг.

Посидел. Минуту, две, пять. Смотрел в стену напротив. Обои в тонкую полоску, бледно-зеленые, кое-где отклеившиеся по углам.

Пустота. Но другая, не рваная. Ровная, тихая. Как поле после уборки урожая, голое, но не мертвое. Скоро что-то вырастет. Или не вырастет. Посмотрим.

Встал. Прошел в ванную, умылся холодной водой. Почистил зубы. Посмотрел на себя в зеркало. Лицо усталое, слегка загорелое после жаркого дня на стрельбище. Глаза красноватые. Совсем молодой, а у глаз уже наметились морщины.

Вернулся в спальню. Разделся, повесил джинсы и рубашку на стул. Лег на кровать поверх покрывала, не укрываясь. Ночь теплая, окно приоткрыто, с улицы тянуло запахом жасмина от куста у крыльца.

Закрыл глаза.

Завтра понедельник. Завтра работа.

Уснул.

Будильник зазвенел в шесть тридцать. Маленький хромированный «Вестклокс» на тумбочке, круглый циферблат, две чашечки звонка сверху. Я ударил по кнопке, звон оборвался.

Полежал десять секунд. Потолок белый, трещина в штукатурке тянулась от люстры к углу. Та же трещина, что и вчера, и позавчера. Квартира не изменилась. Мир не изменился. Только я проснулся немного другим.

Встал. Прошел в ванную. Открыл кран, подождал пока нагреется. Трубы в старом доме загудели, как всегда, прежде чем дать горячую воду. Побрился безопасной бритвой «Жиллетт», намылил щеки кисточкой из барсучьего ворса, провел лезвием вниз, по росту волос, от виска к подбородку. Сполоснулся, вытерся, плеснул на лицо «Олд Спайс» из красного флакона с корабликом. Привычное покалывание.

Принял душ. Вода сначала слишком горячая, потом слишком холодная, термостат барахлил. Подкрутил рукоятки, нашел среднее положение. Простоял под струей три минуты, не думая ни о чем.

Вернулся в спальню. Открыл шкаф.

Костюмы висели в ряд. Три штуки, все что у меня имелось. Темно-серый, темно-синий и коричневый. Стандартный набор федерального агента. Я выбрал серый. Белая рубашка из хлопка, накрахмаленная, Дженнифер научила меня крахмалить рубашки незадолго перед ее отъездом, и я на удивление запомнил. Узкий темно-бордовый галстук, завязал виндзорским узлом перед зеркалом. Коричневые туфли «Флоршайм», начищенные еще в субботу.

Кобура «Бьянки» на поясе, с правой стороны. Открыл верхний ящик комода, достал «Смит-Вессон» Модель 10. Откинул барабан, проверил, пустой. Зарядил шесть патронов «Федерал».38 Спешл из коробки в том же ящике. Каждый патрон вставлял по одному, ощущая, как латунь входит в стальную камору с мягким щелчком. Закрыл барабан, убрал револьвер в кобуру, застегнул ремешок.

Пиджак поверх. Проверил в зеркале, кобура не оттопыривает ткань. Нормально.

На кухне приготовил завтрак. Залил воду в медную турку, насыпал три ложки молотого кофе «Максвелл Хаус» из жестяной банки с красной крышкой. Поставил на конфорку газовой плиты, повернул ручку, чиркнул спичкой, голубой огонек обхватил донце турки.

Пока кофе закипал, разбил два яйца на раскаленную чугунную сковородку, смазанную маслом. Яичница зашипела, белок побелел, желток остался жидким, как люблю. Тост в тостере «Санбим», хромированный, с двумя щелями, рычажок сбоку. Хлеб «Вандер», белый, в клетчатой упаковке. Тост выскочил через минуту, как и положено, золотистого цвета. Намазал маслом.

Сел за маленький кухонный стол у окна. Ел и смотрел на улицу.

Понедельник в Джорджтауне. Молочник поставил две бутылки у двери напротив, почтальон в серо-голубой форме шел по тротуару с толстой сумкой через плечо, женщина в халате забирала газету с крыльца. Обычное утро. Обычная жизнь.

Допил кофе, сполоснул посуду под краном, оставил сушиться на решетке.

Взял портфель, коричневый кожаный «Самсонайт», потертый на углах. Внутри блокнот «Мид», две шариковые ручки «Биг» (синяя и черная), удостоверение ФБР в кожаной обложке, пачка чистой бумаги для заметок.

Вышел из квартиры, запер дверь. Спустился по лестнице, шаги гулко отдавались в пустом подъезде.

Август в Вашингтоне. Восемь утра, а уже за восемьдесят градусов по Фаренгейту. Влажность давит, воздух густой, как горячее полотенце на лице. Небо белесое, солнце пробивается сквозь дымку.

Мой синий «Форд Кастом» шестьдесят девятого года стоял у тротуара. Служебная машина ФБР, я его взял на прошлой неделе и сегодня надо вернуть в гараж. С виду обычный седан, никаких опознавательных знаков, только рация под приборной панелью. Краска выгорела на крыше, хром бампера потускнел. Двигатель V8 работал ровно, хоть и жрал бензин как слон воду.

Сел, завел мотор. Приемник ожил, WTOP, новостная станция Вашингтона. Диктор читал утренние новости: комитет Сената по расследованию Уотергейта возобновляет слушания на этой неделе. Советник Белого дома Джон Дин дал показания в пятницу. Президент Никсон по-прежнему отрицает причастность. В других новостях жара в Вашингтоне продлится всю неделю, Национальная метеорологическая служба рекомендует пожилым людям оставаться дома.

Тронулся с места. По M-стрит на восток, потом на Пенсильвания-авеню. Пробки уже начались. Чиновники тянулись к федеральным зданиям, правительственные «Форды» и «Шевроле» забили все полосы. Автобус «Метробас», оранжево-белый, выпустил облако черного дыма из выхлопной трубы и двинулся от остановки. Я встал за ним, дожидаясь зеленого на светофоре.

По тротуарам шли люди. Мужчины в костюмах, портфели в руках, газеты под мышкой. Женщины в летних платьях, каблуки стучали по бетону. У газетного ларька на углу толпилась очередь. Стопки «Вашингтон Пост» и «Вашингтон Стар» на прилавке, пятнадцать центов за экземпляр. Заголовок на первой полосе «Пост» написан крупными буквами, но отсюда не разобрать.

Через двадцать минут припарковался на служебной стоянке за зданием ФБР на Пенсильвания-авеню, 935. Старое здание, Министерство юстиции, массивное, каменное, в стиле ар-деко, построено в тридцатых. ФБР занимало несколько этажей. Новое здание имени Гувера строилось на соседнем квартале — я видел краны и леса, бетонный скелет поднимался этаж за этажом. Обещали закончить к семьдесят пятому, но строители отставали от графика.

Вошел через служебный вход. Показал удостоверение охраннику на посту, Дон Мэрфи, пожилой, с усами подковой, сидел за стойкой и читал спортивную страницу «Стар».

— Доброе утро, агент Митчелл.

— Доброе утро, Дон.

— «Сенаторы» проиграли вчера «Янкиз». Четыре-один. Позорище.

— Бывает.

— Бывает каждую неделю. Скоро команду вообще переведут из Вашингтона, помяните мое слово.

Я усмехнулся и прошел к лифту. Старый, со складной решетчатой дверью и кнопками из латуни, потемневшей от тысяч прикосновений. Нажал третий этаж. Кабина поехала, покачиваясь на тросах.

Ну вот и мой этаж. Коридор с линолеумным полом, стены покрашены в казенный бледно-зеленый. Флуоресцентные лампы гудели под потолком, некоторые мигали. Двери кабинетов по обе стороны, на каждой табличка с номером и названием отдела.

Прошел мимо приемной заместителя директора, где секретарша Глория Фостер уже стучала по клавишам «Ай-Би-Эм Селектрик II», электрической пишущей машинки, большой, бежевой, с крутящимся шариком вместо рычагов. Глория, пятьдесят два года, седеющие волосы уложены в высокую прическу, очки на цепочке, помада кораллового цвета. Работала в ФБР дольше большинства агентов. Знала все и всех.

— Доброе утро, Итан.

— Доброе утро, Глория. Томпсон у себя?

— У себя. И в дурном расположении духа. Пришел в семь, выпил уже три чашки кофе и выкурил две сигары. Что-то случилось, но мне не говорит.

— Спасибо за предупреждение.

Пошел дальше по коридору. Зашел в наш кабинет криминалистического отдела, дверь открыта, Дэйв сидел за ближайшим столом, читал утренний отчет. Увидел меня, поднял руку.

— Привет, Итан. Как выходные?

— Нормально. Стрелял на полигоне.

— Хоть кого-то убил? — Дэйв улыбнулся. Русые волосы аккуратно причесаны, галстук пока на месте, рукава еще не закатаны, значит, утро только началось. К обеду галстук ослабнет, рукава поднимутся до локтей.

— Только мишени. Девяносто восемь из ста на двадцати пяти ярдах.

Дэйв присвистнул.

— Неплохо. Я обычно набираю восемьдесят. Иногда восемьдесят пять, когда жена накануне не ругается.

Я усмехнулся и пошел дальше.

Мимо стола Тима О’Коннора, рыжий ирландец сидел, откинувшись на стуле, ноги на столе, галстук уже ослаблен, рубашка наполовину вылезла из брюк. Перед ним стоял бумажный стаканчик с кофе и надкусанный пончик на салфетке. Сахарная пудра на подбородке.

— Митчелл! — крикнул он, увидев меня. — Слышал новость? Что-то большое случилось. Томпсон собирает всех в конференц-зал через полчаса.

— Что именно?

— Не знаю. Глория говорит, звонили из канцелярии Крейга в половине восьмого. И еще какой-то тип из Госдепартамента приехал. Я видел его в коридоре, костюм за пятьсот долларов, галстук-бабочка, лицо кислое, будто лимон проглотил.

— Госдепартамент?

— Ага. Что-то международное, видимо. — О’Коннор откусил пончик и прожевал. — Надеюсь, не еще один угон самолета. Мы и так не видели тебя после Майами.

Я кивнул и прошел к своему столу. Это металлический «Стилкейс», серый, шестьдесят на тридцать дюймов, три ящика справа. Поверхность поцарапана, одна ножка подложена сложенным картоном, чтобы не качался.

На столе черный дисковый телефон «Вестерн Электрик», модель 500. Пишущая машинка «Ройал Квайет де Люкс», механическая, тяжелая, в сером металлическом корпусе. Стопка папок в проволочном лотке. Настольная лампа с зеленым стеклянным абажуром, из тех, что стоят в каждом правительственном кабинете Америки.

Я положил портфель на стул, снял пиджак, повесил на спинку. Сел.

Открыл верхний ящик. Внутри блокноты, ручки, скрепки, степлер, коробка патронов «Федерал».38 (запасная), пачка сигарет «Мальборо» (не курю, но держу для свидетелей и информаторов, сигарета развязывает языки лучше любого допроса).

В среднем ящике папки с текущими делами. Дело Новака закрыто, папка ушла в архив. Дело о ювелирных ограблениях — передано отделу имущественных преступлений, они работают по моим данным. Остались мелочи: два незакрытых отчета по делу Харримена (угон), запрос от прокурора Восточного округа Вирджинии по Манчини (свидетельские показания).

В нижнем ящике личные вещи. Фотография родителей в рамке, мама и папа на крыльце дома в Огайо. Запасной галстук. Бритвенный набор на случай ночевки в офисе.

Фотографии Дженнифер я убрал в портфель вчера вечером. Две штуки, одна из ресторана, она улыбается, волосы распущены; вторая на фоне Капитолия, она щурится от солнца. Красивая девушка. Хорошая девушка. Но не моя.

Включил настольную лампу. Зеленый свет лег на стол, придавая бумагам аптечный оттенок.

Маркус Уильямс прошел мимо моего стола, кивнул. Безупречный серый костюм, белоснежная рубашка, галстук завязан идеально. Маркус всегда выглядел так, будто собирался на прием в Белом доме. Это не щегольство, а защита. Чернокожий агент в ФБР начала семидесятых не мог позволить себе мятый воротничок или пятно на рукаве. Любая оплошность повод для ехидного замечания.

— Слышал про совещание? — спросил он негромко.

— Слышал. О’Коннор говорит, кто-то из Госдепартамента.

Маркус приподнял бровь.

— Госдепартамент. Интересно. Обычно они не приходят к нам, а вызывают к себе.