Глава четырнадцатая

Поначалу я Жиле не верю. Уж больно гладко все шло с момента нашего отравления: добрались до незнакомого озера, влегкую нашли схрон, неожиданно встретили единомышленников, обнаружили сокровища, ну все как пишут в дешевых романах некоторые не обделенные фантазией писаки. Даже странно. Со мной ведь никогда ничего просто не происходит, все через какие-то преодоления. Как там в песне поется… без поражений нет побед? Вот-вот, чем больше трудностей, тем слаще победа. Верю. Зато теперь я знаю, что успех не менее приятен когда достигнут без порванного на британский флаг седалища. Оказывается и такое бывает, правда, редко.

Потом, уже внизу, сидя под открытым люком я собственноручно ощупываю четыре мешка с монетой и два мешка с разным антиквариатом от питьевых кубков до серебряных настольных зеркал. Веса в мешках прилично. Я слегка балдею от своей удачливости.

Жила говорит, мол стало ему страшно скучно одному в сыром и темном подземелье, вот и решил от безделья запалить кресалом найденную в яме щепку да и обследовать все уголки схрона как следует. Ведь на то он и схрон, чтоб не всякому ротозею сразу открываться и тайники свои обнажать. Тут стукнул в стенку, там подкопнул. Так и нащупал под тонким слоем утоптанной глины две досочки друг к дружке ладно пригнанные. Глядь, а под ними мешки тяжелые. Сообразительный Жила сразу понял что в них и давай во все горло нас звать, так как сам отваливать крышку побоялся во избежание нарушения приказа.

Меня дико удивляет, что к возвращению папенькиного имущества Бур относится несколько скептически. Так, словно, ничего иного и не ждал, а может, наплевать ему на добро, лишь бы мстю свою потешить?

Немедленно узнавшие о находке разбойники, напротив, рады как дети, нашедшие на тротуаре чужой кошелек. На берег из укрытий повылазили, каждому хочется взглянуть на вожделенное серебро, спрашивают когда будет дележка. Лично я бы предпочел начать прямо сейчас, забрать свою десятину, разделить между участниками банды и чесануть отсюда с оставшейся долей куда глаза глядят, хоть в Полоцк, хоть в Смоленск, хоть в Киев — мать городов русских, только бы больше не участвовать в сомнительных мероприятиях и рож этих не видеть.

Солнце выкатилось поверх сосен на том берегу как румяный колобок из печи, наступило полноценное утро. По просьбе Бура, который хочет что-то нам всем предложить, схрон с сокровищами мы временно консервируем, оставив под усиленным наблюдением младшего боярского наследника Завида в компании с Жилой. Весь остальной личный состав углубляется в лес на сходку концессионеров.

На общем совете я беру слово первым и изо всех сил ратую за поделить и разбежаться. Подавляющее большинство поперву со мной соглашается. Но хитрый Бур делает неожиданный ход конем и объявляет, что готов поделить сокровища поровну, если все мы поможем ему одолеть того, кто за ними придет. Вот кто он после этого? Разбойнички мои считать, естественно, умеют и мгновенно склоняются ради увеличения доли наживы Буру подмогнуть. Даже осторожный Голец не против.

— Ты хоть понимаешь, что не все из нас смогут остаться в живых? — спрашиваю решительно настроенного на драку Гольца.

— Меньше народу — больше доходу, — говорит и лыбится придурковато.

Да-а, думаю, алчный денщик пошел, Миша, вот, тоже уходить не хочет. Собственно говоря, Рваного и узнать-то трудно. Он очень органичен в своей кольчуге, сразу кажется таким мощным богатырем, пузатеньким, правда, но со спины все же впечатление оставляет. Не мудрено, что Мишане охота щегольнуть по-пацански, железом позвенеть, себя красивого испытать. Не видел он как тут одним ударом башку от тела отделяют, как горло спящим режут.

— Не проймешь ты их ничем, можешь не стараться, — говорит мне Рваный, отозвав в сторонку. — Эта публика за лишний медяк маму родную зарежет. Видишь, как рады обещанной добавке? Тем более, Бур им пока не сказал, что тут не все, узнают — любого порвут на лоскуты.

— Как не все? — удивляюсь я.

— Половина. Ровно та часть, которую Тихарь приготовил отдать в уплату за наводку.

— И когда же Бур собирается сообщить им об этом?

— Не такой он и дурак как кажется. Будет пока помалкивать, это его последний козырь. Голец твой тоже знает, что там не все, сам, поди, нырял, по крупицам со дна собирал.

От Миши несет железом и потом, под сенью лесных теней он кажется мне каким-то потусторонним чудищем из стали и плоти. И силой от него веет, первобытной, настоящей, мужской силой.

— Тебя ведь тоже не за половиной посылали, — продолжает Рваный.

— Не понял? — говорю.

— Головач тебе семь дней давал, чтоб ты все серебро ему притащил. Все, а не половину, сечешь?

— Ну и что? — спрашиваю. — Головача тут нет. Сынку его я серебро нашел, остальное пусть сам изыскивает, мне глубоко по уху что он будет дальше делать. Лично я никому ничего больше не должен.

— Это ты так считаешь. Завтра заканчивается твой срок. Не стоит полагать, что бородатый боярин попусту языком мелет. Послезавтра он казнит твою мать, а сестер малолетних продаст каким-нибудь проходимцам.

— Какую еще мать? — давлюсь я нервным смешком. — Каких сестер? Ты все таки дури накурился, да, Мишань? Очнись! Мы в прошлом, нет здесь ни моих ни твоих родственников, по крайней мере из тех, что нам известны.

Щелкаю пальцами у Рваного перед носом. Только этого не хватало! Он всегда был с чудинкой, а жизненные перипетии подобные нашим с нестойкой психикой могут понаделать жутких вещей. Не пройдет сейчас у него, придется хорошенько в бубен жахнуть, хороший удар многих приводит в чувство.

Рваный сама серьезность, смотрит не отрывая взгляда.

— Родную мать Стяра, — говорит. — И родных его сестер. Ты наивно полагал, что Головач не сможет как следует обидеться? Еще как сможет. Позавчера к вечеру его люди привезли к нему в усадьбу ближайших родственников Стяра. Каким-то образом прознали где они живут, поехали и повязали. Я понимаю, они тебе никто, но жизни их теперь в твоих руках, Старый, ты и решай.

Вот тварь продуманная! Карабас чертов! И не сказал ничего, припугнул хотя бы для осознания…

Для многих я, безусловно, конченый бандит, рэкетир-кровопийца и так далее, но ни сам я, ни пацаны мои простых людей никогда не задевали. Пусть не по своей воле, но нам платили мелкие барыги и коммерсанты покрупнее, с работяги чего взять? Среди барыг тоже полно работяг, но так уж устроен мир в данный отрезок времени — копеечку со своего дела будь ласков отстегни. Да, приходилось ломать непокорных и строптивых, делать сговорчивее директоров и управляющих, снимать стружку с «отказников», бить, нанятую ими, охрану. Но ни разу не было такого случая, чтобы ради куража или мелкой выгоды мы обижали кого-то без веской причины. Никогда, хотя соблазнов представлялось множество и братва несколько раз просила дозволения тряхануть некоторых борзых фраеров. С моей стороны дела велись исключительно в соответствии с «понятиями», за что мою молодую бригаду уважали и подопечные и конкуренты.

А Головач в данном случае поступил как самый голимый беспредельщик. Не поверил слову, самим собой предоставленный срок укоротил, свое же слово обгадил. От нетерпенья это или от невеликого ума — не знаю. Понятно мне одно — если из-за меня пострадают невинные люди, чувствовать я себя буду хреново еще очень долго.

— То есть ты предлагаешь искать вторую половину сокровищ? — спрашиваю Рваного.

— Не предлагаю, а настаиваю, — говорит Миша. — Иначе проблем не избежать.

— А каким образом мы будем это делать, не подскажешь?

— Вот Тихаря словим, у него и спросим. Кто-то же послал сюда этих доходяг, сильно подозреваю, что сделал это наш пропавший атаман.

Чувствую, выхода иного нет. Миша прав, надо постараться вернуть все бабки, с этого Карабаса станется дров наломать.

— Дай-ка меч, — говорю Мише. — Мне кореш твой обещал, а тебе и топора хватит.

— Ты чего с ним делать-то будешь? — насмешливо спрашивает Рваный. — Это тот Стяр мечом орудовал лучше чем ложкой, иначе Бур бы его в том бою завалил.

— Отстегивай, не балаболь попусту, — говорю решительно. — Посмотрим еще на твоего завальщика в деле.

Подумав, я прошу у Рваного еще и нож. В обращении с ножом у меня никаких проблем нет, благо учителя толковые были. Первый и самый главный — брат Валерка. У них в десантуре сержант один был, азиат, мастер-рукопашник, спец по холодному оружию, охотно обучал желающих и нежелающих ножевому бою, далеко выходя за рамки армейского минимума. Все, что Валерка почерпнул из уроков сержанта Джуманиязова, он передал мне. Будь ты хоть трижды боксер, от пятерых не отмашешься, это только в кино одному втетерил, а четверо очереди ждут. В любой драке одна лишь демонстрация ножа, легко остужает излишне горячие головы. Нападать на вооруженного человека охотников не много, а если владелец ножа еще и подготовлен как следует, у него есть шансы даже против огнестрела. За пару лет я усвоил азы боя с ножом на уничтожение — работа колющими ударами, боя на прорыв и на удержание — секущими и режущими движениями, узнал смертельные для человека точки, научился сносно поражать цель с двадцати шагов. Асом себя я, понятно, не считал, но к урокам брата можно прибавить уловки бывшего зэка Сливы с нашего двора. Слива управлялся с самодельной финкой — залюбуешься. Быстро и очень ловко менял хват ножа, со свистом рассекая воздух перед собой, неожиданно варьируя силу и направление ударов, неуловимыми движениями прятал и снова доставал нож, проделывал сбивающие с толку замысловатые финты. Конечно, синий урка по большому счету бахвалился, против стоящего бойца ему не сдюжить, однако, его виртуозные игры с ножом способны смутить, заставить призадуматься и отступить равного или даже более сильного противника.

С ножом все ясно и понятно, вот с мечом дела обстоят совсем по-иному. Меч по любому оружие ближнего боя. Мне же до схватки тело-в-тело еще нужно подобраться, избежать на подходе свистящих стрел и пущенных в меня копий. И даже приблизившись к противнику с мечом, я не очень-то буду понимать что делать дальше. Как рубить, колоть и отбивать в теории знает каждый мальчишка хоть раз державший в руке игрушечный меч или саблю. Но как это делать, чтобы остаться в живых и победить для меня огромная загадка.

Стас Забелин, имевший первый спортивный разряд по фехтованию как-то смеха ради пытался обучить меня основам своего занятия, но преуспеть в этом ему помешала, как он говорил, моя зажатость и не слишком сильное желание. Из нескольких полушутейных занятий я смог запомнить лишь термины “укол”, “туше”, “ангар”и “трехтемповка”. Тогда я просто не мог понять зачем современному мужику уметь фехтовать и к какому месту можно приложить обретенные в изнурительных тренировках навыки. Теперь же мне остается лишь горько усмехнуться и мысленно обозвать себя болваном.

Интересно, как бы повел себя в такой ситуации настоящий разбойник Стяр? Отправился бы сию минуту качать к Буру? Но Бур не в ответе за папашу, действует, как я понял, сам по себе, в обход боярина, в похищении родственников Стяра участие если и принимал, то самое косвенное. Вероятнее всего, пойди я сейчас разбираться, он вряд ли пожелает, подобно покойному Шалиму, выяснять кто прав на кулаках, а попросту зарубит меня как свинью. Этот вариант категорически отметаю как неподходящий, без башки на плечах я той тетке с девками не помогу. Засунув справедливое негодование до поры подальше, беру Мишу и топаю на совещание с Буром, которого находим в обществе разбойников в пугающей близости от наблюдающих за заветным камнем Жилой и Завидом.

Приглушенным рыком отгоняю своих подальше в лес, приказываю замереть и ждать команды. Оставляю с собой лишь Гольца, быстро передаю ему описание пославшего Свиста и Криню человека и получаю твердый ответ: да, это был Тихарь. Что и требовалось доказать, жив, курилка! Миша и Бур поддерживают мое мнение, что первым к потаенному месту должен явиться именно Тихарь. Для подготовки товара, так сказать. Может и пошлет кого вместо себя, но, вероятнее всего, придет самолично, если, конечно, обкакавшийся Свист его не предупредил о засаде, насчет чего я вовсе не уверен.

Принять Тихаря нужно нежно и бесшумно. Я предлагаю при появлении атамана ни в коем случае его не шугать, позволить заняться тем, для чего он сюда явится и аккуратненько накрыть. Для успешного претворения в жизнь моей идеи нужно, чтобы в яме постоянно кто-то находился. По-очереди, естественно.

Световой день проводим в глубине соснового бора, чтобы сильно под чужие, нескромные взгляды не подставляться. Двое сидят в схроне, возле берега дежурят еще трое. Даже если «наружка» профукает появление беглого предводителя разбойничьей шайки, парочка в яме возьмет его тепленьким в условиях ограниченного пространства, дабы размаха для меча или копья какого-нибудь у него не имелось.

Буру вдруг приходит дельная и очень своевременная мысль поделиться с нами припасенной в поход хавкой. Наверно, достало слушать алчное урчание в наших со вчерашенго дня голодных чревах. Подкрепившись, меняем часовых и терпеливо ждем впустую до вечера. С наступлением сумерек настает наша с Рваным очередь сидеть в схроне. Самая ответственная и уловистая разбойничья пора, для передачи бабла лучше не придумаешь.

Выпятившееся на небо рябое лицо луны с правой стороны затеняет темная челка и мне кажется, что ночное светило нам игриво подмигивает, обещая удачу.

Мы с Мишей барахтаемся в кромешной тьме на глубине двух с половиной метров. Над нашими головами с тяжким бухом закрывается воля. Надо отметить, что тот, кому понадобится вылезти из схрона, должен обладать достаточной силой и ловкостью, чтобы сначала откинуть нелегкий люк, ухватиться за края лаза и, перебирая ногами по приделанному к стенке вертикальному бревну с глубокими насечками, руками одновременно вытягивать свое тело наружу.

Мы располагаемся в дальних от входа углах на голом глиняном полу. Рваный долго кряхтит, устраивая свой толстый зад, звенит топором по мелким камушкам, бормочет что-то.

— Ты, случайно, боязнью замкнутых пространств не страдаешь? — спрашиваю. — А то забьешься тут в панике…

— Я — нет. Вот котяра мой страдает стопудово. Я его однажды в шкафу случайно закрыл и уехал на сутки. Он там все изгадил, брюки мои изодрал и досрочно полинял со страху. С тех пор к шкафу этому на три метра не подходит.

— А чего он туда полез?

— Любопытство. Он давно туда проникнуть пытался, вот и выждал момент, как оказалось неудачный.

М-да, хреновый из Рваного хозяин, кот тот, наверняка уже окочурился от голода и жажды, пока Миша тут по ямам сидит. А может накормил кто…

— Какое хоть нынче время, — спрашиваю его. — Год какой, знаешь?

— Без понятия, — заявляет в темноте Миша. — Лохматый год, но век десятый это точно.

Десятый век! Час от часу не легче. Хотя, какая мне разница, что первый, что десятый, что девятнадцатый… Не дома я и это главное.

— Слушай, — говорю, — а где все эти старославянские паки, иже еси, аз есмь и так далее? Почему мы их понимаем, а они нас без особого напряга?

— А черт его знает, — отвечает Миша. — Меня тоже этот вопрос занимает. Понимают, да не все. Слэнговые и специфические слова не разумеют, как и любой не знакомый с темой человек. Так что не парься, я же не парюсь по этому поводу. Понимаем друг дружку и замечательно.

Понятно, ни хрена Рваный не знает, довольствуется тем, что есть. Но выражает готовность по крупицам собрать всю информацию о нашем нынешнем месте обитания. Это как раз по Мишиному аналитического склада уму. Я, даже если соберу все мыслимые данные, не смогу их толково применить за отсутствием элементарных исторических знаний.

Сам не знаю отчего, но я здорово злюсь на Рваного. Видимо, в глубине души считаю его виновником своего положения. Не сиюминутного, а глобального. Черт его дернул приехать за мной в тот шалман…

Болтать почему-то больше не хочется. Становится оглушительно тихо. Сидим как партизаны в каменоломнях. Жуть пробирает с непривычки стремная. Лезет мысль, что данный схрон выкопан аккуратно, но в сущности он дерьмовый и беспонтовый. Не жилой, ибо весной талому снегу и просочившейся верховодке попросту некуда будет уходить — не позволит слой плотной глины, начинающийся сантиметров в восьмидесяти от поверхности. Стены внизу и сейчас, на исходе лета, сыроватые, видно, что вода, стоявшая выше пояса, ушла не так давно. И почему такой глубокий? Зачем держать подобный объем под разовые сбережения? Хотя, золоту и серебру вода нипочем, наоборот, лишняя маскировка, чего не скажешь про железки и меха. Ну, да ладно, хозяину виднее, я, может, до конца чего и не догоняю.

Отсидели в относительном спокойствии по моим неточным прикидкам около часа. За это время я три раза успеваю проверить крепость ремней, приготовленных для обездвиживания Тихаря.

— Что-то не торопится, сволочь, — запричитал и завозился Миша. — Эх, Старый, чую я неладное. Может отодвинем крышку, глянем?

— Спугнуть хочешь? — шиплю я. — Сиди ровно.

Рваный затихает. Думает мне не охота узнать что там да как, лезет со своими мудрыми мыслями.

Вдруг становится невыносимо душно, я разом вспотел, словно перед боксерским мешком десять минут поскакал. Рваный тоже дышит тяжело, пот со лба трет. Как бы ему тут худо не сделалось, лишнего веса в нем все же прилично.

Тихо, однако. Снаружи кажется еще тише, чем внутри нашей ямы, мы словно внутри медного чайника, поставленного на медленный огонь, того и гляди крышка начнет подпрыгивать.

Но крышка не подпрыгнула, а бесшумно исчезла, явив прямо перед нами на полу отчетливую тень на фоне желто-лунного квадрата.

Загрузка...