Искатель, 2005 №6

Грязно-желтый безродный автобус тряс тебя, вместе с немногочисленными пассажирами, по раздолбанной гравийке. Тебе это мешало заняться даже поверхностным самокопанием, то есть самоанализом. Впрочем, такую заумь ты и не пыжился употреблять. Из неприкаянного болезненного детства «анализ» у тебя непристойно ассоциировался с мутно-желтыми пузырьками и неприкасаемыми коробочками. А также с медсестричкой из детской больницы с пустыми аквариумами глаз и взбитым в прическу гербарием водорослей. (Тебе почему-то всегда попадались медички такого типа — неизлечимо красивые, угасающие.)

Отказавшись от непродуктивного занятия (попыток пресловутого самоанализа), ты махнул рукой на себя. Просто стал вполоборота с ленивым любопытством изучать своих попутчиков. Благо, сидел на переднем сиденье — лицом к пассажирам. Блуждающий взгляд беспрепятственно скользил по салону автобуса, ни за что привлекательное не цепляясь. Но интуиция-диссидентка, изредка посещавшая тебя, исподволь подсказала: что-то должно случиться.

А вообще, с тобой редко что случалось. Разве, может быть, в дороге. Это не то чтобы страшило, но смущало. Ты оказывался в таких ситуациях практически беспомощным. Но, с другой стороны, в твоей малособытийной жизни хотелось случайностей, пусть и чреватых.

Случайность между' тем назревала. Твой взгляд был перехвачен некоей пассажиркой у бороздки ее пышной груди в вырезе платья. Она погрозила тебе порицательным пальцем. Ну, что за шалость?! Ты не придал этому значения и безотносительно к грудастой молодухе пытался смоделировать какое-нибудь происшествие. А может, путешествие, нашествие, шествие… Впрочем, ты сразу устыдился непрошеных, каких-то накопительных рифм.

Даже на твой неизбирательный нюх здесь дурно пахло позорной графоманией. И вообще, рифмованные мысли, иррегулярно приходившие к тебе, у тебя же самого вызывали подозрение.

Странно, но порицательный палец с аморальным маникюром вульгарной пассажирки по категоричности напоминал тебе милицейский жезл. Впрочем, этот «жезл» (а потом и вся ее ладонь) утонул под дырявым дерматином. Полнотелая пассажирка произвольно делала ковырятельные движения в каучуковом нутре сиденья. Аморальный палец, милицейский жезл, выщипанный каучук сиденья — все это не могло выстроиться в нечто логическое. Однако…

То было происшествие. Вполне банальное, дорожно-транспортное. Видимо, такой тупорылый автобус-шабашник был обречен на происшествие. Осоловелыми от духоты казались запыленные окна с застиранными занавесками. Нервически моргал показатель уровня бензина на панели. Вспоротый пацанячьими ножичками дерматин сидений потел под чьими-то чреслами. Ты продолжал по своей порочно приобретенной привычке равнодушно блуждать по лицам.

Но тут ваш неторопливый автобус обогнала самонадеянная милицейская машина и, «подрезав» его, остановилась под носом. Шофер резко ударил по тормозам, педаль предательски провалилась — тормоза не сработали. Он крутанул вправо. Автобус с зажмуренными фарами зарылся в кучу гравия.

Сатанинская сила расшвыряла немногочисленных пассажиров по салону. Послышался женский визг и мужской мат, а также то и другое без половых различий. Ты не помнил траекторию своего кувырка, но очутился в проходе между сиденьями лежащим навзничь. Вульгарная молодуха, ковырявшаяся давича в сиденье, как-то невероятно завалилась. Она ненормативно, срамным образом барахтала ногами и долго не могла принять исходное положение. Твой нецензурный взгляд уперся в ее округлости, оголенности и сопутствующую декорацию. Тебе вдруг по-отрочески стало неловко за себя, подглядывающего, и за неуклюжую молодуху.

Ты, ошарашенный столкновением, а также прелестями молодухи, валялся в проходе между сиденьями. Однако до бесконечности оставаться так не мог. На тебя, лежачего, уже отплевывался кровавой слюной какой-то ветеран с отлогими скулами.

Женщина тем временем косвенным зрением столкнулась с твоим взглядом. Непечатно возмутилась, принимая надлежащее положение и одергивая бескрайний подол платья. Ты понадеялся, что все подумают: мат в адрес шофера. Но это было не так, потому что вообще никто не собирался думать. То ли от резко всколебленного мозга, то ли от пигментных, женских подробностей тебя замутило. В резко сотрясенную голову не вовремя взбрело: такие натуралистаческие сеансы в экстремальных условиях могут до корней вытравить мужские желания.

Твои новорожденные пуританские мысли передались упитанной и потрясенной молодухе. Что ли за это, как потом выяснится, эта дура попытается непристойно тебе отомстить?

Все опрокинутые и сотрясенные пассажиры, барахтаясь и тужась, принимали исходное положение — занимали свои места. Именно это больше всего удивило тебя: авария какая никакая, кровящие носы и расквашенные губы, пассажиры, нет чтоб ринуться к спасительному выходу, уселись в заднеприводной зависимости. Пока ты, лежачий, был занят неприличными мыслями и таким же соглядатайством, в автобусе появились и закомандовали люди в форме:

— Я повторяю, — рявкнул один из них, действительно, видимо, повторяя, — всем оставаться на местах!

Признаться, ты не понял, где тебе оставаться: по-прежнему лежать в проходе или сесть на свое растоптанное место.

Запоздало сообразив, что следует встать, ты начал неэффективно сучить ногами, но подняться не мог. Оказалось — лежишь в луже. У тебя все сжалось и скомкалось до глубочайших душевных морщин. Пронзила мерзкая догадка — ты с перепугу… ну, это самое, как в детстве, «рыбы наловил». Отголоски дошкольного энуреза.

Однако, уже слегка расторможенный, сообразил — лежишь в луже подсолнечного масла. И по-ребячьи искренне обрадовался, что не испугался до крайней степени и не напустил в штаны.

С небритым, военизировано выпяченным подбородком и перегарным духом человек в милицейской форме склонился над тобой. До последнего времени ты был законопослушным гражданином и, будучи лежачим, тем более оставался таковым. И питал к носителям власти некоторое, оставшееся с юдээмовского детства, уважение. Вперемешку с другими позитивными чувствами.

— Встать! — Нельзя сказать, чтобы то был окрик, но просьбой сие назвать было трудно.

— А я что делаю? — удивился ты, как бывший юный друг милиции.

Страж порядка молча наступил тебе на пальцы ботинком. Он, ботинок, был нелепым. Желто-коричневый, с белой подошвой под сизыми милицейскими брюками. А белая подошва — очень мягкая, потому терпимая твоими пальцами. Признаться, ты несколько удивился поведению человека в форме, оставаясь тем временем в полулежачем положении.

— А как я встану?

Наступательный милицейский синдром до конца почему-то не проявился: страж порядка убрал свой нелепый башмак с твоей руки. Он двинулся дальше по проходу, переступив через тебя. Ты почему-то от природы не любил, когда на тебя наступают и переступают через тебя. Но нелюбовь эту сей раз не мог выразить в какой-либо форме. Себе дороже.

Потоптанная рука саднила. Тошнотворное подсолнечное масло не впитывалось в пересыщенную им же одежду. Ты медленнее обычного соображал: что происходит? Затем с облегчением уяснил, что… всего до конца понимать не надо, и глубокомыслие чревато. Скоро все это закончилось — так ты понимал.

Такая законченность выглядела следующим образом: милиционеры выцепили с заднего сиденья какого-то Ахмеда, самого настоящего из мужчин. Об этом он темпераментно стучал себя в грудь. Но люди в форме стучать ему долго не дали — выволокли из автобуса.

Некрасиво, конечно, но ты облегченно вздохнул: не тебя. Да и за что было тебя?! Ты ж законопослушный. А за какие дела этого, с аэродинамическим профилем? — подумалось тебе. Впрочем, какая разница…

Страж порядка в мягких наступательных ботинках, еще раз пройдясь начальственно по автобусу, уже был у входа, как толстуха с засвеченным давеча срамом завопила:

— Кольцо мое! Кто украл?! — И, готовясь зарыдать: — Обручальное!

Ты, нехороший, удивленно и некстати подумал: кто на ней, на такой, еще женился, кто с ней обручался?

— Это он, он! — тыкала облупленным маникюром тебе почти в переносицу полнотелая деваха.

Ты опешил, потеряв окончательно еще не совсем обретенный после сотрясения дар речи. Твой наступатель с перегоревшими губами был уже подле. А жирная плаксивая чудобина собственноручно шарила по твоим карманам.

Твои попутчики разинули слюнявые рты: интересно же — поймали вора на месте преступления!

Вот за что ты не любишь детективы читать: мусолят, мусолят сюжет, мучают воображение читателя, а в итоге все оказывается неожиданно просто. Нечестно как-то выходит по отношению к тебе, читателю. И неестественно, не по правде. Считаешь себя надутым.

И сейчас ты понимал: это тот же паршивый детектив — тебя неправдоподобно хотят наказать. Однако твое невредимое высокое сознание не хотело снисходить до банальностей махрового сюжета. Ты просто был уверен: или кольца не существует в природе и его не станут искать стражи порядка, или его найдут невероятно быстро. Ты так стоял и думал — запятнанный подсолнечным маслом и брезгливо обшариваемый милицейскими и прочими руками. Страж нехотя, но со знанием дела изучал все подробности складок твоей одежды и карманов. Кольца, понятно, не обнаруживал.

Тебе вдруг показалось, что так же брезгливо и профессионально будут ощупываться слизистые изгибы и закоулки твоего пищеварительного тракта, если кому взбредет в голову, что ты кольцо проглотил. Полупустой желудок отреагировал на мыслимый пока раздражитель громко и неприлично. Запредельная мысль, подстегнутая таким образом, чуть было не усугубила бесчинный обыск. Ты, как всегда (а сегодня — более того) потусторонне, то бишь со стороны, взглянул на ситуацию и увидел… слюнявого старикана. Он давеча тягуче и солоно отплевывался на тебя, лежащего в проходе. Узловатым бамбуковым пальцем и искаженным в красных орбитах взглядом он показывал на рваное сиденье.

«Клоун какой-то недоделанный…» — подумал ты о нем несправедливо. Мент в мягких ботинках, являя служебную смекалку, уже допрашивал старика:

— Че, дед, рожу корчишь?

— Дык, гражданин начальник, кольцо-то в сиденье. Да…

— Че несешь, плюгавый? — брезгливо сморщился «начальник».

Тут вмешался в их диалог рослый, с положительной внешностью и беспорядочными звездочками на погонах действительный начальник. Ты как-то сразу поверил в успех операции. Положительный, со звездочками, еще раз внимательно выслушав бдительного старичка, авторитетно и собственноручно занялся изучением сиденья.

Неправдоподобно быстро (тебе аж обидно стало за куцо оборванный детективный сюжет) искатель длин-ними музыкальными пальцами извлек из каучуковой утробы кольцо. Оно, обручальное, широкое и старомодное, из застойных времен, тускнело на узкой розовой ладони доморощенного Шерлока Холмса.

Толстуха как бы и не удивилась и не обрадовалась находке, а лишь потянулась за обручальным драгметаллом. Однако правильный милиционер упредил ее хватательный позыв и оставил кольцо у себя.

— Это вещдок, — пояснил он.

Хотя что, собственно, там было вещественно доказывать. Хозяйка обнаруженного кольца, естественно, не согласилась с таким неожиданным для нее поворотом. Она рьяно начала отстаивать свою обручальную собственность. Шустро выскочила за стражем порядка из автобуса и энергично зажестикулировала.

Тем временем из милицейского «уазика» доносился утробный грохот. Это не соглашался со своей несвободой выцепленный из автобуса Ахмед. Его мятежный профиль мутно маячил в дверном окошке машины.

Тебя, затоптанного, запятнанного и одурманенного дорожной пылью и жарой, необъяснимо заинтересовала судьба зарешеченного окошка. Во-первых, сколько искаженных портретов вынужденных пассажиров отражало мутное стекло?! Во-вторых, почему до сих пор никто из буйных седоков не умудрился разбить его?!

Эти два неактуальных для тебя вопроса могли бы замучить до невменяемости. Но неуправляемые и неподотчетные мысли вернули тебя к собственной персоне. Интерес к неодушевленным предметам, к их неразбитым и замутненным состояниям мог бы любому показаться подозрительным. Но ты не отважился поделиться с кем-то своими нетрадиционными мыслями. Впрочем, само твое существование, если покопаться в биографии, могло показаться подозрительным и необязательным.

И это подозрение, усугубленное объективным прибабахом, кажется, витало в окрестностях. Почему же тогда избыточная телом молодуха с очевидным срамом под подолом внезапно возненавидела тебя? Эта пылкая нелюбовь возникла, вероятно, у нее бессознательно — в ответ на присутствие самого тебя, несуразного. Объективно ты не мог ей насолить до невыносимой степени. Зароненное же кольцо при столкновении автобуса с кучей гравия — это лишь незначительная причина. Наверное, она ненавидит все несовершенное человечество в твоем лице?

Малоприятный факт потери кольца, болезненное столкновение при аварии и комплекс бесформенной толстухи заставили ее возвести напраслину именно на тебя.

Виновником случившегося с ней, с недалекой воображалой, мог быть только среднерослый субъект с человекоподобной крутолобостью и выдающимися надбровными дугами. Ты как раз этот типаж. На взгляд толстомясой комплексантки — уголовник долговременный!

Не докажешь ей, что, вопреки своей сомнительной антропологии, ты вполне законопослушный гражданин. И нынешнее осязаемое и болючее соприкосновение со стражами порядка у тебя первое в жизни.

Между тем правильный милиционер, нашедший с подсказки плюгавого ветерана кольцо, предложил гражданке прийти за вещдоком в милицию и там разобраться. Он намекнул на некую причастность к быстротечной историйке с кольцом водворенного только что в ментовский «уазик» чернявого орла Ахмеда.

Даже твоя временами изощренная и безалаберная фантазия не могла скрестить невменяемого абрека и потливо красную молодуху. Здесь правильный милиционер, по-твоему, явно перегнул. Потенциальная ахмедовская подельница перестала жестикулировать и хлюпать носом — бесполезно. Стражи укатили.

Тупорылый автобус, въехавший мордой в гравий, не собирался самостоятельно продолжать рейс — радиатор потек, лобовое стекло высыпалось, шофер остался без прав и обреченно материл ментов. Поняв это, с пяток пассажиров побрели напрямую — через неугодья и кустистые буераки к чахлому перелеску. А там — по мосту через канал и до райцентра рукой подать.

Основная группа отошла довольно далеко, когда и ты спохватился им вслед. Неловко говорить, но тебе нестерпимо захотелось достичь первых кустов, чтобы отправить естественную надобность. Из условно приобретенной в школе вежливости, ты спросил своего ветерана-выручателя: не пойдет ли тот с тобой? Старик нерешительно отказался. Он осторожно заворачивал в некогда белый носовой платок розовую искусственную челюсть. Предлагать компанию толстухе-поклепщице ты не собирался. Тем более она вместе с бесправным и безлошадным водителем выглядывала попутку.

Через заросшую фиолетовым бурьяном свалку проходило стадо коров вперемешку с бестолковыми овцами. Животные лениво передвигались и дежурно пощипывали траву, преградив тебе дорогу к вожделенным кустам.

Шаловливый пастух с длинным кнутовищем тыкал несчастных коров под хвост и хлестал их по худосочным дойкам. Удовольствие, с которым он это делал, наводило на извращенческие о нем мысли. Тебе, однако, не хотелось о том думать. Ты спешил добраться до спасительных кустов. Но потом решил оправиться под прикрытием опороченных кнутовищем чернявого пастуха буренок. Последняя телка, истязаемая вероятным зоосадофилом, проковыляла мимо тебя, едва успевшего сделать неотложное дело. И тут вдруг появилась толстуха, автобусная попутчица и наговорщица.

Застигнутый и недавно обшаренный в автобусе, ты испытывал неописуемые к толстухе чувства. Выделения от этих самых чувств выступили едкими капельками на твоем сократовском лбу, бугрились пульсирующими жилками на висках и по-сионистски пучили твои евразийские глаза. Признаться, от неожиданности ты решил было заговорить первым с этой толстомясой. Только не знал, с чего начать? Не о погоде же, в самом деле, с ней ругаться! Да и погоды, по твоему разумению, сейчас не было. Просто колыхалась вязкая духота, напряженность безвкусного воздуха.

— Душно… — без выражения произнесла горе-попутчица. В этом, конечно, она была права. Но даже правота мало объясняла неожиданное миролюбие девки. И от этой неожиданности ты вывалился из колеи традиционных мыслей и незамысловатых поступков. Но не о духоте, правоте и вываленности думалось тебе.

— Да… — глубокомысленно согласился ты, недоумевая по поводу приключившейся с полнотелой попутчицей метаморфозы. Принужденно думая о своей бесхарактерности и нарочито спотыкаясь о кучу мусора, вывихнутый, ты запрезирал себя. Противоестественно возникшая твоя миролюбивость уготовила тебе подорожный диалог.

Уязвленная твоя душа глубокодонно клокотала. Но через несколько шагов… ты предложил ей помочь нести поклажу. То была бесформенная хозяйственная сумка, видимо, с какой-то снедью. В связи с содержимым сумки интенсивно проявился твой условный рефлекс. Как у собаки Павлова. Похавать, что трудно скрываемо, ты любил и продолжал любить.

Диалог между тем, оставаясь вялотекущим, позволил тебе выяснить, что полнотелую зовут Ленкой. Она так и представилась: Ленка. Тебе стало обидно, что твою соседку-красавицу зовут так же. И вдвойне обидно за безрезультатно прожитые рядом с ней, с соседкой, годы безвозмездных воздыханий. Твоя обида на Ленку-соседку необъяснимо побудила тебя представиться попутчице… Николаем.

— Ой, моего мужа тоже Колькой звать, — вроде бы обрадовалась Ленка-толстуха.

Ты в душе посмеялся над ней, обманутой: у тебя с детства укоренилась привычка называться чужими именами. Как подпольщик-революционер. Правда, в далеком низкооблачном детстве и пасмурном отрочестве ты предпочитал именоваться Эдуардом, Рудольфом, Джоном. Со временем в именах ты стал не столь изобретательным и более патриотичным: представлялся Юрием, Александром, Сергеем. Вот теперь — Николаем.

Так, наверное, ты вернешься к исконному — Ивану. Не столь благозвучному, но истинному имени. Ведь в метрике у тебя было и вовсе — Иоанн. Об этом позаботилась твоя почетная колхозница-тетка.

Попутчица Ленка необъяснимо пыталась рассказать о своем муже, о своей семье. А может, так она хотела сгладить случившееся час назад? Сглаживание это, конечно, было своеобразным. Каждая попытка начать рассказ о своих домашних прерывалась то резким щелчком кнута недалекого пастуха-зоофила, то глубоким, об очередную кучу мусора, спотыком твоей попутчицы. Наконец проворная проволока, торчащая из кучи мусора, уцепилась за ее подол. Она, проволока, была сталистой и упрямой, не отпускала подола широкого ее платья. И Ленка своими бутыльчатыми ногами вконец запуталась.

Толстуху это возбудило до едва сдерживаемого под вздутыми щеками мата. Твоя миролюбивая натура не позволила тебе остаться в стороне. Ты вплотную подошел на помощь. Впившись одной рукой в твое плечо, другой — разбираясь в хитросплетениях проволоки, Ленка горячо касалась тебя настойчивыми грудями. Бесспорная близость женщины, ее нарочитые прикосновения неожиданно обнаружили твою мужскую состоятельность. С проволокой, впрочем, было покончено, но Ленка неуклонно продолжала держаться за твое плечо. Она внимательно рассматривала мелко исцарапанные свои икры, подняв выше некуда платье. Колокола ее грудей рисковали вывалиться из злоумышленного декольте. Ты, проницательный, понимал, что это — хотя и соблазнительные, но примитивные женские штучки-дрючки. Обнаружив свою понятливость, ты вежливо снял полную и настойчивую Ленкину руку со своего плеча.

Возможно, правильно поняв твое небрежение, Ленка в сердцах отбросила взвизгнувшую в воздухе спираль проволоки и тяжело опустилась в еще не совсем вытоптанную траву под вздорным терновым кустом. Ты продолжал скованно стоять, не решаясь ни сесть рядом, ни отдать поклажу и идти дальше. Время между тем поджимало. Да и захламленный мусором выгон — не самое лучшее место для привала. Твои колебания разрешил сиплый окрик:

— Эй, погодьте, я с вами…

Ты обернулся — вас нагонял твой автобусный спаситель, плюгавый старикан. Он передвигался шибко и валко шел, надламываясь в пояснице. Его незначительный и неестественный для тщедушной фигурки животик ограниченно метался под рубахой навыпуск.

— Фу-у, — утер он сверху вниз потное лицо, повесив таким движением капельку пота на остренький, с проклюнувшимися волосами нос. Капелька боязливо дрожала, но удерживалась на самом кончике. Это тебя отвлекло от негроидно вывернутых, распухших от удара дедовых губ.

Старичку-спасителю без зубных протезов и с разбитыми губами трудно было говорить — ты так думал. Однако он с шелестом лопотал и лопотал о чем-то незначительном:

— Я ш шамого начала думал, что вы муж и жена, — радуясь своей мнимой догадке, заявил старичок-губошлеп. Его незначительное брюшко озорно подпрыгивало под рубашкой навыпуск. Он беззвучно смеялся. Догадка его, прежде чем оскорбить, удивила тебя:

— А из чего это видно? — спросила шепелявого дедка тоже удивленная, но, кажется, польщенная Ленка.

— Моя последняя штарая вешалка, когда поцапаемся, тоже норовит сдать меня в ментовку, — высказал старик свое обоснование. — Эта чертова перешница вещно набрешет, што будто я што-нибудь стыбзил.

— Ну, и часто она тебя сажала? — Ты незаметно для себя обратился к деду на «ты», чего с пожилыми себе никогда не позволял.

— Дык, там у меня вше швои, — опять в беззвучном смехе затрясся его животишко.

Мутная капелька пота от этого сорвалась-таки с кончика носа.

— Не, я не бывший мент, — предвкушая твой вопрос, ответил шепелявый «спаситель», — но по ихнему ведомштву проходил.

Ты опустил на землю Ленкину хозяйственную сумку, как бы ставя выразительный знак препинания.

— И мой тоже по ихнему ведомству проходит, — полупередразнивая дедка и если не с радостью, то с оживлением сказала Ленка. И, внезапно поменяв интонацию на унылую, добавила: — Уже три года.

— И школько еще ему? — встрепенулся слегка пузатенький старичок, доброжелательно, даже слегка заискивающе глядя на Ленку. Он как бы осознавал свою вину за давешнее «предательство» и за не подтвердившееся ваше супружество.

— Год остался, — тускло сказала она. — Если не добавят…

Тебе стало жаль молодуху и неловко за то, что жена твоя (которая, впрочем, как бы и не жена) или ты сам не в тюрьме. Потом, спохватившись, ты обозвал себя вслух дураком за такую «неловкость». Тем, кажется, смутил старика и Ленку.

— Это я про себя, — успокаивающе сказал ты.

— Я тоже чаштенько шам ш шобою говорю, это штариковшкое, — пояснил тебе шелестящий дед.

Такое успокоение тебя вовсе не устраивало. Что, ты совсем древний?!

— Он же не старик, — точно подслушав твои мысли или по внешним признакам определив, брякнула Ленка. Потом что-то тараторила, тараторила: картавые горошины слов дробно бились в пробку твоей начальной тугоухости. Потом почти зримо застревали в непроди-раемой беспорядочности терновника.

Ленка сообразила, что трещит мимо и деловито начала шуршать газетой, выкладывая на съедение помидоры и хлеб. А тебе стало жалко старика за поломанную искусственную челюсть. Как же он будет есть, подумал ты, глядя на мясистые помидоры и ноздреватый хлеб. Но пока ты сочувствовал и представлял невозможным процесс приема пищи, дедок искромсал на невообразимо мелкие ломтики помидоры и хлеб и горстью отправил это в беспротезный и беззубый рот. Ты порадовался за себя, что не доживешь до такой «едьбы», потому что намеревался помереть в районе сорока лет. А уж на несколько оставшихся годков твоих лошадиных хватит.

Стоматологические мотивы продолжила Ленка, сказав, что и мужу ее надо будет челюсть вставлять. Тот еще на первом году отсидки потерял несколько зубов — золотые были. Старик скрипуче хохотнул, наверняка зная, почему у Ленкиного мужа избирательно выпали зубы с золотыми коронками. Ты яростно жевал и опять же сочувственно думал о своем якобы тезке, Ленкином муже. Вот сидишь ты с его женой, и она, подчиняясь низменному инстинкту, имеет в виду тебя. Если б не старикан, она б тебя безоговорочно поимела. Ты из не очень богатого своего опыта знаешь, что такие женщины берут инициативу на себя вопреки своей непривлекательности и закомплексованности.

Старикан, вспенивая твои засоренные мысли, так до конца и не понял, что ты Ленке даже не временный муж. Все норовил свести разговор к вашей вероятной совместной жизни. Ты суеверно затревожился — вдруг беззубый напророчит.

— Во, затравил червячка, — прошепелявил дедуля, неожиданно, но очень кстати прерывая тему якобы семейных взаимоотношений.

Это шепелявое заключение тебе не понравилось, потому что — с «червячком».

Черви — особый пунктик в твоей биографии. А вернее, не особый, а очень даже печальный. Это было давно, почти сразу после твоей женитьбы.

— Червь в нем сидит, — такой диагноз поставила тебе гадалка и колдовка Римма в откровениях с твоей тогдашней женой, традиционной медсестричкой.

— Так не болел он, — неуверенно возразила твоя жена. Просто ходил смурной да странный какой-то… Сглаз, наверное, у него, — поставила диагноз твоя благоверная и суходолая медичка. — А никакой не червь…

— Ну, пусть сглаз, — снисходительно согласилась Римма. — Если тебе червь не нравится. Только точит его червь!

Ты лежал в ожидании «скорой» без явных признаков жизни, но с невероятно обостренным и все автономно воспринимающим слухом. Лежал в соседней комнате. Уже с десяток лет прошло, а их диалог ты помнишь до интонаций. Затем, после Римкиного приговора, червя изгонял из тебя официальный фельдшер Батыр, тщедушный эскулап с вашей улицы. Точнее — с их, баты-ровской улицы, так как ее и весь ваш хутор во множестве населили и начали там активно плодиться чернявые фельдшеровские сородичи. «Как колорадские жуки размножаются!» — в сердцах говорили местные, постепенно становившиеся меньшинством в родном хуторе. «Жуки» успешно адаптировались ко всем административным «ядохимикатам». Впрочем, батыровцы вели себя мирно и воровали в колхозе не больше других. А старательный Батыр тебя заметно подлечил.

— Ну что, пошли, мужики? — своевременно отвлекла тебя Ленка от червоточивой темы. Она обращалась скорее не к вам обоим, а к тебе. И в ее голосе послышались вроде бы интонации твоей жены-здравоохранительницы.

Сегодня она, твоя суходолая, тебя не дождется, подумал ты с обреченной уверенностью. И, еще не зная, почему это случится, ты перебирал варианты: чего бы правдоподобное ей соврать? Бывало, в таких случаях она верила, и обходилось без кратковременного, но бурного развода «навсегда» с последующими взаимопроверками. И главное, без неравноправного раздела «имущества» — бледнолицей пожизненно несовершеннолетней дочурки.

Ты постыдно придумывал для жены-традиционалистки «отмазки». Дедок, чадолюбивый, расспрашивал о якобы ваших с Ленкой детишках, правда, только у нее. Та, собиравшая с придуманной сосредоточенностью остатки снеди, вроде не понимала вопроса, и что-то там темнила. Употребляла несвойственные для ее скудного лексикона «неадекватное развитие», «неадекватное восприятие».

Пошли дальше. Лирически заходящее солнце серебрило норовистый изгиб трубопровода, переброшенного через широкий обводнительный канал имени Профессионального Революционера. Через эту водную преграду был перекинут и безнадежный подвесной мост. К нему вам следовало добраться. Буквально рукой подать. Только придется делать небольшой крюк через запыленно-рыжий перелесок. Можно и напрямик, но тягостное болотце всепоглощающе чавкало фиолетовым илом под ногами. Неизвестно, какая его глубина? Ленка, однако, пошла напрямик, безнравственно вихляя крупом и запредельно подбирая подол платья.

Тебе этот примитивный сюжет с голыми целлюлитными ляжками и утробным болотным чавканьем сразу не понравился. Ты, не желая банального разрешения ситуации, вылез из болота и быстрым шагом стал огибать его. Дедок, перекинув через плечо связанные башмаки и слегка осоловев от болотных испарений и белизны маячивших впереди ляжек, брел за Ленкой. Задрав широкие штанины выше голубых своих коленок, он по-детски балансировал руками.

Ты скоро обогнул болотце и с любопытством юного ботаника изучал чахлую окрестную фауну, отвернувшись от толстых белых ляжек, сиявших для тебя. Однако бросал все же неприличные косвенные взгляды на соблазн женской плоти. Ты, прозорливый, был убежден: неестественно бойко идущая по гадостной жиже Ленка если не шлепнется в нее, то уж испачкается до безобразия. Потом, согласно примитивному сценарию, ей захочется искупаться в канале имени Профессионального Революционера. Тебе стало совестно за предполагаемый самодеятельный балаган!

Тем временем второстепенное действующее лицо с незаконопослушным прошлым вдруг приблизилось к женщине на травмоопасное расстояние. Лицо сие, то бишь дедок, по-идиотски гогоча, хищно мацнул Ленку за необъятные ягодицы. Резко всколыхнувшись всеми округлостями, Ленка смазанула наотмашь похотливого старикана. Тот беспорядочно шлепнулся в тухлую жижу и исчез под ней. Топь беспорядочно и судорожно взбурлила. Потом хлюп, хрюк и бульканье внезапно прекратились.

Толстомясая Ленка с перепугу рванулась бежать, показав неимоверную резвость. Но ты, с такого же перепугу, бросился ей навстречу, сбил, уже на берегу, беглянку с ног. Бешено матерясь, зачем-то пытался волочь ее, неподъемную, к уже отбарахтывавшемуся дедку. Ленка, запредельно превосходившая тебя в весе, с удесятеренной страхом силой, яростно боролась с тобой. Впрочем, единоборство длилось считанные секунды. Поняв, что делаешь не то, ты бросил эту бессмысленную возню и кинулся к старику. О нем напоминали, кажется, лишь судорожно дергавшиеся из жижи коленки. Тебя охватил ужас от бесспорной мысли: если старик захлебнулся, то в его смерти обвинят тебя. Кого же еще? Не женщину же ведь!

Ты схватил дедка под колени и, обретя непонятного происхождения силу, в мгновение ока выволок его на берег. Жив, не жив? Делать ему искусственное дыхание? Как это делать, ты знал лишь по плакатам общества спасения на водах. Пожалуй, страх перед обвинением в чужой смерти заставил тебя действовать, как заправского спасателя. Даже размазанная грязь тины, застывшая на стариковском лице, поначалу не отпугнула тебя. Ты сделал несколько вдохов «изо рта в рот», но потом тебя стошнило. Отвалившись от полупокойника, ты исходил в рвоте на нет. Послышался полувсхлип-по-лувздох. Еще не отплевавшись, ты увидел: болотный дед начал приходить в себя. Что-то пробормотал.

Ты, очумевший, кое-как встал и побрел к каналу имени Профессионального Революционера. Прямо в одежде, держась за бритвенно-острые камыши, отмывался и отхаркивался целую вечность. Ты разгонял радужные нефтяные пятна на коричневой канальной воде и плескал ею себе в лицо.

Всхлипы и хрюканье старика вроде бы прекратились, и ты в очередной раз испугался, что старый зэк откинул копыта. И тебе лучше всего сейчас броситься вплавь через канал, а потом бежать и бежать прочь. Но разнюхают и найдут же, сволочи, думал ты своим вспомогательным умом о милиционерах. Ведь тебя в автобусе видели и пассажиры, и менты. Думалось судорожно и хаотично. Мысли походили на орнамент нефтяных радужных пятен, причудливым образом расступавшихся от берега. Тебе показалось забавным следить за зыбкими ажурными нефтяными разводами. Откуда нефтяные пятна и запах бензина?

Однако тревога за старика заставила тебя отвлечься, выбраться на скользкий берег и направиться к жертве Ленкиного рукоприкладства. Из порезанной камышом ладони безболезненно сочилась разжиженная кровь. Ты инстинктивно облизывал неглубокий порез, перепачкал кровью светлую рубаху. Невесть откуда взявшаяся Ленка, склонявшаяся над дедком, при виде тебя, окровавленного, вскрикнула и резко вскочила.

— Что с тобой? — вытаращилась она на тебя, еще не понимающего в чем дело.

Болотный дедок, который оказался скорее живым, чем мертвым, тоже шамкал негроидными разбитыми губами что-то малоразборчивое. К тому же водяная пробка заложила тебе уши. Ты вдруг физически ощутил в своем сознании появившееся вязкое марево. Жидкокрасные пятна расползались по твоей мокрой рубахе и чудились тебе давешними бензиновыми разводами.

— Ты ранен? — прошепелявил болотный дедок.

Тебя, полубессознательного, этот «боевой» вопрос удивил и как бы привел в себя.

— Да что, не видно, подстрелили меня! — патетически и бессознательно соврал ты. И поверил бы в это сам, если бы порезанная, саднящая слегка рука не заставляла чуть-чуть думать. Уж слишком формально и мутно ты ощущал себя живым. Но то, что тебя мутило от запаха бензина, ты понял с необыкновенной ясностью. Да, этот бензин — отрыжка из далекого детства.

Твой отец работал в достославном соседнем колхозе на машине. То был крокодилоподобный «ЗИЛ». Когда отец заезжал на обед к бабке с дедом, ты любил вдыхать вкусный аромат бензина, исходивший от машины. Именно вкусный, так тебе казалось. Ты даже был уверен, что бензин — вкуса арбузного сиропа, и непременно хотелось его попробовать. И как-то, утаившись от отца, заскочившего перекусить и оставившего «ЗИЛ» у двора, ты попробовал все же бензина. Прямо из бака, через вкусную резиновую шлангочку. Бензин оказался вовсе не арбузным сиропом — тебя, наглотавшегося его, тогда едва откачали.

Сейчас запах бензина вверг тебя в полумладенческое состояние, похожее на то, когда ты пребывал после той откачки. Испугало, что ты даже, мыслить начинал, как пятилетний пацан. Но по-детски обрадовало то, что в смуте бессознания вырисовывался образ твоего отца. И вот он весь — почти осязаемый, в непременных парусиновых туфлях, коренастый, энергичный, в тенниске. Короткие рукава ее обнаруживали синюю наколку на мускулистых руках — якорь и кинжал, обвиваемый змеей.

Татуированная же змея, выползшая за пределы твоего сознания, рискуя пораниться, соскользнула с татуированного кинжала. Пристально глянул на тебя пластмассовыми бусинками глаз. Ядовито зашипела.

Ты ощутил холодную мокрую одежду, а рисованная иглой и тушью змея, вполне высокохудожественная, оказывается… на плетеобразной руке деда. Змея — величиной с натурального дождевого червя. Что за чертовщина!

Ленка взяла за запястье дедову руку с синей змеей, прощупывая у того пульс. Правда, непонятно — зачем? Во-первых, дедок был все же жив. Во-вторых, она зала-пила татуированного червя, чему ты как-то даже огорчился. Фу, опять червь, мелькнуло у тебя в голове.

— Живой, — сообщила непонятно кому толстуха о состоянии болотного дедка. Этому «открытию» сам живой дедок слабехонько хохотнул, комично подергивая несерьезным животишкой. Тебе показалось, что Ленка начала «тупить». Может, на нее тоже повлиял стойкий запах бензина?

— Дедуль, давай, я постираю твои вещи, вон все в грязи… — сказала она вдруг как-то буднично, очищая в это время щепкой грязь с одежонки полулежащего на локтях старикашки. Ты понял, что толстуха вовсе не «тупит», а даже наоборот. Дедок с кряхтением, подтверждающим последние усилия, стал стаскивать с себя липкую и грязную одежду. Стащив наполовину рубаху, не расстегивая почему-то всех пуговиц, болотный полу-утопленник вроде бы засмущался. С трудом встал и поковылял в кусты.

— Что ж я, в портках одних перед бабой? — объяснился этот скромник, недавно мацавший Ленкины плавучие ягодицы, за что сурово поплатился. Но на слова его ни ты, ни Ленка не обратили внимания. Вас обоих поразил… великолепный храм о нескольких куполах. Храм этот был вытатуирован на стариковой спине в два цвета. Хотя дряблая старческая кожа и сутулость несколько искажали пропорции храма, но поражала деталировка. Ты не заметил, как идешь за стариком и рассматриваешь подробности шедевра какого-то зэковского искусника. Центральный, самый высокий, купол этого художества был несколько необычной формы и… цвета. Красное родимое пятно на спине старика было заключено в синий контур татуировки — потому купол казался необычным. Недавний болотный утопленник обернулся, и вы встретились глазами. Он хихикнул, но красные, слезливые глаза у него были недобрыми. Впрочем, были ли они до сего момента добрыми, ты не знал, не помнил.

— Может, помочь, дедуль? — попытался ты скрыть свое замешательство.

— Ты за кого меня держишь? — холодно и тихо процедил он, перестав шепелявить.

Ты, понятно, его ни за кого не держал, и так ему и ответил.

— В натуре, что я, пидор? — обрывчато донеслось из кустов вперемешку с матюгами.

Ты почему-то, безотносительно к его сексуальной ориентации и «натуре», очень пожалел, что ветеран зоны не захлебнулся в болотной жиже. И, кажется, высказал это вслух.

— Что вы, что вы!.. — это Ленка-толстуха залепетала с испугом.

Ты, правда, не понял: к тебе это она на «вы» или к вам обоим? В ответ энергично зашуршали камыши, и дед с замысловатыми матами стал удаляться и удаляться.

— Я вспомнила, я вспомнила! — твердила полнотелая. — Я вспомнила…

— Я тоже вспомнил, — вовсе не передразнивая толстуху, сказал ты. Что именно вспомнила толстуха, непонятно. Но ты вспомнил… храм. На зэковской спине.

Это было в твоем сопливом, простуженном и неопекаемом детстве.

По весне к вам в степной до некоторых пор неперспективный хуторок нагнали зэков — строить школу. Обнесли участок дощатым, щелястым, но очень высоким забором. С колючей проволокой, вышками по углам и с узбеками-охранниками на них. У узбеков были автоматы, малиновые погоны и смешной акцент, когда они матерились на отчаянных пацанов. Детвора, сворачивая полы своих куцых пальтишек наподобие свиного уха, дразнила охранников-магометан: «Хрю-хрю!» Так их научил одноногий со времен первой мировой войны дед Степан. Он воевал в империалистическую против немцев вместе с татарами. Таким образом изображая свиное ухо, дед Степан добывал лишний черпак солдатской каши — татары отказывались есть ее со свининой. Пацаны же, научаемые империалистическим инвалидом, кроме смешных узбекских матов и своеобразного интернационального воспитания ничего не получали. Ты не помнишь, как долго строили школу, но соседство зоны в жизнь вашего захолустья привнесло какой-то колорит.

Слово «зона» у тебя, в меру любопытного дошкольника, вызывало прямые ассоциации с таинственным белым шаром, появившимся однажды над хутором и названным серьезным электриком-просветителем дядей Сашей то ли «зондой», то ли «зондом». То была эпоха шпиономании. Зонд взрослые назвали не иначе как шпионским. Потому ты был уверен: шпионский зонд прилетел в зону, где изловленные шпионы, то бишь зэки, строили школу. От этого тебе было страшно и любопытно.

Ты, наивный, не понимал: как узбеки с автоматами школьных шпионов охраняли? Но то, что некоторые из них отлучались со стройки народного хозяйства (так будущую школу называл тот же электрик дядя Саша), шастали по хуторским садам и огородам, в этом ты убедился сам. Но зэки особо не озорничали — им просто витаминов не хватало.

Однажды ты пошел в дедстепанов сад, где поспевали ранние желтые безымянные яблоки. С собой ты взял длинную палку, чтобы сбивать и подкатывать к себе плоды. Подкатывать — потому что возле яблони, чтоб никому не было повадно шастать по чужим садам, дедом Степаном, обидчиком мусульманских трудящихся, была привязана огромная псина по кличке Тарзан. (В хуторе, впрочем, каждый третий пес был Тарзан, остальные — Шарики и Тузики.) Ты потихоньку пробрался к заветной яблоне со стороны вала, окружавшего сад вместо забора. По твоему дошкольному разумению, Тарзан не должен был заметить тебя, заходящего с тыла, и уж по крайней мере не должен был достать.

По-партизански тихо, почти не дыша, ты подобрался к яблоне. И тут нос к носу столкнулся с огромным, как тебе показалось, зэком в серой шапочке, с металлическим оскалом зубов и вроде бы испуганными глазами. «Шпион» оказался по пояс раздетым, а его роба с завязанными рукавами была полна яблок. В это время с дерева соскользнул без гимнастерки коричневый скелет — перетянутый солдатским ремнем узбек-охранник. Тоже с яблоками в завязанной гимнастерке. Ты, как бешеный, заорал. Непрошеные гости без лишнего шума скрылись в кустах, прихватив, конечно, свои торбы с яблоками. Скелет-узбек первый, за ним — «шпион». У зэка ты увидел синюю, на всю спину, татуировку церкви с красной маковкой.

— Я вспомнил! — еще раз повторил ты, прокрутив обратно картинку детства, не слушая, о чем говорила толстая Ленка.

Напуганный «шкилетом» и «шпионом» в татуировке, ты заорал и вывел из какого-то странного оцепенения лежавшего подле яблони пса Тарзана. Тот, негодяй, не реагировавший почему-то на узбека и зэка, кинулся на тебя и грызанул за локоть.

Окровавленный и насмерть перепуганный, ты прибежал домой. То, что тебя укусил Тарзан, было всем ясно. Но то, что ты испугался шпиона и охранника, о чем пытался рассказать взрослым, никто не воспринимал всерьез.

К дереву не могли подойти даже домашние — Тарзан понимал только деда Степана. А тут — заключенный вместе с охранником. Ну, детский лепет! Впрочем, ты действительно лепетал, причем нечленораздельно и с трудом. К своему ужасу, чуть успокоившись, уже с перевязанной рукой, ты обнаружил, что выдавливаешь из себя слова с большими сложностями. Речь твоя оказалась какая-то кочковатая, что ли, с непроизвольными всхлипами. С тех пор ты стал чудовищно заикаться.

Так продолжалось довольно долго. И почти каждую ночь тебе снилась татуировка с красным куполом на зэковской спине, космически вырастающая в настоящую, как в райцентре, церковь. Почти еженощно, когда татуировка увеличивалась до огромных размеров, красный купол вдруг вспыхивал, и горящее строение рушилось на тебя. Ты просыпался мокрый и так лежал, дрожа, не смыкая глаз до утра.

Утрами тетка, у которой ты в то время жил, орала на тебя: «Ссыкун чертов, как ты мне надоел!» — и шлепала тебя по мокрой заднице.

В конце концов ей нестерпимо надоело сушить после тебя мокрые матрацы и она, по совету соседей, повела тебя в другой, недалекий хутор. Там бабка-шептунья выливала тебе испуг, что-то долго шептала и шаманила. После этого ты перестал писаться, почти не заикался и совсем забыл зэка. Потом, когда в саду вызрели другие яблоки, но на глазах катастрофически убывали, стало очевидным и для других, что кто-то наведывается в сад, невзирая на злобное присутствие Тарзана. Дед Степан, взявши двустволку и засев в кустах, выследил-таки непрошеных, но весьма освоившихся гостей. Это были узбек-охранник и зэк, видимо, тот, с татуированным храмом на спине. Тарзан, не признававший ни одной живой души, кроме деда Степана, к его удивлению, беспрепятственно пропустил к яблоне узбека с зэком и даже заискивающе повилял хвостом-обрубком. Дед шарахнул дуплетом по яблоне. Правда, патроны были заряжены солью. «Шпиона» и «шкилета» снесло с дерева как ветром. А дед, перезарядив двустволку патронами с картечью, лишил жизни неверного Тарзана. Потом, закапывая его на пустыре за садом, вроде даже пустил скупую мужскую слезу.

Ленка, возбужденно говорившая что-то и жестикулировавшая руками, пыталась тебя выдернуть из сопливых детских воспоминаний. Она вдруг асинхронными, путаными движениями всех членов своего тела стащила через голову платье и повернулась к тебе спиной. Ты, слегка ошарашенный, вернулся в реальность.

— Смотри, как у него, как у него!.. — твердила она.

Ты увидел на ее мясистой, складчатой спине, над черной шлеёй лифчика, между лопаток, красное родимое пятно, удивительно напоминавшее купол. Ну, как у дедка-утопленника.

— Это мой отец, точно! — с уверенностью и вроде бы с обреченностью заключила она.

Ты не собирался ее разубеждать, а сразу поверил. Правда, от такого совпадения так приторно разило нелюбимым тобой индийским кино — встречи через четверть века и все такое…

А то, что это был яблочный «шпион» из твоего детства, казалось и вовсе неправдоподобным. Ты, легковер и наивняк, морщил нос и лоб от непостижимости и несусветности этих фактов.

— Что будем делать с твоим папаней! — обреченный на заинтересованность, спросил ты толстуху.

Она так и стояла спиною к тебе, шевеля лопатками, как бы желая освободиться от родимого пятна.

— Нужно его найти, а потом что-то уже делать, — сказала трезвомысляще Ленка, так и не избавившись от вишневого пятна на спине.

Пошли искать. Сначала по зэковскому следу — камыши и высокая болотная трава остались заваленными, примятыми. Ленка почему-то не оделась, так и шла с платьем в одной руке, с дедовой, то есть папаниной рубахой — в другой. Она, кажется, абсолютно не смущалась ни жировых складок, ни очевидной вислозадости, ни своего отнюдь не пляжного одеяния. Ты следом за ней нес ее сумку с остатками снеди. От сексуальных желаний, которые могли возникнуть в подобной ситуации, тебя отвлекала не острая, но щемящая боль порезанной камышом руки. К тому же один палец на правой руке вспух — видимо, мент в автобусе, наступив тебе на руку, все же изрядно его потревожил.

Те несколько часов, отделявших тебя от аварии автобуса, от всей кутерьмы с кольцом и ментами, казались вечностью. Ты даже не смог воспроизвести в памяти все случившееся сегодня с тобой. Да и не напрягался и не подводил итоги, потому что подспудно догадывался: не закончившийся день принесет тебе еще Бог весть что.

Ленка шла впереди, сотрясаясь своими излишествами, или (на иной взгляд) женственностью.

— А зачем, вообще-то, мы его ищем? — устало и отвлеченно, не обращаясь ни к кому, пробурчал ты себе под нос.

— Я его всю жизнь искала, — ответила Ленка тебе с каким-то пафосом.

— Такого? — ляпнул ты бездумно.

— Какого такого?

— Ну… — не нашелся ты сразу.

— У тебя отец был, а у меня его не было, — сказала она со слышимой обидой.

С чего это она убеждена, что у тебя был отец? Хотя, конечно, отец у тебя был и сейчас есть, дай Бог ему здоровья. Что до матери… Тетка твоя говорила: мать, мол, умерла при родах, отец же по этому поводу не говорил ничего. От соседских женщин, судачивших между собой и случайно подслушанных, ты узнал, что какая-то девка якобы нагуляла от отца и подкинула тебя отцовым родителям, то есть твоим бабке с дедом.

У отца была своя семья и жил он в райцентре, бывая у вас на хуторе наездами. Наездами же тебя и воспитывал. Таким наездным ты и остался — и теперь страдал от этого и всего прочего. Бабка с дедом были дряхлы, а тетка — старая дева — слишком равнодушна к тебе, чтоб заниматься твоим воспитанием. Да, собственно, о каком таком воспитании могла идти речь на хуторе. Хуторские дети растут как трава…

— Кольцо надо будет завтра в милиции забрать, — сказала вдруг скорее для себя, чем для тебя, Ленка.

Ты промолчал, внутренне сжавшись, и вспомнил, чего тебе стоило ее сучье кольцо. Она не обратила внимания на твое молчание и продолжала:

— Ты знаешь, как оно мне досталось?! — Попутчица за все это время ни разу не назвала тебя Николаем, как будто догадывалась, что ты вовсе и не Николай, а Иван, даже Иоанн. А ты, конечно, не знал, как это кольцо досталось Ленке, и абсолютно этим не интересовался.

— Ну, понимаешь, как бы это тебе сказать… — она говорила так, будто ты умолял рассказать о происхождении этого кольца.

— …Я вынесла его в себе. Да… Ну, как женщина, понимаешь?

Ты не понимал, откуда она вынесла это злосчастное кольцо, но как — понимал.

Мимолетная твоя брезгливость сменилась начальным возбуждением. Ты внутренне всмотрелся в себя, прислушался к зову инстинкта — не отклонение ли это какое, не патология ли? Однако, невзирая на твои рассматривания, прислушивания и брезгливость, желание не исчезло.

— Я ж тебе говорила, на свидании у своего Коли в колонии была, это недалеко, в Дядиловке. Ну, вот вынесла. — И после паузы добавила: — Натерпелась! Страшно было. Еще, кроме кольца, четыре коронки. Одну, правда, прапорщику тамошнему пришлось отдать. Николай мой договаривался так…

Откровения про коронки, пусть и золотые, поубавили твой пыл.

— Я б на такое не пошла, — как бы оправдываясь перед тобой, не проронившим еще ни слова, продолжала Ленка. — Но сыночка моего нужно в Москву везти, к профессорам, а он у меня совсем плохонький, неадекватный… Может, что поможет. Ты не знаешь? С такой болезнью можно помочь? — спросила она тебя, остановившись и обернувшись.

— С какой? — не до конца понимая, лишь догадываясь, что за болезнь такая — «неадекватная», спросил ты.

— Ну… с такой, — Ленка робко покрутила пальцем у виска. Твои догадки подтвердились.

— Да, конечно, — поспешил ты успокоить «неадекватную» мамашу. Затем даже сказал, что великий Эйнштейн в детстве производил впечатление умственно неполноценного, а потом… Это Ленку неожиданно успокоило, ей явно хотелось такого исхода для неадекватного сына.

— Да, я знаю, знаю, — заулыбалась она. — А потом, погляди: теория относительности и все такое! — с гордостью как бы за своего сына сказала Ленка. — Не знаю, где их там в зоне раздобыл Николай… — перескочила Ленка с Эйнштейна на коронки. — Только говорит он мне: «Если для дитя — из-под земли достану». Он у меня любит детей. Только вот по пьяной лавочке натворил делов и залетел.

Она достала из черного двухведерного лифчика пакетик с коронками:

— Сколько это стоит?

— Не имею представления, — сознался ты и не мог представить и бывшего владельца коронок — столь огромными они были: поистине — лошадиные! Можно было только догадаться: что выражали твои глаза и что было написано на твоей физиономии, но Ленка вдруг быстро накинула свое легкое платье, стыдливо как-то одергивая его…

Толстуха пропустила тебя вперед, отдав тебе грязную рубаху татуированного своего папаши и забрав свою сумку. Вы пошли дальше — искать деда.

Беспричинно обернувшись, ты угловым зрением увидел, как всем телом вздрогнула Ленка, а потом услышал и выстрел. Тебя поразила молниеносная мысль: стреляли в нее.

— Что это? — спросила она жестяным шепотом, перепуганная и слегка присевшая.

Ты, догадливый, понял, что попутчица твоя жива и стреляли не в нее.

— Не знаю… — выдохнул с облегчением ты. — Может, это твоего папашу грохнули?

Ленка рванула напролом в сторону раздавшегося выстрела. Ты за ней. Вы с хлюпом и чавканьем пробежали через злосчастное болотце и выскочили на берег канала. Добежали до мыска перелеска. Убавив шаг и сдерживая дыхание, углубились по едва тореной тропинке, уклончиво ведущей от берега в глубь лесопосадки.

Послышались приглушенные голоса и скрипучая попытка стартера — силились завести машину. Сквозь густой, заговорщицкий кустарник вам представилась любопытная картина. Непонятного цвета «уазик» стоял, зарывшись мордой в камыш. Из порыжелых зарослей выныривал статичной коброй серебристый бензопровод. Он зависал тяжелым изгибом над каналом им. Профессионального Революционера. Давешний мент в желтых ботинках, который наступал на тебя в автобусе, держал канистру под тугой струей, бьющей из бензопровода. Рядом, готовый унести наполненную, стоял с другой канистрой легкоузнаваемый по профилю Ахмед из аварийного автобуса. Поодаль топтался уже знакомый с положительной внешностью начальник в компании четырех безликих субъектов. Они о чем-то напряженно переговаривались. Очевидно, их не устраивали темпы и методы добычи горючего. Здесь же, едва втиснувшись между насыпным валом и бензопроводом, выжидающе застыл бензовоз.

Безликие и суетливые накинули на объемную округлость бензопровода металлический хомут с краном, рядом — старую фуфайку. Положительный начальник достал пистолет, через фуфайку выстрелил в серебристое тело бензопровода. Жидкость ударила из-под нее струей. Один из безликих, сбросив фуфайку, торопливо закрепил хомут на пробоине и перекрыл кран. Теперь стало ясно, что стреляли вовсе не в деда.

Ненароком узнавшие нехитрую, но эффективную технологию добычи бензина и обремененные такими знаниями, поползли прочь. Ленка это делала на четвереньках, причем задним ходом, что выглядело довольно комично. Если бы не такая щекотливая и небезопасная ситуация, можно было бы мучительно умирать со смеху.

Выбравшись наконец из перелеска и затерявшись в камышах, ты начал осознанно думать о простреленном бензопроводе. Дивясь сноровке местных промысловиков, сообразил, откуда в канале появились нефтяные пятна.

— А где рубашка? — спросила на время забытая тобою попутчица.

Ты сразу не понял, о чем речь, и машинально ощупал себя. Но Ленка спрашивала о рубахе деда.

Ты в очередной раз и очень искренне разозлился на исчезнувшего бывшего зэка. Еще перед ним и его новоявленной дочкой отчитываться за потерянную рубаху! И без того из-за престарелого паразита столько натерпелся нынче! К тому же у тебя все прибавлялось уверенности, что дедка вы не найдете. Тогда зачем ему рубаха?

Ты промолчал об этом, да и вообще — пошли они с драной рубахой на три веселых буквы. Тебе бы добраться до старого моста через канал, что возле кладбища. Просто мучительно захотелось домой, прочь от этой фантасмагории. Ты изобрел пару правдоподобных отговорок для любопытных, когда будут спрашивать: где да что? Тебя это заботило сейчас больше, чем предположительная смерть татуированного попутчика. То, что произошло и происходило с тобой, было с точки зрения повседневности маловероятным и потому — сомнительным.

Опять же спокойная уверенность, что в исчезновении старого зэка обвинят тебя, побуждала искать себе алиби. Не читая детективов и криминальной хроники из природного нелюбопытства и закоренелого законо-послушания, ты мало разбирался в юридических премудростях. Но все же своим куцым умишкой понимал: элементарное дело может осложниться многочисленностью свидетелей. Одна из них — Ленка.

Ужасная до отвращения мысль — убить свидетелей — заставила твое усталое сердце предынфарктно заколотиться, подгоняя тошноту к горлу. От такого решения, точнее от представившейся картины — толстая баба лежит с размозженной головой, неэстетично раскинув ноги и руки, — тебя замутило. (А может, это все от нанюханного бензина, запах которого непереносим тобою с детства?) Голова должна быть размозжена чем-нибудь металлическим, а лучше всего — топором. Пусть это будет по-раскольниковски подражательно. Но где взять его, этот топор? Ты оглянулся на свою потенциальную жертву, и она, как тебе показалось, преждевременно догадалась о твоих несколько олитературенных мыслях. Ты испугался разоблачения и захотел как-то исправить положение. Тебе, по твоему разумению, следовало быть с ней обезоруживающе ласковым, обманчиво добрым.

А каким ты должен быть с другими свидетелями, которых было целый автобус? Ты всех не мог найти в одночасье и порешить. От этого ты пришел в ужас, будто уничтожил еще не всех свидетелей, но уже был изобличен в преступлении.

Примеряемая маска маньяка исказила до боли твою мимику и вернула тебя в пресноватую, по сравнению с твоими мыслями, реальность.

Беспокойный летний день угасал. Ты обратил внимание на это лишь потому, что еще раз оглянулся и не смог разглядеть выражения глаз зэковской дочки.

Ненормальное желание убить ее подозрительно быстро переросло в более естественное, приятное и без садистских оттенков. Ленка подошла к тебе вплотную, так что ты услышал ее учащенное дыхание. Без слов, как мужчина и женщина, вы поняли друг друга. Ты с Ленкиной помощью справился с ее трусиками. Затем Ленка как-то воровато нырнула рукой в лифчик и вынула, стараясь скрыть от тебя, пакетик с золотыми коронками.

Болотная трава была жесткой, так что вы занимались этим не совсем традиционным способом, причем вяло, отчужденно и формально. Ты, признаться, этого не устыдился, хотя был всегда в таких немногочисленных случаях требовательным к себе и переживал даже малейшую неудачу. Впрочем, к другим неудачам в жизни ты относился более чем спокойно и был, в общем-то, хроническим неудачником.

Вы, сидя, опершись друг о друга спинами, отдыхали.

— Повезу в Москву своего ребеночка, — говорила во влажный вечерний туман, а не тебе, Ленка о своем неадекватном отпрыске. Потом вспомнила об Эйнштейне, который сегодня уже вспоминался.

Затем она, мать неадекватного ребенка и дочь татуированного зэка, начала безудержно хвалить своего законного супруга Колю, пребывающего в местах действительно не столь отдаленных. Очевидно, оправдываясь перед собой за измену, хотя и неискреннюю.

Ты при каждом «Коле» напрягался, думая, что партнерша обращается к тебе. И вдруг обнаружил, что запамятовал: как ты ей представился? Толи Эдуардом, то ли Николаем. Но уж точно не Иваном. Ты вовсе перестал сочувствовать ее материнскому горю, потому что тебе показалось: она знает твою детскую тайну. Тебя ведь тоже пытались отправить во вспомогательную школу, и за тебя так никто не волновался, в Москву везти не собирался. Правда, потом тебя, одурманенного бензином и перепуганного и искусанного злой псиной, помиловали. Поставили диагноз — педагогическая запущенность. После помилования, то ли со злости, то ли с испугу, ты начал остервенело грызть гранит науки начальной школы. Через некоторое время уже не портил показателей успеваемости класса.

— Где же дед? — вернула тебя из начальной школы Ленка.

— Пойдем искать, — поднялся ты, вовсе не намереваясь делать это, тем более в сумерках. Тебе просто нужно было добраться до моста, что у кладбища, а там — домой. Убивать уже никого не хотелось.

Пусть сама ищет этого злосчастного дедка, сдался он тебе! Все равно не найдет. Почему не найдет? — на сей раз ты отказался строить версии.

Ленка сунула пакет с золотыми коронками, который даже при половом акте держала в руке, куда-то в недра своего траурно-черного лифчика, и вы отправились.

Ты был ей немного благодарен за то, что она не напоминала о потерянной дедовой рубахе.

Отстраненные фосфоресцирующие звезды и фундаменталистский месяц струили зеленоватый свет на покойную уже землю. Отражающая это свечение тропинка вела вдоль канала им. Профессионального Революционера к ближнему холму. Он, ужавшись, будто скрывал нежелательную беременность и боялся подтопления водами канала, все же почти подступал к насыпному берегу. На холме было старое райцентровское кладбище, еще действующее. Местные богобоязненные доброхоты обнесли последнее пристанище людское не классической кладбищенской оградой, а вполне демократичной, как дачники огород, сеткой-«рабицей».

Теперь ты вспомнил, как в ваш издыхающий кооператив пришли старики-общественники и уговорили почти задаром отдать первую и последнюю партию продукции — вот эту сетку. Вы, работяги, бурчали на своего начальника. А он, пронимаемый душеспасительными позывами, даже послал вас в помощь старикам. Вы помогали натягивать эту сетку вокруг кладбища. Древний старичок — бывший кулачок, все пояснял вам: «От скотины, от скотины».

На погост забредал колхозный и прочих форм собственности скот, оскверняя лепехами печальное пристанище. Вы, выкидыши атеистической пропаганды, слегка понимали богоугодность этого дела.

Зыркавшую вокруг, встревоженную близостью ночного кладбища Ленку привлек бледный костерок на нем же. Ты отмахнулся от попутчицы — уж слишком неподходящее место для ночных посиделок это кладбище. В твою рыхлую подкорку начало лезть всякое непотребно мистическое. Слишком много на сегодня выпало событий, чтобы завершаться кладбищенской темой. Тебе по понятным причинам хотелось быстрее миновать этот городок мертвых, или, как ты, остряк захолустный, неосторожно подумал, — хуторок мертвых.

Вы оба, ты и Ленка, поспешили удалиться отсюда. Но все же, невольно оборачиваясь, ты увидел подле костерка согбенную чью-то фигурку. Пока до тебя дошла мысль, что согбенное это копошение кого-то напоминает, Ленка жестяным шепотом выпалила:

— Это, кажется, он!..

Кто такой он, ты не стал расспрашивать, потому что и сам мало сомневался: это действительно был дед-утопленник.

Вереница мыслей прерывистым пунктиром пронеслась в твоем сознании: слава Богу, старик жив. Не надо себе изобретать алиби, все равно — разрушаемое. Не надо будет даже гипотетически лишать жизни ехавших с тобой в автобусе людей.

Убедившись, что старый зэк жив, ты почувствовал желание удалиться отсюда побыстрее и подальше. Это желание так выпирало, что полнотелая вынуждено вцепилась в твой сбитый локоть. Она повлекла тебя к своему потерянному и вновь обретенному папане.

Дедок заприметил вас, казалось, давно, даже наблюдал за вами. По крайней мере, знал, с какой стороны вас ждать. Потому вашему появлению нимало не удивился. Лишь погрузился вместе с головой в невесть откуда взявшуюся замызганную, что было видно даже при свете костерка, фуфайку.

Объяснимо странным было ваше взаимное молчание. Ты, неопределенно потоптавшись, присел у отсвечивающего красными углями костерка.

Ленка уже неуклюже умостилась подле старикана, без особого успеха натягивая подол своего платьишка на тупые колени.

Утробные потусторонние вздохи и хлюпкое фырканье могли бы свести с ума чуткую и восприимчивую натуру. Ты же, заторможенный и толстокожий, не успел испугаться, как увидел… корову. Она была привязана к металлической решетке с претенциозными завитками, ограждающей чей-то самодовольный надгробный мрамор.

— Что это? — растерянно спросила вместо тебя Ленка.

— Корова, — исчерпывающе ответил старикан из недр фуфайки.

— Что она здесь делает?

— Штоит… Шейчас подоим, молочка попьем.

— Чья это?

— Абдуллы, — пояснил старик как бы для особо бестолковых, их тут много… Собственные.

И действительно, привстав, ты увидел поодаль отдыхающих животных. Коровы лежали меж могилок. Очертания их разной округлости и угловатости туш под зеленоватым лунным светом естественно переходили в контуры могильных холмиков. А подле так и не восстановленной стариками-общественниками часовни, зиявшей небрежной кладкой кирпичей, сгрудились овцы. Очевидно, это было встретившееся сегодня на пустыре разномастное и разношерстное стадо, истязавшееся чернявым зоофилом. Это, оказывается, был скот Абдуллы.

Кто такой Абдулла, в районе знал всякий. И поныне районная газета взахлеб и с придыханием пишет об успехах знатного овцевода, Героя Соцтруда.

Неожиданно неухоженным, по дневным впечатлениям и под лунным светом, показалась собственная живность чабана-героя. А сам Абдулла худобой не страдал, даже наоборот — ты его недавно видел. И был он улыбчивым и щедрым. Щедрым, потому что по весне, когда у местных колхозников на подворьях появлялись ягнята, он ездил и скупал молодняк. Хуторяне заламывали несусветные цены за своих ягнят. Абдулла, не переставая улыбаться, чесал плоский мраморный затылок, торговался без азарта, но цену давал за ягнят мизерную.

Злые языки окрест судачили, что у Героя Абдуллы потому в отчетах и значится по 120–130 ягнят от 100 овцематок. Но почему к абдулловской животине (загнанной за кладбищенскую изгородь, чтоб не разбрелась) пристроен старый зэк, ты с его объяснения не понял. То ли дедок у Героя батрачит, то ли оказался здесь случайно? Но то, что целый день геройскую скотину пас не он, а какой-то Хасан, было ясно. Впрочем, тебя это интересовало меньше всего. Даже то, что пастух Хасан пошел искать опять же какого-то Ахмета.

Ты и не напрягался в предположениях, чтобы понять, что искомый Ахмет — это орел из автобуса, которого выцепили стражи порядка и который затем под их началом трудился на добыче бензина. Да Бог с ними со всеми, в смысле, Аллах с ними, мягко говоря.

Ты про себя радовался бескровной развязке твоего приключения. Но определенно не хотелось после столь бурного дня ночь проводить на кладбище. Такой ночлег малоприятен сам по себе. К тому же что-то было во всем случившемся неправдоподобное, дешево-киношное, круто, но неубедительно придуманное. Такое впечатление, что руководит тобою, в отместку за твою прежнюю малособытийную и вялотекущую жизнь, какой-то злобствующий, недобросовестный кукловод. Ну просто мистика. Ты из предосторожности не стал поминать черта… И во всей этой истории была какая-то недосказанность.

Недосказанность же, но иного рода, пыталась прояснить и Ленка. Она осторожно и аккуратно выспрашивала у старика о его семье. Оказалось, бабку, которая якобы его периодически сдает в милицию, как он говорил после автобусного происшествия, дед просто выдумал. Нет у него бабки, даже такой сварливой. И обитает он сейчас у Абдуллы, вроде бы в работниках числится. Но сердобольный Герой Соцтруда не особо утруждает старика. Так, иногда приходится старому зэку за стадом присматривать.

А жил ли ветеран мест не столь отдаленных когда-нибудь на улице Полевой с Евдокией Ильиничной, осторожно поинтересовалась у дедка возможная его дочь. На этой улице в райцентре безвыездно проживала ее мать, Евдокия Ильинична, вечно временно неработающая торговка семечками.

— Ты што, ш меня допрошы шнимаешь, начальничек? — вдруг взъярился татуированный и беззубый «папаша» на Ленку. Та и отстала.

Старикан разгреб хворостинкой золу почти угасшего костерка, нырнул скользнувшей из фуфайки плетеобразной рукой в темноту.

— На разжижку, — пояснил он для чего-то, комкая извлеченные из тьмы какие-то листки. Бумага с готовностью вспыхнула, лизнула пламенем подброшенный сухой хворост и камыш. Занялся веселый огонь.

— Иди, корову подои, — по-отцовски скомандовал дед Ленке, извлекая из той же темноты трехлитровый баллон. Непроницаемая муть этой банки была видна даже при свете костерка.

Выяснилось: подоить втемную корову Ленка не сможет. Дедок дал стопку бумаги.

— Иди, пошвети, — сказал он тебе.

С дойкой и освещением у вас плохо получалось. Все же кое-как, наполовину, трехлитровый баллон наполнился.

Вы возвратились к костру. Еще обжигая пальцы и мастеря фитильки из бумаги, чтобы подсвечивать ночной доярке, ты обратил свое уставшее и притупленное внимание на листки. Теперь ты разглядел, что костер разжигался… выборными бюллетенями в местную думу. Во всех них, тебе попадавшихся, привередливые избиратели вычеркивали какую-то Абдулловну. Нетрудно было догадаться, что это дочь героя-чабана.

Тебе вспомнилась весенняя предвыборная кампания. Многочисленные родственники и соплеменники Абдуллы обходили каждый дом, агитируя за красавицу Айшат.

Ты не понимал, зачем в твоем сознании всплывают один за другим эпизоды, мало относящиеся к тебе. И нанизываются, нанизываются на хрупкий стебель сознания. Ну и что с того, что тогда на избирательном участке ты свой бюллетень отдал чернявым ребятам за две бутылки водки? Во-первых, ты не алкоголик, а малопьющий, и водка пошла на хозяйственные нужды. Во-вторых, тебе все равно, кого там выбрали в местную думу. Ты даже не интересовался. Но, кажется, не Айшат. А вообще-то она, Айшат, красивая женщина, и как о всякой красивой, о ней болтали всякое. За что суровые чернявые парни из абдуллаевских агитаторов обещали болтунам и болтушкам вырвать языки с пищеводом. А один из них выразился так: хоть и блядь, зато наша.

А вообще, бабы все одним миром мазаны, решил ты однажды для себя. Когда от некрасивой, в возрасте и добропорядочной учительницы подхватил триппер. С тех пор, поминая позор амбулаторного лечения, ты был неоправданно осторожен с женщинами.

Да и они, по правде, тебе особого внимания не уделяли. Вот разве такие, как толстуха Ленка, которая сейчас расплылась седалищем на каком-то холмике и торчала из темноты круглыми коленями. Она и дедок, держащий меж ног баллон с молоком, молчали о чем-то о своем, об общем. А ты хотел домой. И что, собственно, тебя держало? Ты без слов поднялся и пошел. Тебя никто не окликнул.

Безадресная, казалось бы, тропинка, едва проглядывавшая из травы, своей непроторенностью вела тебя прочь от кладбища. Если б у тебя был изощренный ум, к тому же не засоренный хаотичными нынешними событиями, ты бы усмотрел в этом что-то символичное. И кладбище при оглядке смотрелось скорее романтично, чем жутковато.

Ты подошел к старому мосту. Командно-административный шлагбаум, недавно появившийся здесь вместе с железобетонными блоками, преграждал тебе путь. Ты, потоптавшись в нерешительности, нырнул под него. Только тополек на обочине, прогнувшись в подобострастной вытяжке, стоял перед тобой адъютантом. А рядом — белая березка, жертва поэтических домогательств, инородная здесь и уже с поредевшей кроной.

Впереди тускло светились огни райцентра, зримо агитируя за продолжение электрификации. Легкий ветерок с химическим акцентом дул со стороны асфальтового заводишки. Позади послышался разнобой торопливых шагов. Ты обернулся. На фоне аллегорического перелеска торчал указательным пальцем уже поднятый шлагбаум. Слегка покачиваясь, он указывал на фундаменталистский месяц. Посреди дороги семенили два знакомых силуэта. Тебя догоняли толстушка и старый зэк. Ты предусмотрительно прибавил шагу, но вскоре родственная пара тебя настигла, тяжело и асинхронно дыша.

— Вы? — как бы удивился ты своим вечным, казалось, попутчикам теперь.

— Угу… — ответил с вдохновением татуированный дедок.

— А как же коровы и Абдулла?

— А… — неопределенно махнул тот рукой, а потом конкретно и нецензурно высказал свое отношение к скотоводству и скоту вообще.

Который день ты еженедельно ездишь по скучной дороге, пыльной летом и непролазной осенью. Грязножелтый безродный автобус трясет тебя сейчас к райцентру из твоего патриархального захолустья.

Сейчас с напарником вы подвизались ремонтировать полуразрушенную часовенку на местном кладбище. Коровы теперь там не блуждают — заборную сетку снова натянули, ворота староста церковный закрывает. Он же и с вами обещал расплатиться за работу. Правда, твердит, что вы делаете богоугодное дело, мол, грех за это деньги брать. Но что-то все же наскребет.

В автобусе — несколько человек. Однообразно толстая пассажирка, теребя местную газету, по-ликбезовски водит по строчкам телепрограммы порицательным пальцем. Аморально облупленный маникюр и мокрые шевелящиеся губы. Она ногтем отмечает в программе «Окна» и еще что-то мыльное на другом канале.

На каком-то безымянном повороте автобус останавливается, выпуская из своего раскаленного чрева взопревшую толстую пассажирку. Забытый «Степной вестник» жестко шелестит от врывающихся порывов ветра. Со скуки ты берешь местную газету.

С некоторых пор ты стал читать детективы, а в газетах — рубрику «Происшествия».

«…Задержана группа расхитителей, орудовавшая на бензопроводе. Один из задержанных оказался в форме сотрудника милиции. Ведется следствие».

Тебе вспомнился милиционер-наступатель в желтых ботинках, простреленный бензопровод и прочий антураж.

«…Сгорело домовладение Абдуллы X. на ул. Восточной хутора Ближнего. Пожар произошел от осветительной ракеты, попавшей в хозпостройки со стороны проходившей мимо войсковой колонны. Нанесен значительный материальной ущерб».

Напраслину возводят на солдатиков, возвращающихся с недалекой войны, подумал ты со знанием дела. Но зато не будут искать поджигателя. Колонна прошла — и концы в воду.

Автобус умеренно трясся по гравийке. Неторопливый и уставший, он удачно миновал то злополучное место, где недавно случилась авария. Лицо твое исказилось мимолетной гримасой.

Тебе пришлось недавно встретить на улице райцентра Ленку. Тебе показалось, что ее старенькое платье еще больше переполняют выпирающие женские формы. А саму Ленку еще больше переполняли заботы — о больном сынишке.

Встрече она обрадовалась и смутилась одновременно. Начала торопливо рассказывать, как ищет деньги для поездки в Москву к профессорам. Лошадиные коронки она удачно сдала частнику-стоматологу. Но этого на лечение все равно не хватает. Вот собирается обратиться через местную газету за помощью на лечение сына.

— Слушай, а что тот старик? Помнишь, утопленник болотный? — вспомнил ты совсем некстати про плюгавого ветераны зоны.

— А что? — вдруг смутилась Ленка, потом нарочито буднично сообщила: — Да прибился ко мне, куда ж ему податься. За хозяйством присматривает. — Потом добавила, как бы оправдываясь: — Коля мой знает, ты не думай…

И снова перевела разговор на поиски благотворительной помощи.

Тебе стало скучно и неловко, что ты не можешь помочь мамаше-бедолаге.

Но твердо решил, как только староста с тобой расплатится за ремонт часовенки, ты переведешь какие-то деньги ей на счет. Надо следить за местной газетой.