Император Пограничья 21

Глава 7

Первым среагировало тело метаморфа.

Не разум. Тело.

Двадцать лет партизанской войны вбили в мышцы один жёсткий рефлекс: если что-то движется сзади, двигайся сам и чертовский прытко. Данила не успел толком осознать угрозу, а уже уходил вбок, и костяные пластины начали нарастать на плечах и предплечьях раньше, чем в голове оформилась мысль о том, что происходит. Инстинкт выживания был быстрее сознания — именно этим он и отличался от него, именно поэтому Рогволодов был до сих пор жив, а не сложил дважды голову в совсем других переделках.

Водяное копьё прошло в паре сантиметров от центра спины и всё же нашло его.

Рука исчезла выше локтя. В первую секунду даже не было боли. Просто раздался оглушительный хруст, и вдруг её не стало. Данила с каким-то отстранённым удивлением увидел, как собственная конечность описывает дугу в воздухе и с мягким звуком бьётся о металл распределительного щита. Потом пришла боль — острая, пробирающая, дерущая от плеча до того места, которого больше не существовало. На секунду перед глазами потемнело. Метаморфизм рефлекторно начал зажимать сосуды, подтягивать мышечную ткань к обрубку, но времени заниматься культёй не было ни мгновения.

Корсак уже поднимал кисть для второго заклинания.

Данила прыгнул вперёд и вниз. Припав всем телом к земле, точно пантера, он пропустил над головой второе копьё, что ударило туда, где он только что стоял, и взорвалось о решётчатый настил, вырывая из него целые куски металла.

Ноги согнулись в коленях, принимая вес тела, мышцы сжались до предела, и в следующий миг Рогволодов распрямился резким толчком, швырнув себя вверх. Взлетев к потолку, он на короткий миг упёрся подошвами в бетон над головой, снова согнулся, накапливая усилие, как пружина под нагрузкой. Корсак уже разворачивался, формируя третий снаряд. Метаморф не дал ему закончить. Выпрямившись резким взрывным толчком, он метнул себя вниз и вперёд, прямо в гидроманта, сжавшись и выставив правое плечо с нарощенной до твёрдости пластины костяной бронёй.

Барьер у Яна стоял — плотный, хорошо сплетённый, уровня Магистра. За счёт скорости и массы Рогволодов пробил его когтями. Не магией, именно когтями метаморфа, которые нарастали в длину на ходу и к моменту удара могли дать фору лезвиям косы. Оба они влетели в батарею генераторов с такой силой, что кожух одной из машин смялся. Болты сорвало с креплений. По полу покатились какие-то детали. Грохот разнёсся по всей секции.

Данила оказался сверху.

Корсак попытался что-то сформировать свободной рукой — водяная взвесь уже начала собираться в сферу. Данила перехватил запястье раньше, чем заклинание успело завершиться, рванул на себя и вывернул. Хруст. Короткий вскрик. Гидромант дёрнулся, пытаясь откатиться в сторону. Кровь из культи хлестала на пол, мешала держать захват, но Рогволодов навалился на противника, прижимая к полу всем весом, а вторая рука Яна уже шла вверх, снова творя магию. Данила перехватил её, и с недюжинной силой вогнал чужой локоть в решётчатый настил. Лязг металла и хруст кости слились в один звук.

Оба перелома были открытыми: белые обломки костей прорвали кожу на запястье и локте, и гидромант наконец перестал дёргаться, только хрипло дышал и смотрел в потолок с видом человека, которого только что вышибло из реальности. Направить заклинание с такими руками не смог бы уже никто.

— Что вы делаете⁈ — крикнул Грабовский стоящий в полудюжине метров от них, глаза у него были по пятаку. — Что происходит⁈

— Он только что пытался меня убить, — произнёс Данила сквозь зубы.

— Это неправда! — закричал Корсак снизу. — Он сам кинулся на меня. Взбесился!

— Серьёзно?.. — процедил Данила и провёл когтём по щеке гидроманта медленно, от скулы до подбородка, оставляя красную борозду, которая сразу начала набухать кровью. — Попробуй ещё раз.

Корсак замолчал. В секции установилась тишина, если не считать ровного гудения генераторов и хриплого дыхания в дальнем углу — один из последних рыцарей всё ещё агонизировал. Данила краем сознания отметил, что Грабовскому нужно того прикончить, но сейчас было не до этого.

— Кто тебя послал⁈

— Никто! — отчаянно настаивал Корсак, но голос уже подрагивал — слишком сильная боль проносилась по его телу, слишком мало пространства оставалось для манёвра.

— Ты двадцать лет жил в Полоцке, в двух шагах от меня, — ровно произнёс метаморф. — Должен знать, что я слышу ложь раньше, чем она слетает с языка. Последний раз повторяю: кто послал? Соврёшь ещё раз, я вскрою тебе глотку от уха до уха.

Грабовский за спиной не двигался. Молодой фитомант смотрел на Корсака так, словно увидел перед собой совершенно незнакомого человека.

— Казимир Адамович, — тихо произнёс гидромант. — Он приказал, если представится случай…

— Убрать меня без шума, — закончил за него Данила.

Корсак опустил голову и больше не возражал.

Данила встал и занялся культёй. Метаморфизм частично справлялся с кровотечением. Рука была потеряна окончательно — Рогволодов зафиксировал это как данность и отложил на потом. Голова работала чётко, несмотря на боль.

Казимир Адамович, князь Полоцкий — человек, который позволял Рогволодовым жить у себя во дворце. Предоставлял кров, политическое прикрытие, место за столом на советах Рады. Именно он прислал гидроманта с приказом убрать Данилу, «если представится случай».

Арифметика была несложной, и метаморф мог бы додуматься до неё раньше, если бы думал о Казимире как о противнике. Полвека Рогволодовы жили в Полоцке, и всё это время князь по факту определял, какой вес Данила имеет в коалиции. Пока Бастион принадлежал Ордену, Данила оставался удобным активом: легитимная фигура, оправдывающая войну с Орденом, надёжный аргумент для Рады в пользу полоцкого первенства. Освобождённый Минск с Бастионом, с производственными мощностями и промышленной базой превратится в экономический центр всей Белой Руси лет за пять, не дольше. А сам Данила вернётся туда героем и законным князем — и семь голосов в Раде никогда больше не будут теми же самыми. Сильный Минский князь изменит расклад необратимо, и Казимир перестанет быть тем, кто приютил последнего потомка Чародея, превратившись в того, кто живёт в тени усилившегося соседа. Престарелый князь прекрасно это понимал.

Вот почему на совете он так настаивал, чтобы первым войти в освобождённый Минск. Данила тогда счёл это тщеславием. Первым войти, значит первым закрепиться, первым расставить своих людей и взять под контроль то, чем потом будет труднее управлять. Ликвидировать Данилу до того, как тот станет полноправным хозяином в собственном городе, было логичным продолжением всё той же стратегии. Хорошим же актёром был Казимир, просто, сука, великолепным. Публично горевал о предательстве гродненского князя. Говорил с правильной интонацией, подбирал нужные слова. Поднимал практические вопросы на совете, выглядел щепетильным союзником, привыкшим перепроверять всё дважды, никого не насторожив.

Грабовский осторожно приблизился сбоку. Молодой фитомант смотрел на Корсака и молчал.

— Это правда? — произнёс он наконец, ни к кому конкретно не обращаясь. — Казимир Адамович действительно…

— Дело ясное, — коротко и зло отозвался Данила. — После битвы разберёмся.

Больше вслух он не сказал ничего.

Взгляд его вернулся к распределительному щиту — рунная панель горела ровно, генераторы гудели на штатной ноте, подключения никто не трогал. Секция держалась, как и хотел Прохор. Это было главным.

— Свяжи его, — сказал он Грабовскому, кивнув на гидроманта. — После победы пригодится живым.

Молодой маг кивнул. Корни из щелей между плитами обвили Яна за лодыжки и предплечья — осторожно, не стягивая сломанных костей сильнее необходимого. Корсак застонал и откинул голову назад, глядя в потолок и еле слышно чертыхаясь.

Злость сидела под рёбрами метаморфа молчаливая и плотная.

Свои. Снова свои… Орден за стенами, ливонцы надвигаются с севера, и в этот самый час, когда дело шло наконец к завершению бесконечной войны, удар прилетел оттуда, откуда его не ждёшь. Он вспомнил, как гродненский князь полвека назад предал его двоюродного деда Всеслава — из зависти, страха и расчёта, что обескровленным Минском можно будет проще управлять. Тогда, как и сейчас, за тридцать сребреников Чародея продал человек, которому тот доверял. Сейчас предал Казимир Адамович, которого Данила считал близким другом и мудрым союзником. Повторялось что-то одно и то же, из поколения в поколение: бить своих в спину именно тогда, когда те заняты врагом впереди.

Данила загнал злость поглубже. Разбираться с этим придётся потом. Вначале надо выиграть битву.

Перекрытую слоем естественной брони культю он прижал к боку, убедился, что костяная защита держит, и встал лицом ко входу в генераторную. Боевая трансформация перестроилась под новые условия — несимметрично, неудобно, но можно работать. За двадцать лет он научился воевать с тем, что есть.

Снаружи доносились далёкие звуки боя. Генераторы гудели ровно. Вдалеке грохотали орудийные башенки. Коридор оставался пуст.

Данила скосил взгляд на Грабовского.

— Стоим здесь и никого не пускаем — ни орденских, ни полоцких.

Доклады шли без остановки, один за другим, и Дитрих слушал их с тем же выражением лица, с каким мог бы слушать доклад о состоянии складских запасов. Центральный зал гудел: машины, поднятые из полувекового небытия, работали, и этот гул наполнял пространство, прежде знавшее только молитвы и лязг сабатонов по камню. Индикаторные пластины на консолях мигали в сложных ритмах. Бирман стоял у центрального пульта, успевая одновременно контролировать показания трёх приборов и выслушивать доклады техников, перекрикивавших шум агрегатов.

Через тепловое зрение маршал видел Бастион насквозь. Тепловые сигнатуры двигались по коридорам и залам, и большинство из них были его людьми — тела рыцари, удерживавшие позиции под давлением, которое с каждой минутой становилось всё сильнее. Остальные сигнатуры двигались иначе: быстро, нестандартными маршрутами, прорываясь сквозь заслоны там, где представители Ордена уже не могли удержать оборону.

— Третий коридор восточного крыла не удержим, — сообщил Зиглер по амулету связи. Голос у него был ровным — комтур умел докладывать плохие новости без истерики. — Два Мастера выбыли, Хольц отвёл остаток к запасной позиции.

— Принято.

— Юго-восточный узел по-прежнему не восстановлен. — Это уже был Бирман, обернувшийся от консоли с видом человека, которому неловко произносить очевидное. — Соседние контуры не компенсируют разрыв, маршал. Брешь открыта на полную.

— Вижу.

Фон Ланцберг видел это и без докладов. Тепловое зрение давало ему нечто недоступное обычному наблюдателю: рунный контур Бастиона читался как живая карта, где энергетические потоки обозначали не только стены и башенки, но и направление давления на них. Там, где узловые точки были выбиты, контур рассыпался в цветные разводы, теряя связность. Инженеры пытались перебросить нагрузку через смежные секции, однако смежные секции сами работали на пределе, вовсю поглощая огонь с внешнего периметра.

Силовой баланс изменился необратимо, и всё, что сейчас происходило в восточном крыле, было прямым следствием этого изменения.

Дитрих прошёл к западной стене зала, где висела сводная схема Бастиона, и остановился перед ней. Тепловые метки двигались непрерывно, нанесённые на схему через трансляционный артефакт. Несколько из них перемещались с той характерной целеустремлённостью, которая отличает человека, знающего, куда он идёт, от человека, реагирующего на обстоятельства. Одна метка шла отдельно от остальных, прямо к командному корпусу, по кратчайшей траектории, не замедляясь на встреченных постах.

По мнению маршала только у одного человека во вражеской армии могло хватить решимости заявиться во вражеский штаб без охраны.

Князь Платонов.

Фон Ланцберг смотрел на эту метку несколько секунд, взвешивая то, что уже знал, и то, что только сейчас окончательно сложилось в ясную картину. Архимагистр, попавший внутрь периметра, означал не осложнение, а финал. Среди магов, оставшихся в Бастионе, не нашлось бы никого, способного совладать с тем, кто пережил бой с Конрадом. Платонов дойдёт до командного корпуса, доберётся до распределителя, доберётся до любой точки, до которой захочет добраться. Вопрос был только в том, сколько времени займёт этот маршрут.

Дитрих четыре года готовил Бастион к разительным переменам. Десятки человек, официально мёртвых, годами работали в подвалах с технологиями, с которыми орденская доктрина запрещала иметь дело. Производственные мощности готовились к перезапуску не один месяц. Всё это должно было стать фундаментом нового Ордена — не храма фанатиков с мечами, а реальной силы, способной говорить с Бастионами на равных. Дитрих ждал, терпел и делал всё правильно.

Платонов разрушил всё это за несколько дней.

Маршал оторвал взгляд от схемы и посмотрел на Бирмана, стоявшего у центральной консоли с видом человека, заранее знающего, что ему не понравится услышанный приказ.

— Отойди.

Бирман отступил в сторону без вопросов.

Маршал встал к пульту и положил руку на рунную панель управления энергетическим контуром. Пальцы привычно нашли нужные позиции — годы работы с техническими инструкциями и долгие беседы с инженерами Бастиона не прошли зря. Дитрих знал этот пульт так же хорошо, как свой меч. Система управления Бастиона имела многоуровневую защиту от несанкционированного вмешательства, однако командующий гарнизоном располагал доступом высшего уровня — тем самым, который позволял делать с крепостью всё что угодно. Создатели системы исходили из того, что хозяин Бастиона не захочет уничтожить собственную крепость, но сама такая возможность технически существовала.

На панели загорелись последовательные индикаторы.

— Маршал?.. — настороженно произнёс Зиглер за его спиной.

Дитрих уже знал, что скажет. Что-то нейтральное. Что личный состав может отойти в западное крыло. Что их дальнейшее присутствие в зале управления нецелесообразно. Что-нибудь такое, звучащее как приказ о передислокации, а не как то, чем являлось на самом деле. Он мог сделать так, чтобы люди вышли из зала с ощущением важного поручения, а не приговора, и поняли бы правду уже потом, когда менять что-либо будет поздно. Формулировка уже выстраивалась в его голове. Зиглер, Гольшанский, Бирман — никто из них не заподозрил бы обмана раньше, чем счёт пошёл бы на секунды.

Он остановился.

Потому что понял, что не хочет этого делать.

Не из сентиментальности. Зиглер и Гольшанский поддерживали его, когда это было опасно, и шли за ним, не задавая лишних вопросов. Они заслуживали знать правду. Не потому что знание как-то им поможет, это не так — они просто не успеют убежать, а потому что человек вправе встретить свой финал с открытыми глазами, а не с завязанными.

— Бастион падёт, — произнёс маршал, не оборачиваясь. — Платонов уже внутри. Никто из наших его не остановит, — пауза была короткой, достаточной, чтобы слова улеглись. — Если он дойдёт до сюда, Бастион достанется ему. Если не ему, так белорусам. Если же ливонцы завтра увидят открытые ворота, Минск получит фон Рохлиц. Ни один из этих исходов меня не устраивает. Бастион не достанется никому.

Зиглер долго молчал. Потом, негромко отозвался:

— Понял. Пойду тогда проведаю старого друга.

Комтур четвёртого капитула хлопнул фон Ланцберга по плечу и направился на выход, безмятежный, будто ему не сообщили, что всему Ордену вскоре суждено погибнуть.

Гольшанский не сказал ничего. Стоял с мёртвым лицом человека, переваривающего то, что невозможно быстро переварить.

Реакция инженеров была совершенно иной. Один из них, молодой парень, с въевшейся в ладони смазкой и выражением лица человека, который провёл годы в подвале, разрабатывая то, за что снаружи могли повесить, обернулся к Бирману. Что-то спросил вполголоса. Тот ответил тихо.

— Вы не можете так поступить! — выкрикнул блондин, и голос у него сорвался на полуслове. — Мы работали на вас! Мы вам доверяли! Вы обещали, что всё будет иначе, что мы построим что-то, а не… Вы не можете просто!..

Он не договорил. Поток слов иссяк раньше, чем закончилась ярость, и тогда он просто развернулся и побежал к выходу. Не оглядываясь, ударившись плечом о дверной косяк.

Дитрих его не остановил.

Генераторы внизу отозвались изменением тона: гул стал выше, набирая обороты, которые никто из создателей никогда не закладывал в рабочий режим.

Конрад фон Штауфен верил в этот город — не как в технологию, а как в символ. Верил в то, что запечатанные цеха таят что-то скверное, опасное и требующее изоляции. Он ошибался в этом так же последовательно, как ошибался во всём остальном, что касалось машин и их производства. Дитрих никогда и не разделял его убеждений, однако эту цельность искренне уважал: старик был неудобен именно потому, что никогда не врал ни себе, ни другим. Гранд-командор заслуживал иной смерти — достойнее той, что его настигла.

Перегрузка добралась до первой критической точки, и потолок над головой несильно вздрогнул. Где-то в глубине здания что-то лопнуло с коротким металлическим треском.

Может, с того света Конрад и простит его за то, что ученик перечеркнул всё, чему учитель посвятил жизнь. Может, взрыв хотя бы отчасти искупит поступок Дитриха: Бастион не достанется никому, и то, что Гранд-командор защищал до последнего вздоха, не послужит его врагам. Быть может, в этой симметрии скрывалось что-то, чему старик нашёл бы богословское объяснение.

Дитрих богословием не занимался. Таймер мерно отсчитывал секунды.

Дверь за спиной закрылась, и здание в тот же момент колыхнулось.

Дрожь шла снизу, из-под бетонного пола, из самих костей фундамента: долгая, низкочастотная, едва различимая ступнями. Словно что-то огромное набирало силу в глубине, перекачивая энергию с уровня на уровень. Я шагнул вперёд и почувствовал, как пол отвечает ногам лёгким жаром, таким, которому просто некуда выйти. Стены командного корпуса были насыщены металлом: арматура в бетонных плитах, трубы за облицовкой, кабель-каналы, балки перекрытий. Всё это я ощущал так же постоянно и привычно, как обычный человек ощущает ткань на коже — без усилий, всегда. И всё это стремительно нагревалось.

Процесс шёл не снаружи. Он шёл из генераторных блоков под землёй и сети проводников, разветвлявшихся вверх до самой крыши. Металл не просто грелся — он запасал. Напряжение нарастало слой за слоем, как давление в котле, куда продолжают нагнетать пар, не открывая клапана. Я не был технологом и не мог назвать точное название того, что происходит с энергоконтуром. Однако я чувствовал это каждым нервом: то, что сейчас копилось в металле Бастиона, должно было куда-то выйти. Рано или поздно. И когда выйдет, управлять этим уже никто не сможет. Даже я.

Дитрих что-то, чёрт возьми, сделал, и его следовало остановить.

Я развернулся и пошёл быстрее, затем перешёл на бег. Широкие коридоры командного корпуса, явно рассчитанные на нужды военного штаба, мелькали мимо. Скрываться больше не было смысла. Резерв после дракона, щита, уличных боёв и подземного перемещения изрядно просел, однако запас ещё оставался. Достаточный для того, чтобы провести этот разговор, но недостаточный для того, чтобы позволить себе ошибиться.

Внутреннее чувство вело меня вверх: энергетический узел, откуда расходились главные контуры, располагался этажом выше. Я не знал плана здания, но это не имело значения — тепловые сигнатуры металла сами указывали путь, как нить в лабиринте.

Главный зал нашёлся за третьей дверью в конце широкого пролёта. Я толкнул дверь и остановился на пороге.

Дитрих фон Ланцберг стоял спиной ко мне у длинной технической панели вдоль дальней стены. Доспеха на нём не было — белая рубашка, тёмные брюки, никакого оружия на виду. Пальцы лежали на панели, не двигаясь: он уже нажал всё, что ему нужно было. Зал за его спиной был достаточно просторный — рядами шли операторские пульты, с потолка свисали вентиляционные воздуховоды, по стенам тянулись трубы и кабели в металлической оплётке. Всё это я ощущал одновременно, как единое поле, и оно продолжало накапливать жар.

Маршал не обернулся.

Я не торопил его. Вместо этого открыл внутреннее зрение, которое видит не температуру, а магические потоки, и посмотрел на то, что происходит с энергоконтуром.

Картина была, мягко говоря, нехорошей.

Энергия шла по контурам в одном направлении: вниз и внутрь, к точкам концентрации, которые я инстинктивно расценил как накопители. Потоки нарастали, узлы насыщались. Это не была работа оборудования в штатном режиме. Мне не нужно было быть потомственным инженером, чтобы понять разницу между плановой нагрузкой и перегрузкой. Там, внизу, накопители заряжались сверх расчётной ёмкости. Когда они достигнут предела, разряд пойдёт не через управляемые каналы, а через всё, что окажется рядом: стены, перекрытия, оборудование — через весь Бастион разом. И на его месте останется оплавленный кратер.

— Ты это видишь, — сухо произнёс Дитрих.

— Вижу, — подтвердил я.

Он обернулся. Его лицо сохраняло спокойствие. Ту тихую сосредоточенность, которая бывает у людей, уже принявших решение и не имеющих нужды его пересматривать. Тёмно-русые волосы он носил чуть длиннее орденского стандарта, а карие глаза смотрели без вызова или гнева.

— Процесс запущен, — сообщил маршал ровно. — Ни я, ни ты его уже не остановим. Очень скоро всё закончится.

Пауза между нами была короткой и плотной. Я оценивал зал, расстояние, оборудование. Он, судя по взгляду, делал то же самое.

— Бастион не достанется никому, — добавил Дитрих, и в голосе что-то сместилось, как будто эти слова стоили ему усилия. — Скажи мне одно. Как ты узнал об уязвимости юго-восточного сектора?

— Филипп Македонский говорил, — ответил я, — что осёл, гружённый золотом, возьмёт любую крепость.

Что-то в его лице дрогнуло — едва заметно, как трещина в камне, которую видишь только если знаешь, куда смотреть.

— Наведи порядок в собственном доме. Тогда такие вопросы не будут возникать, — добавил я.

Дитрих помолчал секунду.

— Я мог предусмотреть почти всё, — произнёс он наконец, без горечи, почти бесцветно, — кроме человеческого фактора. Какой бы ты ни был стратег — одна пешка ломает всю партию.

Вместо дальнейшей беседы я шагнул вперёд, и маршал ударил первым.

Плазменное лезвие появилось из воздуха у его правой ладони, тонкое, ярко-белое, с дрожащим свечением по краям, и пришло ко мне не прямым выпадом, а по косой, метя в запястье. Я отвёл Фимбулвинтер: ледяное серебро встретило плазму с шипением, холод и жар столкнулись на уровне рукояти, и в то же мгновение я почувствовал, как сталь клинка начинает раскаляться в пальцах. От рукояти и до самого кончика лезвия. Причём происходило это изнутри, словно Дитрих нагревал металл направленным потоком.

Я активировал Живую броню, и почувствовал, как кожа затвердевает слой за слоем: сначала титан, меняющий ощущение воздуха на тусклый металлический привкус, затем поверх него обсидиан, принимающий тепло без проводника. Жар в рукояти перестал иметь значение: ладони теперь ощущали температуру так же, как стена ощущает гвоздь.

Дитрих отступил на два шага, открывая дистанцию, и выбросил второе лезвие — в корпус, ниже рёбер.

Я не стал отражать. Шагнув внутрь удара и разворачиваясь боком, дал лезвию пройти по касательной вдоль брони и ответил выпадом — коротко, без замаха. Маршал среагировал быстро, уже уходя с траектории, быстро сорвал с пояса один из небольших предметов. Я засёк движение: в пальцах у него засело что-то гладкое и плотное, но явно не стальное.

Он бросил это под ноги между нами.

Вспышка возникла без звука и огня — резкая, химическая, белая, как сварочная дуга. Она не слепила, а била по нервам: на долю секунды всё внутреннее зрение схлопнулось, магическое ощущение металла в зале смазалось в единое беспорядочное гудение, и я потерял пространственную карту помещения. Не зрение — восприятие. То самое, на которое я привык полагаться в бою наравне с глазами.

Дитрих воспользовался моей секундной заминкой. Первый удар я поймал рефлекторно — плазменное лезвие пришло справа, туда, где маршал и должен был стоять, и рука сама подставила Фимбулвинтер поперёк траектории. Второй удар он нанёс немедленно, без паузы, целя в горло: точно, коротко, без лишних движений. Обсидиановый слой брони принял его на шею и на долю секунды вспыхнул белым. Живая броня среагировала сама — из плеча в сторону удара вырос короткий шип, острый и тонкий, как скальпель, ударивший Дитриха в предплечье. Маршал успел отдёрнуть руку с нечеловеческой быстротой: шип распорол рукав до локтя, царапнув её самым краем.

Противник отскочил на четыре метра, к торцу ближайшего пульта, с новым лезвием в руке — и на этот раз внутреннее зрение уже возвращалось, карта зала восстанавливалась контур за контуром.

Занятная вещица. Какая-то алхимическая граната, разработанная, судя по всему, против металломантов — или просто против магов, чьё восприятие завязано на поля и потоки. Я взял это на заметку.

Зал был полон металла. Я чувствовал каждый сантиметр: трубы в стенах, стальные рёбра пультов, болтовые соединения перекрытий, кабельные короба. В другой ситуации это был бы не зал, а арсенал, из которого можно лепить что угодно. Сейчас я не мог позволить себе этого: оборудование на пультах работало, контуры были под нагрузкой, и если я начну разносить инфраструктуру, счётчик до взрыва может ускориться.

Мы работали в ближнем бою — маршал со своими лезвиями, я со сталью Фимбулвинтера и кулаками, окованными обсидиановой бронёй. Дитрих был быстр и точен. В открытом поле разница в резерве между нами была бы решающей, здесь же его компактные, хирургические удары компенсировали её: он не давал мне поглотить удар и ответить в полную силу, потому что в полную силу я не мог — должен был думать о том, что находилось за его спиной.

— Я не фанатик, Платонов, — произнёс он, уходя под очередной удар вправо, и голос у него был ровный, однако в нём присутствовал надлом, которого не было в начале. — Ты пришёл сюда с убеждением, что перед тобой орденский догматик, который молится днём и ночью о запрете технологий.

— Я пришёл сюда, чтобы остановить взрыв, — ответил я, перехватывая лезвие на обсидиан запястья. — Твою биографию обсудим после.

— К биографии незачем будет возвращаться, если ты не выслушаешь меня сейчас.

Он сделал шаг назад, и я тоже остановился — не потому что он попросил, а потому что почувствовал: это не манёвр. Что-то прорвалось в его интонации, что-то, что он привык держать внутри, а сейчас не видел в том нужды.

— Четыре года, — сказал Дитрих, и горечь в его голосе была настоящей, без фальши. — Четыре года я готовил этот Бастион к жизни. Не к обороне, не к доктрине — к жизни. Там, внизу, за запечатанными воротами, выживало шестьдесят восемь человек, которые числятся мёртвыми в орденских реестрах. Инженеры, механики, техники, знающие это оборудование до последнего болта — и всех их я прятал здесь всё это время.

Я слушал. Обмен ударами на секунду прекратился сам собой.

— Орден уничтожал всё, что они умели. Сжигал чертежи, изгонял мастеров, казнил тех, кто возвращался. Конрад верил в это искренне, и именно поэтому он был опасен: убеждённый человек не считает нужным проверять свои убеждения. Я видел, куда он ведёт нас. Видел это за десять лет до того, как взял маршальский жезл. Всё, что я делал, я делал ради будущего, где магия и технологии работают вместе, а не уничтожают друг друга.

Картина складывалась сама собой. Вот как именно произошла активация Бастиона — не случайный бунт фракции, а многолетняя игра одного человека, знавшего, к чему готовится. Запрятанные инженеры, параллельная структура под носом у фон Штауфена, генераторы, ждавшие своего часа. Ради того, чтобы вместо казармы и храма в центре Белой Руси однажды встала работающая промышленная база. Это была дерзость такого масштаба, что невольно вызывала что-то похожее на уважение.

— И теперь ты сам взорвёшь всё это, — бросил я.

— Потому что оно не должно достаться врагам. Ни тебе, ни белорусам, ни ливонским закостеневшим дворянам, — жёстко ответил маршал, и голос его снова стал ровным. — Фон Штернберг уже перешёл Да́угаву. Я выбирал между «никому» и «им», и ты сделал выбор за меня.

Пауза кончилась раньше, чем я успел ответить: Дитрих снова пошёл вперёд, и мы разменяли три быстрых удара. Он целился в суставы и горло, я прикрывал корпусом оборудование за спиной, принимая удары на броню. Интенсивность была уже другой — маршал больше не пытался меня убить, а я не пытался его вывести из строя, чтобы заставить отключить таймер. Если это вообще возможно.

Мы оба что-то взвешивали, продолжая биться.

Я мог бы попробовать Императорскую волю. Однако чувствовал, что его решимость не дрогнет. Такие вещи я научился различать давно и уверенно. В своё время мне не удалось подчинить Афанасия Уварова, Герасима Строганова и близнецов-берсерков из Гильдии Целителей. Кроме того, и это было труднее всего признать, я уже беседовал с маршалом, стоящим на гребне Бастиона, и тогда отметил про себя одну фразу, которая засела у меня в голове: «сила Ордена в его людях». Не в вере, не в доктрине, не в технологиях и магии, а в людях. В этом наши взгляды совпадали полностью. Дитрих фон Ланцберг был человеком, которого нельзя сломить, только убедить. Я это понял ещё тогда. И таких людей я не привык хоронить без необходимости.

— Тогда слушай сюда, — произнёс я, отбив лезвие предплечьем и оттолкнув маршала на шаг назад. — Я строю армию. Не орден, не дружину — армию из людей, которых ни один аристократ не взял бы к себе на службу. Простолюдины, безродные маги, артиллеристы из Пограничья. Я видел, что творят технологии на поле боя. Закрывать на это глаза я не намерен.

Дитрих слушал. Лезвие в его руке не гасло, однако и не двигалось вперёд.

— Угроза, с которой мы, люди, а не русские, белорусы и ливонцы, столкнулись, не спрашивает, кто из какого ордена и какой устав соблюдает. Бездушные приходят туда, где есть жизнь. Им плевать на гербы и флаги. То, что происходит здесь, это не белорусская проблема и не ливонская. Мне интересно одно: умеет ли человек делать своё дело и хочет ли бороться с общим врагом.

Я сделал шаг к нему, не атакуя, просто чтобы он смотрел мне в лицо.

— Ты строил организацию, где магия и технологии могли бы работать сообща. Мешал тебе в этом один человек. Его больше нет. А у меня нет ни доктрины, ни устава, который запрещает инженерам трудиться и развиваться. Зато есть много земли, где никто не тронет твоих людей, боеспособная армия, которой нужны именно такие отважные бойцы. То, что ты строил четыре года, не обязано умереть вместе с тобой. Ведь единственный, кто выиграет от того, что мы здесь убьём друг друга, это Бздыхи. Понимаешь ты это, дубина, или нет⁈ — под конец мой голос поднялся, и в него прорвались нежелательные эмоции.

Где-то под полом гудели накопители, набирая заряд. Счётчик шёл. И ни один из нас пока не сделал того, что нужно было сделать.