Император Пограничья 21

Глава 12

Я проснулся от тишины.

Это было странное ощущение. Последние недели меня будили то перекличка часовых, то стрельба на лодках, то хриплый голос дежурного офицера, то вой ветра в щелях полевого шатра. А здесь за окном негромко шелестел октябрьский дождь, и больше ничего. Сквозь неплотно задёрнутые шторы в спальню княжеского особняка просачивался серый рассвет, высвечивая знакомые контуры: платяной шкаф тёмного дерева у стены, письменный стол с аккуратной стопкой бумаг, кресло, на спинке которого висела блузка Ярославы.

Я повернул голову. Она спала, свернувшись на боку, лицом ко мне. Медно-рыжие волосы рассыпались по подушке, шрам через левую бровь выделялся тонкой белой полоской на загорелой коже. Дыхание ровное, губы чуть приоткрыты. Бешеная Волчица, наводившая ужас на врагов, сейчас выглядела мирно и совершенно беззащитно.

Я закрыл глаза и потянулся Воинской связью. Дар белорусского святилища откликнулся мгновенно, разворачиваясь внутри, подобно веерной антенне. Угрюм ощущался первым: привычная, устойчивая пульсация гарнизона, спокойная и размеренная, как сердцебиение здорового человека. Бойцы на стенах, патрули в предместьях, часовые у ворот. Я скользнул дальше. Владимир отозвался плотным, деловитым гулом. Муром, Ярославль, Кострома, Гаврилов Посад, каждый город давал свой оттенок: рабочее напряжение, сонная предутренняя вялость, ровная дисциплина. Ни всплесков тревоги, ни резких перемен. Шесть территорий под моей рукой, и все шесть спокойны.

Ощущение было непривычным, но уже естественным, вроде умения пошевелить пальцами. Месяц назад я ещё не мог отличить один гарнизон от другого; теперь каждый из них обладал собственным характером, который я считывал без усилия.

Я лежал пару минут, глядя в потолок и слушая дождь. После недель белорусской кампании эта тишина ощущалась почти физически. Не мёртвая тишина поля боя, засыпанного телами, а живая, мирная, наполненная мелкими звуками обычной жизни: скрипнула половица где-то этажом ниже, за окном прошуршали шаги часового, на кухне звякнула посуда в руках поварихи.

Ярослава шевельнулась. Серо-голубые глаза открылись, и несколько секунд она смотрела на меня с тем сонным выражением, которое знал только я, мягким и незащищённым, прежде чем привычная собранность вернулась на лицо.

— Давно не спишь? — спросила она хрипловатым со сна голосом.

Я качнул головой, и княгина потянулась, как кошка, перехватив мою руку. Прижала к своему животу, чуть ниже рёбер. Там, под тонкой тканью ночной рубашки, живот уже едва заметно округлился. Я ощутил ладонью тепло кожи, а потом слабое, едва уловимое движение изнутри, а, может быть, мне просто показалось, ведь срок был ещё не такой большой.

Ярослава наблюдала за моим лицом.

— Светов недавно осмотривал меня, — сообщила она. — Всё в порядке, развитие нормальное. Сердцебиение сильное.

Я не убирал руку. Под ладонью снова толкнулось, увереннее. Ребёнок, мой ребёнок… Наследник, для которого я собирал эту державу из осколков. Я мечтал построить систему, которая сможет работать и без меня. Ни одна империя не переживала второе поколение, если держалась на единственном человеке. Мне требовались не только солдаты и маги, но и законы, институты, школы, суды, экономика, которая кормит себя сама. Чтобы этот ребёнок, когда вырастет, получил не пороховую бочку, а государственную машину с исправными механизмами.

— Светов обозначил какие-то ограничения? — уточнил я.

— Нет. Могу работать, если не перенапрягаться, — Ярослава села, откинув волосы за плечо. — Я и так провалялась вчера целый вечер. Ярославские рапорты скопились, Коршунов наверняка оставил мне отдельную папку, а Стремянников…

— Тебе не обязательно разрываться, — мягко заметил я. — У тебя есть помощники.

Засекина фыркнула. Характерная родинка на подбородке дрогнула от усмешки.

— Сидеть и вышивать крестиком? Это определённо не ко мне.

Я не стал спорить. Переубедить Ярославу, принявшую решение, было так же бесперспективно, как останавливать реку словами. Впрочем, она умела дозировать нагрузку лучше, чем показывала.

В столовую я спустился через двадцать минут. Длинный дубовый стол уже был накрыт, и за ним сидели четверо. Василиса Голицына расположилась рядом с Сигурдом, их плечи почти соприкасались. Княжна выглядела спокойной и собранной, и в её облике появилось то, чего не было раньше: та тихая цельность, которая приходит, когда найдено и своё место в жизни, и свой человек. Волосы убраны в аккуратный узел, на пальце поблёскивало тонкое серебряное кольцо, которого я прежде не замечал. Сигурд, похоже, окончательно прижился в Угрюме.

Шведский кронпринц перестал выделяться: простая льняная рубашка местного покроя, волосы стянуты кожаным шнурком на затылке. Если бы не рост и разворот плеч, его можно было бы принять за старшего сына местного боярина средней руки. Борис сидел напротив, загорелый до черноты, со свежим шрамом на левом предплечье, который уходил под закатанный рукав. Шрам был чистый, аккуратно залеченный, недельной давности. Рядом с Борисом молча ел кашу Игнатий Платонов. Отец тела, в котором я оказался. Человек, отдавший всё ради спасения сына.

Увидев меня, Игнатий поднялся. Шагнул навстречу и крепко обнял. Руки у старика были жилистые, хватка с годами не ослабла.

— Цел, — констатировал он, отстранившись и оглядев меня с головы до ног. — Слава Богу.

— Цел, — подтвердил я.

Завтракали плотно. Яичница с беконом, перловая каша, свежий хлеб, квашеная капуста, чай. После нескольких недель на армейском рационе обычная домашняя еда казалась пиршеством.

Василиса дождалась, пока я доем, и перешла к делу.

— Набор на новый курс Академии завершён, — доложила Голицына, подвинув к себе чашку с чаем. — Среди простолюдинов обнаружились три исключительных таланта. Одна девочка из Костромы, витамантка, уже показывает уровень Подмастерья, притом что ей четырнадцать лет. Карпов говорит, что за двадцать лет преподавания видел подобный потенциал дважды.

— Что о ней известно? — спросил я.

— Родом из деревни. Отец погиб от Бездушных, мать привезла её сама, пешком. Две недели шли.

Сигурд кивнул, подхватывая разговор:

— Я помогал вести тренировки по ближнему бою, пока тебя не было. Прогресс заметный. Когда я только сюда попал дворянские дети даже рядом не хотели стоять с крестьянскими. Сейчас работают в парах, и их уже не приходиться рассаживать их по разным углам. Новая система приживается.

Борис коротко отчитался по охоте. Три стаи Трухляков ликвидированы за время моего отсутствия, потерь среди охотников нет. Пограничье держалось стабильно.

— Появилась загвоздка, — добавил он, прожевав кусок хлеба. — Вольнонаёмные охотники из Гаврилова Посада начали лезть на территорию Суздаля. Путают границы, а может, и не путают. Князь Тюфякин прислал жалобу в вашу канцелярию. Блеял и мямлил — просил разобраться.

Я кивнул. Суздальский князь всегда предпочитал негромко роптать, а не решать проблемы. Придётся отправить к тем охотникам местного воеводу Молчанова с чётким предупреждением. Нет нужды портить отношения с Тюфякиным из-за десятка сорвиголов.

Об остальном я думал, намазывая хлеб маслом и слушая негромкий разговор за столом. Коршунов встретил меня ещё вчера ночью, на крыльце, с папкой под мышкой. Разведывательная обстановка, доложил он, стабильная. Безбородко в Муроме справлялся, Екатерина ему помогала, и из этого тандема получалось на удивление работоспособное управление. Ярославу в Ярославле приняли хорошо, приданные ей помощники помогли навести порядок в делах. Кострома оставалась самым проблемным участком: старая знать сопротивлялась любым реформам, а Потёмкин продолжал прощупывать оборону, засылая людей. Коршунов зафиксировал подозрительные телодвижения от троих бояр, ранее скомпрометированных Тимуром. Кроме того, Родион обмолвился о каких-то «неприятных новостях из Москвы», пообещав подробности утром.

Крылов прислал письменный рапорт ещё до моего возвращения. Судебная реформа на новых территориях шла тяжелее всего. Людей катастрофически не хватало: в Муроме на три района приходился один толковый следователь, в Ярославле местные судьи саботировали новый общий процессуальный кодекс. Начальник стражи просил разрешения набрать дополнительных следователей и судей из числа проверенных.

Артём Стремянников передал экономическую сводку. Доходы от торговли Сумеречной сталью и Реликтами росли, промышленность Угрюма набирала обороты. Одновременно расходы на масштабные реформы четырёх территорий подтачивали профицит. Каждая новая дорога, каждая ремонтная бригада, каждый чиновник требовал денег. Нужны были дополнительные источники.

Я обобщил для себя картину, глядя, как слуга подливает чай Игнатию. Система работала. Территории не разваливались, гарнизоны стояли на местах, экономика дышала. Люди справлялись. Это было хорошей новостью. Плохая заключалась в том, что всё держалось на пределе. Каждый ключевой человек тянул за троих, каждая новая территория требовала не столько денег, сколько кадров, а кадров хронически не хватало. Это была не война, где я мог выйти на поле и решить проблему лично. Это было администрирование, а тут Фимбулвинтром и магией не обойдёшься.

От мрачных мыслей меня отвлекло забавное воспоминание. Вчера, перечисляя мелкие дела, Стремянников упомянул, что некий крупный производитель мужских костюмов предложил мне прорекламировать их товар, причём в формате так называемой «джинсы». Стремянников объяснил термин: подразумевается скрытая реклама, замаскированная под личную рекомендацию. Бренд хотел, чтобы я как бы невзначай появился в их костюме на публике, а потом похвалил его в Эфирнете, словно это был мой собственный выбор.

Я рассмеялся. Ещё два года назад я был никому не известным воеводой из Пограничья. А теперь ко мне приходили с рекламными предложениями, как к столичной знаменитости. Стремянникову я велел передать, что если производителю нужна честная реклама, я готов обсудить условия за пятьдесят тысяч рублей. Если же им нужен манекен для «джинсы», пусть ищут кого-нибудь другого.

После завтрака я поднялся к себе в кабинет на втором этаже. Коршунов и Стремянников уже ждали: разведчик сидел в кресле у окна, разложив на столе веером несколько листов бумаги, а глава Аудиторского приказа устроился напротив, положив на колени закрытую папку.

Родион выглядел так, словно не ложился. Щетина на его жёстком обветренном лице отросла чуть сильнее обычного, а под глазами залегли тени. Впрочем, взгляд оставался цепким, и пальцы, постукивавшие по подлокотнику, двигались с привычной нервной точностью. Стремянников, напротив, был свеж и аккуратен: костюм отглажен, волосы зализаны назад, очки сидели ровно. Педант до мозга костей.

— Давай с неприятного, — сказал я, опускаясь в кресло за столом.

Коршунов подвинул ко мне первый лист. Перехваченное донесение, копия, сделанная его людьми.

— Воронья стая над падалью кружит, Прохор Игнатьевич, — начал он. — По Бастионам пошла волна. Все в курсе, что вы участвовали в освобождении Минска, и что оттуда уехали не с пустыми руками.

Ожидаемо.

— Откуда утечка? — спросил я.

— Чешу репу, — Коршунов почесал переносицу. — Два варианта. Либо правитель Рижского княжества счёл нужным это озвучить, что немудрено, учитывая разгром его армии. Либо кто-то из белорусских князей поделился информацией с союзниками, и дальше полетели слухи. Скорее первое, потому что белорусам невыгодно светить детали. Так или иначе, на днях о ваших «приобретениях» узнали все, кому положено знать, и ещё столько же тех, кому не положено.

— Конкретика?

— Пришли сигналы из трёх Бастионов, — Родион разложил листы в ряд. — Первый. Михаил Посадник, Великий Новгород. Личное письмо, доставленное фельдъегерем.

Я взял лист и пробежал глазами. Посадник писал витиевато, по купеческой привычке заворачивая мысль в три слоя вежливости, прежде чем дойти до сути. Между строк читалось отчётливо: «Я понимаю, зачем ты это сделал. Я даже, возможно, одобряю. Однако ты поставил меня в сложное положение. Мне задают вопросы, на которые я не могу отвечать ложью вечно. Будь аккуратен». Посадник не предавал, но весьма недвумысленно обозначал границу. Демонстрировал, что его дружба имеет цену, и цена эта не включала самопожертвование ради чужих амбиций. Разумный человек. Я бы на его месте написал примерно то же самое.

— Второй, — продолжил Коршунов. — Потёмкин. Через Суворина, полуофициально.

Я прочёл второе письмо, чей тон разительно отличался от первого послания. Смоленский князь не утруждал себя вежливостью. Суворин, его придворный журналист и рупор, излагал позицию хозяина сухо: Смоленску известно о «приобретениях» князя Платонова в Белоруссии. Если я попытаюсь создать собственный Бастион, последствия будут серьёзными. Полная экономическая блокада, коллективный ответ, вплоть до военного вмешательства.

Я хмыкнул. Потёмкин грозил блокадой, которая фактически уже действовала. Мои мастерские месяцами не могли получить станки, оптику и реактивы из Бастионов. Каждая заявка отклонялась под формальным предлогом. Смоленский князь грозил оружием, которое давно нанесло по мне удар.

— И третий, — Коршунов подвинул последний лист. — Вот этот меня удивил. Артур Светлояров, Новосибирск.

Записка была короткой, в две строки. «Слышал о ваших приключениях на западе. Советую действовать крайне аккуратно».

Я перечитал записку дважды. Светлояров в последние полгода перестал быть сторонним наблюдателем. Предупреждение о зашифрованной переписке Терехова, которая вылилась в теракты в Угрюме, совместная работа по дронам, сделка с магофонами. Между нами сложился негласный альянс, скреплённый взаимной выгодой. Глава Сибирского Меридиана ни разу не обозначал это вслух, и я тоже не торопился навешивать ярлыки, однако факт оставался фактом: мы обменивались информацией, закрывали друг другу бреши и действовали в параллельных интересах. Если Артур, при всём этом, счёл нужным прислать отдельную записку с предостережением, значит, волнение среди Бастионов достигло уровня, где даже наше негласное партнёрство могло оказаться под ударом. Значит, на Светлоярова давили, и он давал мне понять, что его возможности прикрывать меня не безграничны.

Отложив листы, я откинулся в кресле и посмотрел в потолок. За окном продолжал шелестеть дождь. Стремянников молчал, ожидая своей очереди. Коршунов тоже не спешил нарушать тишину, наблюдая за мной.

Ситуация была следующей. Минский Бастион передан белорусам. Это факт, который работал в мою пользу: я ничего не присвоил, я помог союзникам вернуть утраченное. Документацию и специалистов я забрал. Это тоже факт, и скрыть его невозможно. Однако между словами «забрал документацию» и «строит Бастион» лежала огромная пропасть. Документация сама по себе являлась бумагой. Инженеры Бирмана и нанятые в Минске белорусы были людьми, которые могли работать над чем угодно: ремонтировать станки, чинить генераторы, проектировать мастерские. Пока я не заложил фундамент высокотехнологичного производственного комплекса, обвинить меня было не в чем. Принцип нераспространения технологий, священная корова мировой системы, формально оставался нетронутым.

Мне нужно было время. И нужно было отвести от себя подозрения, хотя бы на время, чтобы выгадать поле для манёвра.

— Я запишу публичное обращение, — произнёс я, — где сообщу, что Угрюм не станет Бастионом.

Коршунов приподнял бровь. Стремянников поправил очки и уточнил:

— А как же?..

— Угрюм и не станет, — добавил я с кривой улыбкой, поймав взгляд Артёма. — Это чистая правда.

Родион, слушавший наш диалог, медленно кивнул. Он понял сразу. Бастионом станет совершенной иной город, а Угрюм останется тем, чем является сейчас: центром власти, академическим городом, военной базой. Я прикидывал эту схему ещё до Минска, и белорусская кампания лишь дала недостающие инструменты: инженеров, чертежи, понимание того, как устроена производственная цепочка Бастиона изнутри.

Мой замысел сводился к агломерации с разделением функций. Владимир — торговля: экономический центр, купеческие представительства, таможня, внешние связи. Угрюм — княжеская власть, администрация и магическое образование. Третьей недостающей частью становилась промышленность: производственные мощности, переработка Реликтов, всё то, что делает Бастион таковым. И для этой цели я выбрал… Гаврилов Посад.

Почему именно этот населённый пункт, а не Угрюм, я определил для себя давно. Несложно было вспомнить, как тяжело жители Угрюма переживали превращение острога в город. Конфликты между старожилами и переселенцами, ломка уклада, болезненная адаптация людей, привыкших к тихому укладу Пограничья. Втащить крестьян с их частным сектором, огородами и привычным бытом в эпоху литейных цехов, промышленных корпусов и алхимических лабораторий означало бы породить новые столкновения на ровном месте.

Гаврилов Посад представлял собой чистый лист, город без постоянного гражданского населения: только переселенцы-добровольцы и охотники, знавшие, на что шли. К тому же производство неизбежно загрязняет окружающую среду, а я не собирался превращать Угрюм, где дети со всего Содружества учатся магии, в заводской район.

И наконец, мне претило складывать все яйца в одну корзину. Если противник ударит по одному из трёх городов, два других продолжат работать. Угрюм без Бастиона останется крепостью и центром управления. Бастион без Угрюма продолжит производить. Владимир без обоих продолжит торговать и кормить.

Всё это, впрочем, требовало детальной проработки в узком кругу. Сейчас главным было не спугнуть многочисленных недоброжелателей.

— Я предприму кое-какие меры, — закончил я.

Коршунов кивнул повторно, собирая листы со стола. Разведчик не задавал лишних вопросов. За это я его и ценил.

— Хорошо, — я повернулся к Стремянникову. — Артём, зови Лопухину. Второй вопрос по повестке.

Через минуту в кабинет вошла невысокая, подтянутая женщина лет тридцати пяти с гладко зачёсанными тёмными волосами и внимательными карими глазами за стёклами узких очков. Ксения Дмитриевна Лопухина, бывший инспектор Учебного ведомства Смоленского Бастиона, уволенная за попытку продавить дотационную программу обучения для простолюдинов. Коршунов нашёл её полгода назад, Крылов тщательно проверил, и я назначил её главой нового Учебного приказа. Женщина оказалась из породы тихих фанатиков: внешне сдержанная, ровная в голосе, зато в глазах горел упрямый огонь. За свои убеждения она готова была отчаянно драться.

Лопухина села, положила на стол аккуратную папку и открыла её.

— По школам для простонародья, — начала она без предисловий. — Три школы уже открыты: две во Владимире, одна в Ярославле. Ещё две на стадии ремонта помещений, одна в Муроме, другая в Костроме. По Костроме проблема: здание оказалось в значительно худшем состоянии, чем следовало из отчёта местной управы. Перекрытия второго этажа сгнили, фундамент просел. Ремонт обойдётся вдвое дороже первоначальной сметы.

— Сколько?

— Четыре тысячи двести рублей вместо двух тысяч. Подрядчик местный, проверенный Артёмом Николаевичем.

Я кивнул. Кострома неизменно подбрасывала неприятные сюрпризы. Старая знать, привыкшая жить по своим правилам, сопротивлялась любому нововведению с тихим, вязким упорством.

— Кадетские корпуса, — продолжила Лопухина. — Два уже работают: один в Муроме уже работает, на базе бывшей казармы Терехова, набрано сто восемьдесят четыре мальчика, второй в Ярославле, на двести шестьдесят воспитанников, помещение выделила княгиня лично. Инструкторский состав укомплектован по владимирской модели. Третий, в Костроме, почти готов к запуску. Ещё неделя, максимум, две.

— Какие-либо сложности?

— В школах для крестьян главной проблемой остаются учителя, — Ксения Дмитриевна чуть нахмурилась. — Грамотных людей, способных преподавать арифметику, грамоту и природоведение, остро не хватает. Мы привлекаем отставных офицеров, приходских священников, всех, кого удаётся найти. В Муроме два учителя уволились после давления со стороны местных бояр. Им дали понять, что учить крестьянских детей грамоте является занятием, недостойным порядочного человека.

— Имена бояр?

— Скопцов и Курбатов.

— Передайте информацию ландграфу Безбородко. Пусть разберётся, причём так, чтобы дошло до самых недалёких.

Лопухина сделала пометку в блокноте, мне показалось, что на её губах мелькнула злорадная ухмылка.

Ксения Дмитриевна происходила из мелкопоместного рода, едва сводившего концы с концами, и своим местом в Смоленском ведомстве была обязана исключительно таланту и упрямству. Её младший брат, одарённый геомант, так и не попал в академию, потому что семье не хватило денег на вступительный взнос, а дотационных мест для простолюдинов в Смоленске не существовало. Парень отработал пятнадцать лет на руднике и погиб при обвале, который любой обученный геомант предотвратил бы за секунду.

Лопухина никогда не рассказывала об этом в подробностях, Коршунов нашёл историю сам, изучал её прошлое при проверке. С тех пор дотационное образование для простонародья, в том числе по магической части, стало для неё не пунктом в отчёте, а делом жизни. Когда она пробивала свою программу в Смоленске, местная знать устроила ей настоящую травлю: анонимные жалобы в канцелярию Потёмкина, отказ преподавателей работать под её началом, и в финале — увольнение с формулировкой «несоответствие занимаемой должности». Три года работы выброшены в помойку, потому что кучка бояр решила, что грамотные крестьяне им ни к чему.

Теперь, оказавшись на должности, где за ней стоял не закостенелый чиновник, а князь с армией, Ксения Дмитриевна наверняка испытывала определённое удовлетворение от того, что подобные истории впредь будут заканчиваться иначе.

Она продолжила свой доклад, а я слушал, задавал точечные вопросы, и когда она закончила с текущими проблемами, заговорил сам.

— Помимо школ и кадетских корпусов, — произнёс я, — нужно начинать закладывать техникумы и инженерные корпуса.

Ксения Дмитриевна подняла голову от блокнота. Очки блеснули в свете настольной лампы.

— Техникумы? — переспросила она. — Для кого и какого профиля?

— Содружество задыхается без технических специалистов, — ответил я. — Всё, что сложнее плуга и прялки, приходится импортировать из Бастионов. Ремонт генератора, наладка станка, ремонт сельхозтехники — для любой из этих операций нужен бастионский техник, который берёт за работу втридорога и уезжает восвояси. Нам нужны свои инженеры, механики и техники. Люди, которые умеют работать руками и головой одновременно, и при этом не обязательно маги.

Лопухина медленно опустила карандаш. Я видел, как она обдумывает сказанное, укладывая мои слова в контекст всего, что знала. Масштаб до неё дошёл: я говорил не о паре мастерских при школах. Я говорил о системе подготовки, рассчитанной на сотни выпускников в год. О кадровой базе для промышленности, которой пока не существовало.

— Это серьёзное расширение, — произнесла глава Учебного приказа. — Преподавателей для технического профиля найти ещё сложнее, чем школьных учителей. Программы нужно писать с нуля. Оборудование для мастерских…

— Преподавателей я дам, — перебил я. — Кое-кого мы нашли во время моей последней «деловой поездки». Программу составите совместно с Максимом Арсеньевым. Именно он будет отвечать за это направление.

А также всё производство, став одним из трёх человек, возглавляющих будущий Бастион.

— Оборудование закупим. Если не найдём в Содружестве, закажем за границей.

Ксения Дмитриевна помолчала несколько секунд, глядя на меня поверх очков. Я видел, что она понимает: за просьбой рассчитать стоимость создания техникумов стоит нечто большее, чем образовательная реформа. Подготовка к чему-то, контуры чего она пока не различала. Умная женщина. Именно поэтому она не задала лишних вопросов.

— Составьте смету, — закончил я. — Начнём с Владимира, там инфраструктура подходящая. Здание бывшего Посольского приказа всё равно простаивает из-за переезда в Угрюм.

Лопухина кивнула, записала последнюю строчку и закрыла блокнот. Поднялась, коротко попрощалась и вышла, мягко притворив за собой дверь.

Оставшись один, я развернул кресло к окну. Дождь за стеклом не прекращался, и мокрые крыши Угрюма блестели серым свинцовым блеском. Каждая мастерская Арсеньева работала на износ. Каждый грамотный инженер был нарасхват. Инженеры Дитриха, вывезенные из-под Минска, и нанятые белорусские специалисты составляли золотой фонд, ядро будущего производственного комплекса, однако их было мало. Когда Бастион заработает, ему понадобятся не десятки, а сотни специалистов: литейщики, токари, сборщики, наладчики, электромеханики, чертёжники, алхимики-технологи. Начинать готовить их нужно было сейчас, за годы до того, как заводы Бастиона заработают в полную силу. Если ждать момента запуска и лишь тогда озаботиться кадрами, производство захлебнётся в первый же месяц.

Я потёр переносицу и вернулся к столу, заваленному бумагами и письмами. Может ещё с кем повоевать лишь бы в этом не купаться?..

Через два дня я выехал из Угрюма в сопровождении телохранителей. Муромец покачивался на раскисшей просёлочной дороге, ведущей через ельник на северо-восток. Дождь не прекращался. Гаврила за рулём ругался вполголоса, объезжая глубокие лужи.

Через четыре часа мы свернули на едва заметную лесную тропу. Ельник расступился, сменившись берёзовой рощей, а за ней открылась широкая поляна на склоне пологого холма.

Я вышел из машины и остановился. На месте меня уже ждал Дитрих фон Ланцберг, скрестив руки на груди. При виде меня, бывший маршал Ордена Чистого Пламени выпрямился и кивнул.

— Князь Платонов, — произнёс он с едва уловимым ливонским акцентом. — Вы прибыли раньше, чем я ожидал.

— Показывай, — сказал я.