Император Пограничья 21

Глава 15

Совещание началось без предисловий. Потёмкин появился на экране первым, сидя в высоком кресле с подлокотниками из тёмного дерева, и за его спиной угадывался кабинет смоленского дворца с тяжёлыми портьерами. Аккуратная бородка, вдумчивый взгляд, руки сложены домиком перед подбородком. Князь ждал, пока остальные подключатся, и каждого приветствовал коротким кивком, фиксируя в памяти порядок появления.

Михаил Посадник из Великого Новгорода загрузился вторым. Квадратное лицо, проницательные серые глаза, золотая цепь с медальоном Гильдии купцов на белоснежной рубашке. Князь Голицын подключился из московского кабинета, бегло окинув взглядом панель участников. Следом пошли иностранцы: хан Ибрагим Джеванширов из Баку, грузный мужчина с густыми бровями и тяжёлыми веками, за которыми прятался цепкий ум нефтяного магната; Давид Десятый Багратуни из Еревана, получивший прозвище «Миротворец» за то, что закончил затяжную пограничную войну и выкупил пленных из кавказских ущелий; княгиня Ядвига Третья Ягеллонка из Варшавы, женщина лет пятидесяти с высокой причёской и холодным выражением лица, которая слушала больше, чем говорила. Последним из приглашённых присоединился герцог Альбрехт Седьмой Габсбург из Берлина, чью привычку вмешиваться в чужие дела давно увековечила кличка «Длиннорукий».

Париж не откликнулся. Герцог Хильдеберт Восьмой Меровинг проигнорировал приглашение, и пустая рамка с его именем провисела минуту, прежде чем Потёмкин велел её убрать.

В этот момент на панели мигнул новый экран, и появилось лицо Артура Светлоярова. Создатель Эфирнета подключился без приглашения. Его никто не звал, и по лёгкой заминке организатора было ясно, что новосибирский затворник явился по собственной инициативе.

Совещание собрало далеко не все Бастионы. Откликнулись лишь те, кого смоленский князь сумел заинтересовать, и каждый подключился, преследуя собственные цели. Баланс сил в Содружестве являлся системой, где выгода одного неизменно оборачивалась потерей для другого, и любой сдвиг этого равновесия касался всех.

— Господа и дама, благодарю за отклик, — Потёмкин чуть наклонил голову. — Полагаю, все ознакомились с аналитической справкой, разосланной вчера. Позвольте кратко обозначить суть, чтобы мы работали с едиными исходным данными.

Он выдержал паузу. Экраны участников выстроились мозаикой на защищённом канале связи, и каждая пара глаз смотрела с настороженным вниманием.

— Платонов произвёл в Минске, скажем так, принудительную смену собственника, — продолжил Илларион Фаддеевич ровным, размеренным голосом, тщательно подбирая слова. — Набрал и вывез бывших специалистов, документацию и ключевые компоненты оборудования, после чего уступил город белорусским князьям, оставив себе единственное, что имеет подлинную ценность. Знания! При наличии этих активов создание собственного Бастиона становится вопросом времени и ресурсов. Ресурсы у Платонова есть: шесть территорий, доходы от Реликтов, московское покровительство, опыт минской кампании. Этот человек мыслит не кварталами и не годами. Он мыслит десятилетиями. И если мы позволим ему довести дело до конца, баланс сил в Содружестве изменится необратимо.

Посадник первым нарушил паузу. Новгородский делец не тратил время на преамбулы.

— Где именно строится Бастион? — спросил он, сцепив пальцы на столе.

— Мои люди работают над этим, — ответил Потёмкин, и в его голосе не прозвучало ни тени смущения от того, что ответа пока не было.

— Пока что не вижу проблемы, — размеренно протянул бакинский хан.

— Тогда позвольте обрисовать перспективу, которую Тацит назвал бы «началом конца», — смоленский правитель откинулся в кресле, обводя взглядом экраны. — Наш неуёмный молодой князь строит Бастион. Запускает производственные линии. Начинает снабжать свои территории собственной техникой. Затем, пусть через пять лет, пусть через десять, предлагает соседним княжествам альтернативного поставщика с более привлекательными условиями. Через поколение половина Содружества закупается у Платонова, а не у нас. Система квот и специализаций, на которой держится всё то, что мы привыкли считать устоявшимся порядком, перестаёт существовать.

Берлинский герцог высказался жёстче остальных. Альбрехт подался к камере, и свет лампы блеснул на его высоком лбу, открывающем вид на залысины.

— Прецедент недопустим, — отчеканил Габсбург. — Если один князь построит Бастион, посягнув на наши технологии, за ним потянутся другие. Сначала один, затем второй, и через двадцать лет каждое захолустное княжество станет требовать собственных фабрик. Монополия, которую мы выстраивали столетиями, окажется разрушена, — Габсбург поднял палец, привлекая внимание. — Напомню присутствующим историю инфанта Альфонсо Кастильского. Сто двадцать лет назад этот испанский князь решил, что сумеет построить собственный Бастион, опираясь на контрабандную документацию и горстку перебежчиков. Коалиция Бастионов уничтожила производство за четыре месяца и обрушила экономику княжества за полгода. Альфонсо потерял трон, его территория была разделена между соседями, а от незаконченного Бастиона не осталось камня на камне. Двенадцать лет этот человек вкладывал деньги, энергию и жизни в стройку, а потом всё сгорело за одну зиму.

— Благодарю за крайне уместное напоминание, уважаемый Альбрехт, — Потёмкин чуть склонил голову в сторону берлинского экрана. — Кастильский прецедент показал всем, как следует действовать.

— Платонов — игрок совсем другого калибра, — возразил Голицын, и в его голосе прозвучала спокойная уверенность. — Альфонсо был купцом, игравшим в солдатики. Платонов — Архимагистр, контролирующий обширные территории, располагающий многочисленной обученной армией и поддержкой населения. Он за два года прошёл путь от деревенского воеводы до сильнейшего князя региона. Попытка раздавить его по кастильскому образцу рискует обернуться катастрофой для тех, кто попытается.

Потёмкин стиснул подлокотники кресла, сдерживая раздражение, и сменил направление удара.

— Минск обнажил ещё одну деликатную тему, которую мы предпочитали обходить молчанием, — он понизил голос, и экраны участников словно придвинулись ближе. — Позвольте напомнить вам, что Бастион Белой Руси — не единственный мёртвый или спящий объект. Существуют и другие, о которых широкая публика не осведомлена. Мы сознательно держали информацию о них в секрете именно для того, чтобы никто не повторил то, что сделал Платонов. После Минска эту политику следует пересмотреть. Оставшиеся спящие объекты нужно зачистить, пока у кого-нибудь ещё не возникло аналогичных непомерных амбиций.

По экранам пробежала волна коротких переглядываний. Давид Багратуни задумчиво потёр подбородок. Ядвига Ягеллонка чуть приподняла бровь, единственным движением выразив то, что другие скрывали за каменными лицами.

— Ваши опасения разумны, Илларион Фаддеевич, — прогудел хан Джеванширов, поглаживая смуглый подбородок. — Если Платонов освоит производство генераторов на основе Эссенции, нефтепереработка Баку потеряет значительную долю рынка. Пока наша энергетика остаётся единственной альтернативой для тех, кто не имеет собственного Бастиона, спрос гарантирован. Стоит появиться новому поставщику, и экономика перестроится за считанные годы.

Бакинский хан замолчал на секунду, провёл ладонью по столешнице и добавил тише, глядя куда-то мимо камеры:

— Я сам когда-то рассматривал возможность расширения за пределы нашей специализации. Мне дали понять, что этого делать не следует. Весьма доходчиво дали понять.

Короткая пауза, наполненная неловкостью, прошла по экранам. Никто не стал уточнять, в какой форме Баку получил «предупреждение». Система контроля между Бастионами работала не только наружу, но и вовнутрь.

Варшавская княгиня слушала молча, чуть склонив голову набок. Когда Потёмкин обратился к ней взглядом, Ядвига пожала плечами.

— Новый Бастион далёк от моих границ, — произнесла она ровно. — Прямой угрозы я не вижу. Зато вижу, что Платонов разгромил ливонскую армию, ослабив наших общих недругов. Варшава не станет оплакивать Орден Чистого Пламени.

Потёмкин едва заметно сжал челюсть. Ереванский князь Давид кивнул, принимая к сведению сказанное.

Посадник остудил нарастающий пыл одной фразой:

— Платонов контролирует значительный отрезок торгового пути по Волге, — заметил новгородец, и серые глаза его смотрели прямо в камеру. — Эмбарго ударит по новгородской торговле не меньше, чем по Владимиру. А торговля, позволю себе напомнить, есть жизненная сила Содружества. В попытке задушить Платонова, мы можем неосторожно повеситься на той же самой верёвке.

Голицын перехватил инициативу мягким, размеренным голосом.

— Господа, предлагаю трезво оценить ситуацию, — московский князь сложил руки на столе. — Платонов — мой союзник, и я знаю этого человека лучше, чем кто-либо из присутствующих. Угрозы и блокады не сработают. Прохор Игантьевич из тех людей, кого давление не ломает, а закаляет. Вопрос не в том, как помешать, а в том, как извлечь выгоду. Если Платонов строит Бастион, его можно включить в существующую систему на определённых условиях: специализация, квоты, взаимные обязательства. Новый участник рынка, играющий по нашим правилам, лучше, чем неконтролируемый игрок за забором.

Потёмкин покачал головой.

— Платонов не станет играть по чужим правилам, Дмитрий Валерьянович, — возразил он, и голос его стал мягче, вкрадчивее, словно он объяснял очевидное человеку, который упорно не желал его замечать. — Он написал собственные правила, когда собрал армию и повёл её на Минск.

— Безусловно, Илларион Фаддеевич, — Светлояров откинулся в кресле, и тонкая улыбка скользнула по его губам, — но я хочу заметить, что порой правила приходится пересматривать. Объективную реальность отрицать затруднительно, даже если она неудобна.

Потёмкин прищурился. Намёк был прозрачен: Новосибирский Бастион Светлоярова являлся самым молодым в системе, возникнув на месте обыкновенного княжества.

— Это другое, — парировал смоленский князь. — Вы, Артур Сергеевич, нашли незанятую нишу и не покушались на безопасность всей системы. Вы показали себя человеком предельно договороспособным и рациональным. Платонов же — натура иного склада. Говоря простыми словами — смутьян и дикарь. Он отрицает авторитеты и прописные истины. Ему обозначили границы допустимого — дали понять, что технологии он не получит. И что же сделал этот человек? Собрал армию и повёл её на территорию чужой страны, где разгромил организацию, существовавшую сотни лет, и присвоил себе то, что ему не принадлежит. Варварство. Как говаривал Конфуций, «Изучай прошлое, если хочешь предсказать будущее». Мы наблюдаем возвращение к эпохе, когда грубая сила подменяла собой право. А последствия такого поворота вы все можете предугадать и сами.

— Мы и не покидали эти времена, Илларион Фаддеевич, — хан Джеванширов подал голос, и в его тяжёлом басе звучала ленивая уверенность человека, повидавшего достаточно, чтобы не удивляться ничему. — Сила решала всегда. Платонов не изобрёл ничего нового. Он просто не притворяется.

— Варварство — удел проигравших, — вставил Голицын, и уголок его рта дёрнулся в тени улыбки. — То, что делают победители, принято называть политической волей.

Потёмкин стиснул подлокотники и промолчал, переваривая два укола подряд.

— У меня есть вопрос, — Светлояров наклонился к камере, и улыбка исчезла с его лица. — Практический. Что если Платонов уже строит Бастион? Что если он начал ещё до минской кампании, а мы собрались на месяц позже, чем следовало?

Тишина повисла на несколько секунд. Экраны участников замерли. Потёмкин смотрел в камеру с каменным выражением лица, Посадник медленно потёр подбородок, Альбрехт Габсбург нахмурился.

— Практические предложения, — хан Джеванширов разорвал паузу. — Если у Платонова есть инженеры и документация, ему всё равно нужны комплектующие. Без определённых сплавов, без точных приборов, без генераторных обмоток никакие специалисты не соберут работающий генератор. Перекрыть доступ к комплектующим — значит остановить стройку на этапе фундамента.

— Вот! Наконец-то конструктивный разговор. Всецело поддерживаю вас, Ибрагим Фаридович, — кивнул Потёмкин, и голос его обрёл прежнюю деловитость. — Экономическое давление. Ограничительные меры следует расширить на весь перечень критических компонентов. И ещё одно… Напоминаю, у нас есть отличный инструмент для решения системных и крайне неудобных проблем, имя которому «Арбитры».

Тишина повисла невидимой вуалью. Посадник медленно перевёл взгляд на Потёмкина. Голицын чуть сузил глаза. Даже Ядвига, до этого сидевшая с ледяным безразличием, подалась чуть вперёд.

«Арбитры» являлись общим резервом Бастионов — небольшим, элитным подразделением, финансируемым совместно и предназначенным для ситуаций, которые не вписывались в рамки дипломатии. Задействовать его можно было только коллективным решением. За последние полвека Арбитров применяли дважды, оба раза негласно. Результатом подобных активностей становился новый некролог, воспевающий достоинства некогда могущественного человека.

— Исключено, — Посадник произнёс это жёстко, без обычного купеческого обтекания формулировок. — Арбитры создавались для тихих операций. Для одиночных целей, которые не могут дать сдачи. Платонов — Архимагистр. Применение Арбитров приведёт к открытой войне, а не к тихому решению проблемы. Вы хотите, чтобы Содружество увидело, как Бастионы военной силой уничтожают князя? Мы потеряем больше, чем приобретём.

— Михаил Степанович прав, — поддержал Голицын. — Силовой сценарий закроет одну проблему и откроет десять.

Потёмкин стиснул челюсть, проглотив возражение. По его лицу скользнула тень досады: козырь, на который он рассчитывал, был отбит. Смоленский князь помолчал, пригладил бородку и заговорил иным тоном, деловитым и собранным.

— Хорошо. Оставим Арбитров в резерве. В таком случае предлагаю зафиксировать принятые меры протокольным решением и перейти к голосованию.

Ядвига Ягеллонка выбрала этот момент, чтобы впервые высказаться длинной фразой. Голос её звучал ровно, без интонационных пиков, и от этого каждое слово весило вдвое больше.

— Напомню присутствующим о протоколе, — произнесла варшавская княгиня. — Решения, принятые определённым кворумом, становятся обязательными для всех участников. Включая несогласных. Если Илларион Фаддеевич соберёт кворум, Москва будет вынуждена либо подчиниться, либо нарушить протокол и оказаться за пределами системы.

Она замолчала. Взгляд её скользнул по экрану Голицына и задержался на мгновение. Предупреждение прозвучало вежливо, почти дружелюбно, и от этого его содержание казалось ещё опаснее.

Именно поэтому Голицын пришёл на совещание лично, а не прислал заместителя с расплывчатыми полномочиями. Неформальный, но обязывающий протокол Бастионов превращал голосование в ловушку, из которой не существовало достойного выхода. Допустить голосование означало подставить либо Платонова, либо себя. Голицын присутствовал, чтобы не дать Потёмкину набрать кворум.

— Протокол я знаю не хуже вас, Ядвига Казимировна, — московский князь ответил с безупречным спокойствием. — И полагаю, что собравшиеся достаточно разумны, чтобы обойтись без голосования.

Повисла пауза. Потёмкин переводил взгляд с одного собеседника на другого, подсчитывая голоса. Голицын — против. Посадник только что зарубил силовой сценарий, выбрав торговлю. Ядвига заняла выжидательную позицию и явно не собиралась из неё выходить. Давид Багратуни молчал весь вечер, не поддержав ни одну сторону. Джеванширов беспокоился об экономике, но от прямых обязательств уклонялся. Светлояров вообще явился незваным — его присутствие скорее размывало кворум, чем укрепляло. Арифметика складывалась не в пользу Потёмкина.

— Подведём итоги, предлагаю действовать следующим образом, — практически выплюнул Потёмкин тоном человека, который проиграл тактическое сражение, но сохранил стратегическую позицию. — Расширение экономической блокады: полный запрет на поставку высокотехнологичных компонентов и прецизионного оборудования на территории Платонова. Усиление разведывательной активности: каждый из присутствующих наращивает агентурную сеть для определения местоположения строительства. Подготовка совместного ультиматума: в случае обнаружения Бастиона мы предъявим его Платонову от имени всех участников совещания.

Возражений не последовало. Голицын откинулся в кресле и скрестил руки на груди, давая понять, что не поддерживает решение и не собирается этого скрывать, однако голосование не состоялось, а рекомендация — не приказ.

Экраны гасли один за другим. Потёмкин отключился последним, задержавшись на секунду, словно хотел убедиться, что никто не остался в канале для приватного разговора за его спиной.

Утренний туман ещё не рассеялся, когда Дитрих встал у ворот монастыря, наблюдая за формированием колонны. Двадцать рыцарей в облегчённых доспехах выстроились справа, десять Стрельцов с автоматами и подсумками заняли левую сторону двора. Между двумя группами пролегало расстояние шагов в пять, и даже в этих пяти шагах чувствовалась дистанция, измеряемая не метрами, а столетиями недоверия между магом и солдатом.

Комтур Гольшанский, рослый поляк с обветренным лицом, проверял снаряжение авангарда. Стрелецкий сержант Долматов стоял чуть поодаль, наблюдая за своими людьми. Коренастый, с аккуратно подстриженными усами и цепким взглядом человека, привыкшего оценивать каждый куст как потенциальное вражеское укрытие.

Маршал подошёл к Гольшанскому.

— Йонас, я пойду с вами, — произнёс Дитрих негромко, чтобы слышали только двое.

Комтур удивлённо приподнял бровь.

— Наблюдателем, — уточнил маршал, и тонкая улыбка тронула уголок его рта. — Командуешь ты. Я просто хочу посмотреть, как всё это сработает на практике.

Гольшанский кивнул, сообразив, что возражать бессмысленно. Дитрих не мог доверить первый совместный выход подчинённым. Слишком велика была вероятность того, что рыцарь сцепится со Стрельцом, или Стрелец плюнет на приказ рыцаря, или два подразделения, столкнувшись с Бездушными, начнут воевать каждое по собственной схеме, мешая друг другу. Любой из этих вариантов означал труп, а труп в первом же рейде похоронил бы идею совместных операций на месяцы вперёд.

Колонна вышла из ворот и двинулась на север, в сторону Пограничья. Дитрих держался в середине, между рыцарским авангардом и стрелецким арьергардом, наблюдая за обеими группами одновременно.

Проблемы начались через час.

Гольшанский по привычке выдвинул рыцарей вперёд, растянув авангард веером. Орденская тактика, отточенная десятилетиями: передовое звено прощупывает пространство магическим зрением, при обнаружении противника второе звено наносит удар на подавление, затем оба набирают разгон, идут на таран, сходятся в ближнем бою и добивают. Рыцарям не нужно прикрытие, потому что каждый рыцарь сам себе и щит, и меч. Быстро, эффективно, привычно. И совершенно не предусматривает десять Стрельцов в арьергарде, которым в этой схеме попросту нечего делать.

Долматов, шагавший рядом с Дитрихом, покосился на растянутый авангард, и между его бровей залегла глубокая складка.

— Ваше превосходительство, — обратился сержант вполголоса, — разрешите слово?

Дитрих кивнул.

— Можно просто «маршал».

— Маршал, авангард идёт без прикрытия на флангах. Если стая окажется крупнее ожидаемой, Стриги обойдут с боков. Мы так не работаем. Разведка, огневые позиции, только потом продвижение.

— Передай комтуру, — просто ответил фон Ланцберг.

Долматов подошёл к Гольшанскому. Маршал наблюдал за коротким разговором с расстояния десяти шагов, не слыша слов, но читая жесты. Сержант указывал на фланги, объясняя что-то сдержанно и профессионально. Комтур слушал с выражением вежливого раздражения и в конце концов отмахнулся.

— Мы Бездушных громили, когда вы ещё в пелёнки мочились, сержант, — донеслось до Дитриха.

Долматов вернулся, стиснув зубы, и занял своё место в колонне. Дитрих промолчал. Ему нужно было увидеть, где именно порвётся натянутая струна, и вмешиваться раньше времени означало лишить себя этой возможности.

Второй инцидент случился на привале. Один из Стрельцов протянул молодому рыцарю автомат, предлагая запасное оружие для вылазки. Рыцарь, светловолосый парень лет двадцати двух с прямой спиной и надменным подбородком, посмотрел на протянутый автомат так, словно ему предложили взять в руки дохлую крысу.

— Я одарённый рыцарь, а не сиволапый мужик с пищалью, — процедил он, отвернувшись.

Стрелец побагровел. Ладонь его дёрнулась к ремню автомата, пальцы побелели на цевье. Долматов оказался рядом мгновенно, перехватив руку своего бойца коротким, почти незаметным жестом. Стрелец выдохнул, развернулся и отошёл.

Дитрих отметил фамилию рыцаря. Курт фон Альтхаус, ортодокс из тех, кто считал себя сосланным — выброшенным из Бастиона в захолустье. Парень молод, эмоционален и глуп. Его злость искала выход.

Стаю обнаружили раньше, чем рассчитывали. Разведчик Гольшанского, шедший в полукилометре впереди, прислал сигнал по амулету связи: овраг, заросший ельником, полтора десятка Трухляков и три Стриги. Вдвое больше, чем показала предварительная разведка.

Гольшанский, не колеблясь, отправил звено по привычной схеме. Десять рыцарей ударили магией вниз по склону оврага. Огненные сгустки и ледяные копья врезались в серую массу Трухляков, разбрасывая их по кустам. Твари визжали, корчились, падали. Вторая линия рыцарей двинулась на добивание, клинки нашли свою работу. Дитрих наблюдал с края оврага, привалившись плечом к стволу берёзы.

Схема работала, пока Стриги оставались в гуще стаи. Стоило Трухлякам рассыпаться, и три усиленные твари вырвались на фланги. Именно то, о чём предупреждал Долматов. Стриги двигались рывками, петляя между деревьями. Одна метнулась влево, к позиции Гольшанского, и комтур встретил её огненным ударом, опалив бок и вбив тварь в землю. Вторую перехватили два рыцаря, работавших в паре.

Третья Стрига обошла овраг справа и вынеслась из кустов на фон Альтхауса. Молодой рыцарь начал поднимать руку для барьера, и Дитрих увидел, как по его лицу метнулась тень запоздалого понимания: Стрига была быстрее. Лапа с растопыренными когтями ударила рыцаря в латный нагрудник, отшвырнув бойцы на три метра прочь. Фон Альтхаус упал спиной на мокрую траву, доспех выдержал, парень остался в сознании, но тварь уже прыгала, распахнув пасть с двумя рядами почерневших зубов.

Три выстрела хлестнули по лесу короткой очередью. Пули вошли Стриге в бок, пробив шкуру навылет, и тварь отбросило вбок, перекрутив в воздухе. Она рухнула в папоротник, дёрнулась, попыталась подняться и получила ещё две крупнокалиберные пули из штуцера. На огневой позиции в двадцати метрах от оврага стоял тот самый Стрелец, которому фон Альтхаус отказал в рукопожатии два часа назад. Приклад Громовержца плотно прижат к плечу, взгляд через прицел спокоен и расчётлив.

Оставшихся Стриг добили совместным огнём и магией. Последнюю тварь Гольшанский лично прижал к земле потоком пламени, а Долматов всадил в неё полмагазина. Овраг затих.

На привале после боя тишина стояла тяжелее обычной. Рыцари и Стрельцы расселись по разные стороны прогалины, и невидимая стена между ними казалась плотнее каменной.

Фон Альтхаус сидел в стороне, уперев локти в колени, глядя на собственные ладони. На левом наруче блестели свежие царапины от когтей, нагрудник был промят, чудом не сокрушив грудную клетку. Через три метра от него Стрелец, имени которого Дитрих пока не знал, молча разбирал оружие и протирал казённик и экстракторы тряпкой, методично, не поднимая глаз.

Маршал поднялся и подошёл к рыцарю. Присел рядом на поваленный ствол, так что их плечи оказались на одном уровне, и выждал несколько секунд.

— Если бы его здесь не было, ты бы сейчас дышал? — спросил Дитрих, кивнув в сторону Стрельца.

Фон Альтхаус поднял голову. На лице его боролись гнев и стыд, и ни тот, ни другой не побеждали. Рыцарь промолчал. Дитрих не стал давить. Он поднялся, хлопнул парня по наплечнику и отошёл, оставив вопрос висеть в осеннем воздухе.

Затем маршал подошёл к Долматову. Тот стоял у дерева, наблюдая за своими людьми, и при приближении Дитриха выпрямился.

— Твой боец стрелял хорошо, — произнёс маршал коротко. — Передай ему от меня благодарность.

Сержант кивнул, и в его глазах мелькнуло лёгкое удивление: весомое признание от чужого командира, и притом от человека, который ещё не так давно числился врагом.

Обратная дорога проходила в молчании. Маршал шёл в середине колонны, привычно контролируя обе группы, и думал.

Первая вылазка не была ни провалом, ни успехом. Тест. Конфликт никуда не делся, рыцари по-прежнему смотрели на Стрельцов свысока, а Стрельцы отвечали глухой неприязнью. Зато появилась трещина в стене: один рыцарь обязан жизнью одному Стрельцу. Этого мало. Фон Альтхаус, скорее всего, убедит себя, что справился бы и сам, что барьер встал бы вовремя, что Стрига промахнулась бы. Людям свойственно переписывать собственные провалы, а гордость орденского рыцаря переписывала их втрое быстрее.

Однако это положит начало. Дитрих вспомнил, как в Минском Бастионе фракция модернистов начиналась с одного разговора с комтуром Хартманном. Старый набожный служака, для которого доктрина была священна, согласился сохранить жизнь одному инженеру после того, как Дитрих подобрал единственно верные слова. Одна трещина, за ней другая, за ней третья. За четыре года из одного разговора выросла параллельная структура, десятки спасённых специалистов в подвалах и комтур Зиглер, проводивший фиктивные казни по расписанию. Терпение окупалось. Здесь будет так же, если он не потеряет его.

Колонна прошла мимо обветшавшего верстового камня на развилке дорог, и Дитрих перевёл мысли на проблему, которая занимала его куда серьёзнее, чем тактические трения рейдовой группы.

Комтур Герхард фон Зиверт. Педантичный саксонец, бывший командир Верхлесской крепости с гарнизоном в пятьсот пятьдесят клинков, после визита Платонова и принесения общей клятвы держался отстранённо. Он не бунтовал, не подстрекал. Фон Зиверт просто молчал. Выполнял приказы, являлся на совещания, докладывал по форме и уходил, не задерживаясь ни на минуту. Ни единого лишнего слова, ни единого вопроса, ни единого взгляда, выходящего за рамки уставной субординации.

Молчание фон Зиверта, как знал фон Ланцберг по годам совместной службы, было опаснее чужого крика. Саксонец не принадлежал к числу фанатиков. Он не цитировал доктрину, не молился по три раза в день и не проповедовал чистоту магии перед строем. Фон Зиверт являлся ортодоксом-практиком, человеком, для которого Орден означал порядок, дисциплину и предсказуемость. Во время боя за Бастион он принял решения Дитриха без споров, затем принёс клятву Платонову, потому что маршал приказал, а маршалу фон Зиверт подчинялся. Выполнил приказ, подавив собственное мнение, и теперь переваривал произошедшее в одиночку, за закрытой дверью.

Около полутора сотен рыцарей тянулись к фон Зиверту. Не модернисты, не ортодоксы-фанатики. Середина, молчаливое большинство, привыкшее ориентироваться на тех командиров, которым доверяло. Эти люди смотрели на совместные рейды, на автоматы в руках Стрельцов, на странного князя, убившего их Гранд-Командора, глазами фон Зиверта. Если саксонец решит, что Орден сдали чужакам, что клятву из них выбили силой, что маршал променял честь на выживание, Дитрих получит внутренний раскол, с которым не справятся ни совместные рейды, ни новый метод поглощения Эссенции, ни любые другие преференции.

Нужно поговорить с Герхардом. Лично. Не на совещании и не в присутствии подчинённых, а с глазу на глаз, в обстановке, где педантичный саксонец сможет сказать то, что думает, не потеряв лица перед своими людьми. Подобрать ключ к нему будет непросто. Фон Зиверт не следовал слепо доктрине, а значит, аргумент «мы оба знаем, что доктрина — ложь» не годился. Фон Зиверт не искал выгоды, а значит, посулы титулов и привилегий вызовут лишь презрение. Саксонцу нужно было нечто другое: убедительная причина считать, что Орден продолжает существовать, что клятва Платонову не уничтожила его, а трансформировала. Что структура сохранилась, пусть и под новым знаменем.

Ворота монастыря показались из-за поворота дороги. Дитрих окинул взглядом колонну: рыцари впереди, Стрельцы позади, между ними те же пять шагов пустоты. Чуть меньше, чем утром, а, может быть, ему просто показалось.