Император Пограничья 21

Глава 2

Армия выступила на рассвете, как я и приказал накануне. Раненых, неспособных идти, погрузили на повозки, замыкавшие колонну. Тех, кто мог передвигаться с опорой на палку или плечо товарища, распределили между ротами, чтобы не замедлять движение. Тяжёлых, которым требовалась неподвижность и постоянный уход медиков, оставили в монастыре под охраной полуроты белорусских ополченцев. Данила выделил людей без лишних вопросов, и я оценил это молчаливое понимание. Ни один из оставленных не сказал ни слова упрёка. Они видели, что мы оставляем пару медиков и охрану. Всё, что возможно было сделать для них в текущих условиях.

Утро выдалось серым, низким. Облака стелились над верхушками деревьев, обещая дождь, который пока не решался упасть. Дорога на Минск шла через перелески и поля, местами перегороженные остатками орденских застав, уже пустых. Рыцари бросили их при отступлении, не потрудившись даже сжечь строения. Караулки, шлагбаумы, пустые конюшни с навозом, ещё не остывшим. Конрад стянул всё к монастырю, обнажив тыл. Платил за это сейчас не он, а его преемник.

Я ехал верхом. Бедро ныло при каждом движении лошади, и целительская мазь под повязкой давно потеряла тепло, превратившись в бурую корку. Рёбра, стянутые бандажом, отзывались тупой болью на каждом выдохе. Пеший марш с такими повреждениями был бы медленнее, а мне требовалось видеть колонну, и колонне требовалось видеть меня. Рядом со мной ехали Ленский, Данила и Федот. Остальные офицеры шли с подразделениями. Верховых лошадей в армии было считанные единицы — почти весь конский состав тянул повозки с провизией, гаубицы и немногочисленные фургоны, отведённые под раненых. Бойцы месили сапогами размокшую дорогу.

Первые два часа марша я потратил на подсчёты, от которых зависело всё.

Ливонский корпус фон Штернберга в составе примерно трёх тысяч бойцов, будут здесь через несколько суток пути. Кадровые бойцы, обеспеченные Эссенцией и европейским снаряжением, а не ополченцы с дедовскими винтовками. Если развернуть армию на север и встретить их на марше, навязав бой на выгодной позиции, шансы на победу имелись. Артиллерия и собственная магическая мощь давали мне преимущество, которого у ливонцев не было. Разбить их в поле я мог. Вопрос заключался в том, что будет после.

Мой корпус понёс ощутимые потери, а у белорусов ситуация была ещё тяжелее. Столкновение с ливонцами выбило бы из строя ещё несколько сотен, даже при удачном исходе. А затем мне пришлось бы возвращаться к Минскому Бастиону и брать крепость, за стенами которой сидели минимум четыре сотни рыцарей, к которым могло подойти своё собственной подкрепление, с помощью измотанной и обескровленной армией. С истощённым боезапасом. С целителями, у которых опустели резервы.

Бастион стоил любых рисков. Человечество выстоит против Бездушных, только если использует обе грани своей силы. Магию и технологию. Одна рука вооружена клинком, другая пуста. Я шёл за тем, чтобы вложить в пустую руку инструмент.

Взять Бастион с нынешними силами я мог. Потери будут, и, вероятно, серьёзные, но у рыцарей нет артиллерии и нет Конрада, который был единственным оружием, способным уравнять шансы. А после взятия Бастиона ситуация перевернётся. Ливонцы двигались сюда ради конкретной цели: поддержать Орден и сохранить контроль над ресурсами. Если вместо Ордена они обнаружат, что Минск уже в руках белорусских князей, а стены держит армия, только что разгромившая две тысячи рыцарей, смысл их похода испарится.

Ливонская конфедерация — союз пяти мелких княжеств, привыкших прятаться за спиной Ордена. Рисковать тремя тысячами собственных солдат ради штурма могучей крепости, которую защищают артиллерия и маги, Густав фон Рохлиц не станет. Потери кадровых частей для конфедерации, не имеющей ни собственного Бастиона, ни ресурсов для быстрого восполнения армии, неприемлемы, а к моменту подхода ливонцев к Минску белорусские князья уже успеют стянуть к городу подкрепления. Достаточно обозначить численность, чтобы ливонский генерал пересчитал расклад и развернул колонну.

Поэтому я выбрал Бастион. Прямой путь.

— Что слышно от князей? — спросил я у Данилы, когда дорога сузилась и мы ехали почти стремя к стремени.

Рогволодов ответил не сразу. Привычка сначала подумать, потом говорить.

— Дело ясное, — он тронул повод, направляя коня вдоль колеи. — Ливонскую угрозу они восприняли… по-разному. Полоцкий и Витебский спешно собирают новые дружины. Остальные шевелятся, кто быстрее, кто медленнее. Казимир Адамович уже разослал гонцов по деревням.

— Сколько выставят?

— Ещё тысячу-полторы суммарно, если повезёт. Может, две. Людей хватит, обучить их вовремя не получится, — Данила чуть повернул голову, и я увидел, как дёрнулся мускул на его обветренной щеке. — Они и раньше так делали. Соберут ополчение за неделю, вооружат чем придётся, поставят в строй. Против орденских патрулей кое-как хватало. Против кадрового ливонского корпуса…

Он не закончил фразу, и в этом было больше смысла, чем в любых словах.

— А кадровые части? — спросил я. — Те, что Москва снабжала техникой?

— Стоят на северной границе, — Данила провёл ладонью по короткой щетине на подбородке. — Там и останутся. Их задача — тормозить продвижение врага. Потреплют, подёргают за хвост, заставят развернуть боковое охранение и замедлить марш. Остановить не остановят, силы не те, но времени нам выиграют.

Я кивнул. Белорусские кадровые части, вооружённые московскими автоматами и пулемётами и оснащённые небольшим количеством орудий и максимум полудюжиной БТРов, по факту представляли собой лёгкую пехоту, обученную действовать мелкими группами. Против трёх тысяч ливонцев с магической поддержкой они могли вести сдерживающие бои, устраивать засады на переправах, минировать дороги. Достаточно, чтобы затянуть подход корпуса на лишние сутки, двое. А каждые лишние сутки работали на меня.

— И ещё, — продолжил Рогволодов, глядя на дорогу перед собой, — после вести о разгроме Ордена князья расщедрились. К завтрашнему утру подойдёт подкрепление. Конное, три сотни. С миру по нитке, как водится.

Три сотни. Капля в море, если считать по головам.

— Двух Магистров пришлют, — добавил Данила, и в его голосе мелькнуло удивление. — Казимир Адамович отправил своего и Солигорский тоже. Доверенные люди князей, не просто какая-то голытьба.

— Расскажи о них, — попросил я.

Рогволодов поправил ремень на плече и заговорил тем сухим, деловитым тоном, каким привык докладывать о расстановке сил.

— Полоцкий послал Яна Корсака. Гидромант, Магистр второй ступени. Возрастной, под пятьдесят. Командовал полоцкой пограничной дружиной лет пятнадцать, ходил на ливонские рейды ещё при старом князе. Два года назад вытащил свой гарнизон из засады под Дриссой, когда ливонцы перекрыли отступление на переправе. Поднял воду из реки и смыл заслон, пока его люди переправлялись. Потерял четверть людей. Для той мясорубки — считай, чудо. Казимир его ценит, держит при себе для серьёзных дел. Если отправил к нам, — Данила коротко хмыкнул, — значит, верит, что получит возврат инвестиций.

— Второй?

— Солигорский дал Михаила Грабовского. Фитомант, Магистр первой ступени. Молодой, тридцати нет. Дело ясное, ранг пониже, но парень злой. Из мелкой шляхты, обедневшей до состояния церковной мыши, однако дар у него оказался крепкий, и Всеволод Борисович оплатил ему обучение из княжеской казны. За это Грабовский служит Солигорску, как цепной пёс. Последние пять лет прикрывал солигорских ополченцев, следил, чтобы не разбегались при виде орденских разъездов. Крупных сражений не видел, но вроде толковый. Из тех, кто попадает, куда целится.

Два Магистра. Белорусские княжества, которые до сих пор с трудом расставались с каждым обученным воином, отправляли своих лучших. Разгром Конрада подействовал на них сильнее, чем месяцы переговоров. Победа доказала, что вложения окупаются, и князья торопились застолбить своё участие, пока Бастион ещё не взят. Опоздавшие к штурму останутся без места за столом переговоров.

— К утру, — повторил я. — Хорошо. Значит, успеют до начала.

Данила посмотрел на меня, и его тёмные, глубоко посаженные глаза задержались на моём лице на секунду дольше обычного. Он понял, что я уже определился с планом.

Роговолодов некоторое время ехал молча, и я заметил, что он держит на луке седла развёрнутый лист, придерживая его левой рукой. Карта. Старая, пожелтевшая, истёртая на сгибах до полупрозрачности. Я подъехал ближе и увидел план Минского Бастиона: стены, ворота, корпуса, улицы. Карте было лет двадцать, не меньше, и она несла на себе следы трёх рук.

Самые ранние пометки, сделанные мелким и аккуратным почерком, шли вдоль внешнего периметра. Кто-то методично отмечал состояние укреплений, толщину стен, расположение ворот, указывал слабые участки кладки, которых, вероятно, давно не существовало. Поверх этого почерка лёг другой, размашистее, с пометками о маршрутах патрулей и расположении казарм. Третий слой, самый свежий, принадлежал самому Даниле. Его грубоватые, резкие штрихи обозначали подступы, мёртвые зоны, направления возможных ударов.

Три поколения Рогволодовых планировали штурм, который ни один из них не мог осуществить.

Князь в изгнании перехватил мой взгляд. Не свернул карту, не убрал и не смутился. Его обветренное лицо с перебитым носом оставалось спокойным.

— Дед начал, — сказал он ровно, глядя на дорогу впереди. — Отец продолжил. Мы с тобой закончим.

Я кивнул. Добавлять было нечего.

Мы ехали молча какое-то время. Колонна растянулась по дороге, и я слышал топот сотен ног по утрамбованной глине, позвякивание снаряжения, скрип колёс повозок. Привычные звуки армии на марше. Раньше я различал их ушами. Теперь я чувствовал их иначе.

Воинская связь проявлялась ненавязчиво, фоновым гулом, к которому я прислушивался весь день, стараясь понять границы нового дара. Императорская воля была мне хорошо знакома. Я владел ею в прежней жизни и вернул здесь, в муромском святилище. Голос командира, подчиняющий волю и придающий храбрость. Инструмент, освоенный до рефлекса.

Воинская связь была другой. В прежней жизни у меня не было ничего подобного. Она пришла из белорусского круга мегалитов, и я только начинал нащупывать её возможности.

Ощущение напоминало… Пожалуй, ближе всего подходило сравнение с собственным телом. Я не думаю о положении каждого пальца, чтобы поднять руку. Я просто знаю, где рука. Знаю, сжат кулак или раскрыт, устала мышца или полна сил. Так и с армией. Общий тонус подразделений был фоном, который не требовал усилий для восприятия. Мой корпус, шедший впереди, ощущался размеренной усталостью, приглушённой решимостью и тянущей болью от раненых, вплетённой в общий ритм. Белорусские ополченцы, замыкавшие колонну и державшие фланги, несли в себе иной оттенок: злую нетерпеливую энергию, которая подгоняла шаг, несмотря на натёртые ноги и тяжесть оружия. Они шли к Минску, как идут к должнику с накопившимся счётом, который пора было предъявить. Для моих бойцов это была кампания. Для белорусов — давняя месть, наконец получившая возможность исполниться.

Я попробовал сфокусироваться. Мысленно «потянул» за одну из нитей, направив внимание к гвардейцам Федота, шедшим в авангарде. Ощущение приблизилось, как участок карты, на который навёл увеличительное стекло. Я почувствовал их настроение плотнее, отчётливее. Собранность, привычная для опытных бойцов дисциплина, притупившаяся горечь потери семерых товарищей, которая ещё не переросла в скорбь, потому что некогда скорбеть. Кто-то среди них испытывал глухую боль в колене, и я ощущал этот отголосок, смутный, будто вспоминаешь чужой сон. Я не знал, кто именно хромает, не мог определить лицо или имя. Только направление, только общее состояние.

Затем я расширил восприятие обратно, и сотня гвардейцев снова растворилась в общем потоке. Голова слегка ныла от усилия. Сфокусированная «настройка» требовала концентрации, и если прислушиваться к каждому отряду по очереди, усталость накапливалась.

Я потянулся дальше. За пределы марширующей армии. На северо-восток, к гарнизонам, оставленным для обороны моих земель. И они отозвались. Тускло, приглушённо, словно через толстое стекло, но отозвались. Угрюм, Владимир, Муром, Ярославль, Кострома. Ровный, спокойный фон караульной рутины, без тревоги, без напряжения. Тысячи километров расстояния не обрывали связь, а лишь размывали её, превращая в далёкий, едва различимый гул. Этого хватало, чтобы знать главное: мои города живы и не атакованы.

Ограничения проступали так же отчётливо, как и возможности. Я не слышал мыслей, не видел глазами бойцов, не мог передать через связь ни приказа, ни слова. Односторонний канал восприятия, а не средство коммуникации. Для приказов оставались амулеты связи, магофоны и гонцы. Я также не ощущал ничего за пределами своей армии. Враг оставался невидим. Рыцари в Бастионе, ливонский корпус на марше — связь молчала о них. Зато я мог вычислить врага косвенно: если мои бойцы вступят в бой, я почувствую, откуда идёт давление, раньше любого доклада.

Самым ценным оставалось другое. Если где-то дрогнет строй, если начнётся паника, если на любой из моих гарнизонов обрушится удар, я узнаю мгновенно. Каменный круг под монастырём дал мне то, чего не даст ни один амулет: я больше не мог быть застигнут врасплох. Ни здесь, в белорусских лесах, ни за тысячу километров, в Угрюме.

Остаток дневного марша я провёл, чередуя привычные командирские обязанности с осторожным изучением связи. Проверял дальность, пробовал фокусироваться на разных подразделениях, учился отфильтровывать фоновый шум. К вечеру голова гудела, виски сдавливало ощущением, похожим на то, что бывает после долгих часов за картой при тусклом свете. Дар требовал привычки, а привычка приходит только с практикой.

Когда авангард остановился на ночлег у переправы через неширокую речку, до Минского Бастиона оставалось меньше половины дневного перехода. Федот выставил охранение, Ленский расположил роты вдоль берега, Данила послал своих дружинников в разведку к подступам города. Я сидел у расстеленной на земле карты, прижав углы камнями, и в мерцании светокамня прикидывал варианты штурма. Бастион с его массивными стенами из серого камня, заводскими корпусами и казармами. Неизвестное количество рыцарей внутри, аналогично непонятное количество гражданских. Утром к нам подойдёт конное подкрепление с двумя Магистрами.

Варианты множились, перекрещивались, отсеивались. Я отмечал углём позиции артиллерии, направления атак, возможные слабые участки обороны. Минск оставался Бастионом, и забывать об этом не следовало. Тридцатиметровые стены из бетона, усиленного рунными контурами, массивные стальные ворота с двойными решётками. Полвека орденской оккупации законсервировали город на технологическом уровне середины прошлого столетия: ни автоматических турелей, ни современных систем наблюдения, ни того арсенала, которым сегодня располагала Москва. Рыцари, презиравшие технологии, не модернизировали оборону, а магический купол, если и поддерживался, то усилиями орденских магов, а не штатных генераторов. Однако бетон и руны никуда не делись. Стены не рассыпались за пятьдесят лет, ворота не проржавели насквозь. Штурмовать Бастион в лоб, даже устаревший и законсервированный, было бы дорогим удовольствием. Мне требовалось найти способ обойти стены, а не пробивать их.

Завтра я проведу полноценную рекогносцировку и соберу командиров на совет. А пока достаточно было знать одно: Бастион я возьму.

Небо раскололось пополам.

Федот стоял посреди поля, задрав голову, и не мог пошевелиться. Ноги вросли в размякшую глину, автомат висел на плече бесполезным куском железа, а глаза отказывались моргать, потому что каждую секунду наверху происходило то, от чего невозможно было отвести взгляд.

Два человека дрались в небе. Федот помнил их обоих на земле, ещё недавно: один в знакомом камуфляже, скрывающем Реликтовый панцирь, другой в зачарованных латах с фламбергом наперевес. Там, наверху, от людей в них уже ничего не осталось.

Конрад висел в центре грозового облака, раскинувшего чёрные крылья от горизонта до горизонта. Молнии били не вниз, а горизонтально, веером, десятками одновременно, прошивая воздух белыми ветвящимися трещинами. Каждый разряд взрывал землю внизу, выбрасывая фонтаны комьев и щебня. Гром не стихал ни на секунду, слившись в сплошной рёв, от которого закладывало уши и вибрировала грудная клетка. Ветер закручивался в спирали, срывая верхушки деревьев на опушке, разбрасывая обломки повозок и волоча по полю тела, которые ещё минуту назад были живыми. Волосы Федота стояли дыбом от статического электричества, металлические пряжки на разгрузке искрили, покалывая кожу сквозь ткань.

Прохор поднялся навстречу этой буре на какой-то чудесной силе. Куски породы кружились вокруг него, складываясь в броню, рассыпаясь от молний и складываясь заново. Там, где каменная оболочка лопалась, под ней проступал матовый металлический слой, по которому электрические разряды скользили и гасли. Прохор ответил ледяным вихрем из меча, и Федот увидел, как спираль морозного воздуха врезалась в грозовое облако Конрада, превращая влагу в лёд. Осколки градин величиной с кулак обрушились на поле, впиваясь в грязь рядом с окопами.

Архимагистры столкнулись. Каменный кулак размером с повозку врезался в стену спрессованного ветра, и ударная волна разошлась кольцом, пригибая траву к земле на сотни метров вокруг. Федот упал на колени, прижимая ладони к ушам. Рядом кто-то кричал, не слышно кто. Земля содрогалась от каждого удара, и Бабурин чувствовал толчки всем телом, от пяток до затылка, словно стоял на крышке барабана, по которому колотили изнутри.

Конрад рассёк воздух фламбергом, и электрический разряд прочертил дугу в полнеба, выжигая полосу на облаках. Прохор ушёл вбок, и взмахом меча отбросил старика назад сквозь его собственную тучу. Гранд-Командор выровнялся, зарычал и обрушил три смерча одновременно, закрутивших воздух с такой силой, что Федот видел, как с земли поднимаются камни размером с голову и уносятся ввысь.

Обычный человек не должен обладать такой силой. Мысль появилась в голове Федота отчётливо, как надпись на стене. Он смотрел на две фигуры, висевшие в небе на расстоянии броска копья друг от друга, и понимал, что между им самим и ними лежит пропасть такой глубины, что у неё не было дна. Всё, чему его учили в Перуне, все улучшения Зарецкого, усиленные мышцы, обострённые рефлексы, сотни часов на стрельбище и в тренировочных залах не значили ровным счётом ничего перед тем, что творилось над головой. Случайный осколок каменной брони Прохора, прилетевший с неба, убил бы Федота так же легко, как его убила бы молния Конрада. Муравей между двух жерновов. Не боец, не командир, не охотник из Угрюмихи — просто комок плоти, которому повезло стоять достаточно далеко от эпицентра.

Конрад ударил последним заклинанием, спиралевидным столбом сжатого воздуха и молний, от которого загудела земля и лопнули бы стёкла в половине зданий Угрюма. Прохор исчез вспышкой и появился за спиной старика. Федот не видел, что произошло дальше, потому что буря схлопнулась, как лопнувший пузырь, выбросив волну горячего воздуха, сбившую Бабурина с ног.

Тучи разошлись. Прохор опускался на землю, и за его спиной облака расплавились в чёрное стекло, хлынувшее вниз обсидиановым дождём на остатки орденского строя. Федот лежал на спине и смотрел, как тысячи стеклянных осколков падают с неба, отблёскивая на солнце, и каждый осколок нёс с собой смерть.

Потом поле стало тихим. Слишком тихим.

Федот встал и побежал. Он знал, куда бежать: к восточному склону, где третий десяток держал фланг, когда рыцарская конница прорвала позицию. Ноги вязли в глине, колени не гнулись как надо, и Бабурин бежал, проваливаясь по щиколотку, падая, поднимаясь и снова падая.

Первого он нашёл у перевёрнутого пулемёта. Лицом вниз, затылок разбит ударом булавы. Молодой парень из-под Владимира, двадцать два года, женился перед самым походом. Федот знал его имя. Знал, что жена беременна. Знал, что парень боялся темноты и стеснялся этого перед товарищами.

Второй лежал в трёх шагах правее, с обгоревшей гортанью. Заклинание прожгло горло насквозь. Рыжеватый крепыш из деревни на полпути к Покрову, который варил лучшую кашу во всей гвардии и никогда не жаловался на тяжёлые переходы.

Третий. Четвёртый. Пятый.

Федот падал на колени рядом с каждым, переворачивал, искал пульс, не находил и бежал дальше. Шестой. Седьмой. Семеро гвардейцев, погибших у монастыря. Он помнил каждое лицо, каждое имя, каждую привычку.

Он побежал обратно, к первому, потому что вспомнил, что не проверил как следует. Может, парень ещё дышал. Может, если бы Федот прибежал на минуту раньше, успел бы зажать рану. Может, если бы расставил людей по-другому, рыцарь с булавой пришёлся бы не на этого мальчишку, а на Ермакова, у которого реакция быстрее, и Ермаков успел бы уклониться, и парень из Владимира вернулся бы к беременной жене.

Тело лежало на том же месте, неподвижное, остывшее. Рядом с ним появилось ещё одно. И ещё. Федот поднял голову и увидел, что поле усеяно телами в знакомых доспехах из Сумеречной стали, и все они лежали лицом вверх, глядя в пустое небо открытыми глазами. Не семеро. Нет. Бабурин считал, загибая пальцы, сбивался, начинал заново. Двадцать. Тридцать. Пятьдесят. Семьдесят семь.

Семьдесят семь лиц, которые он знал по именам. Семьдесят семь человек, которых он расставил по позициям, которым отдал приказы, за которых нёс ответственность. Все мёртвые.

Он бежал от одного к другому, переворачивая, ища пульс. Тела множились. Каждый раз, когда Федот оглядывался, их становилось больше. Они лежали плотнее, заполняя всё поле до горизонта, и в их открытых глазах отражалось чистое, безоблачное небо, с которого больше не падал обсидиановый дождь, потому что дождь уже кончился, и помощь уже не придёт.

Бабурин упал на колени посреди поля мёртвых и попытался закричать. Вместо крика из горла вырвался сдавленный хрип. Он зажал рот ладонью и согнулся пополам, потому что крик ничего не изменит, потому что семьдесят семь человек уже лежат на этом поле, и он не успел ни к одному из них, потому что он недостаточно хороший командир, потому что командир из него как из топора дерьмовая скрипка, потому что Севастьян справился бы лучше, да что там, даже Дементий справился бы лучше, и любой другой из тех, кого Прохор мог бы назначить вместо него, точно справился бы гораздо лучше, потому что Федот Бабурин — простой охотник из деревни, которого случайно и по ошибке поставили во главе гвардии, и теперь семьдесят семь человек лежат на поле, потому что он расставил их не так, отдал приказ не тот, побежал не туда, опоздал на секунду, на полсекунды, на одно решение, которое мог бы принять иначе…

Поле качнулось. Глина под коленями превратилась в грубую ткань плащ-палатки.

Федот проснулся рывком, перекатившись на бок, и его скрутило. Пустой желудок сжался раз, другой, третий. Спазмы выворачивали внутренности, хотя выталкивать было нечего. Бабурин упёрся ладонями в холодную землю, склонив голову, и его тело содрогалось сухими рвотными позывами, пока пальцы не побелели от напряжения. По лбу катился холодный пот, стекая по переносице и срываясь с кончика носа.

Спазмы отпустили не сразу. Бабурин медленно сел, вытерев рот тыльной стороной ладони. Рассветный свет едва проступал над верхушками деревьев. Вокруг спали бойцы, завернувшись в плащи, и рядом на расстеленной тряпке лежал вычищенный автомат. Костёр догорел до углей. Где-то в глубине лагеря тихо переговаривались часовые.

Охотник из Угрюмихи посидел минуту, уставившись в серый полумрак, и медленно разжал кулаки. Ладони были в земле. Он вытер их о штанину, подтянул к себе автомат и положил на колени. Сердце колотилось глухо и часто. Федот закрыл глаза, досчитал до десяти, открыл. Лагерь был тот же. Небо было чистое. Семеро мёртвых остались лежать в братской могиле за полем у монастыря, и ничего уже нельзя было изменить.

Бабурин поднялся на ноги, проверил оружие и пошёл проверять посты. Через два часа армия выступала на марш, и до Минского Бастиона оставалось не так долго.

Святослав Волков сидел за письменным столом, подперев голову кулаком, и разглядывал стену напротив, оклеенную газетными вырезками, распечатками с Эфирнета и собственноручными заметками на листках разного формата. Нитки цветной пряжи тянулись от одних листков к другим, образуя паутину связей, понятную ему одному. Кружка с остывшим чаем стояла на краю стола, оттеснённая стопкой свежих распечаток. Рядом громоздилась тарелка с зачерствевшим бутербродом, к которому Волков так и не притронулся.

За окном квартиры темнело. Муром жил своей жизнью: где-то внизу прогрохотал конный экипаж, из соседнего дома донеслась приглушённая музыка. Обычный вечер для всех, кроме журналиста, уставившегося на экран скрижали, по которому ползли строчки очередной статьи.

«Платонов увёл армию за тысячу километров, бросив собственные территории». Святослав прочитал заголовок вслух, пробуя его на вкус, и поморщился. Следом шла вторая: «Авантюрист или стратег? Почему князь Платонов оставил свои земли без защиты». Третья, четвёртая, пятая. Публикации появились в Эфирнете сегодня утром, почти одновременно, с разницей в полтора-два часа, и разбежались по лентам новостей, оседая на десятках площадок.

Кто-то проведал. Святослав откинулся на спинку стула и потёр воспалённые от недосыпа глаза. Легенда о деловой поездке Прохора по Содружеству, которую они аккуратно поддерживали через подставные встречи и фиктивные выступления двойника, дала трещину. Кто-то копнул достаточно глубоко, чтобы выяснить: Его Светлость не торгует и не ведёт переговоры, а воюет с армией далеко за границами своих земель, в Белой Руси.

Журналист подтянул к себе блокнот и начал разбирать тексты по привычной методике. Лексика, структура, стилистические ходы, излюбленные обороты авторов. Первая волна статей, самая грубая, опознавалась без труда. Плотные абзацы, нагнетание через риторические вопросы, характерное построение заголовков по формуле «утверждение плюс вопрос». Суворинские писаки из Смоленска работали в знакомой манере, которую Волков изучил ещё при расследовании предыдущей информационной атаки. Люди Суворина били прямо и грубо, рассчитывая на массовость, а не на изящество. Их задачей было задать повестку, забить ленты новостей однотипными заголовками, заставить обывателя подумать: «дыма без огня не бывает».

Волков снял очки, протёр стёкла мятым носовым платком и водрузил их обратно на переносицу. Суворинцы его не беспокоили. Их методы были изучены, контрмеры отработаны, а статьи при ближайшем рассмотрении рассыпались от фактологических ошибок. Волков уже подготовил черновик разбора, вычленив четыре прямых противоречия в центральной статье. Любой грамотный читатель, потративший десять минут на проверку, обнаружил бы натяжки.

Беспокоила вторая волна. Она появилась позже, ближе к полудню, и шла по другим каналам. Не массовые публикации в открытых лентах, а точечные вбросы в закрытые сообщества костромской и ярославской аристократии. Частные переписки, анонимные сообщения, «утечки» от якобы осведомлённых источников. Тезис был один: «Платонов ушёл. Самое время действовать».

Волков перечитал перехваченные фрагменты, которые ему переслали сочувствующие знакомые из ярославских дворянских кругов. Тон разительно отличался от суворинской агитки. Ни грубого нажима, ни крикливых заголовков. Вкрадчивые формулировки, апелляция к сословной гордости, точный расчёт на тщеславие мелкопоместных бояр, которые ещё не смирились с потерей влияния после прихода Платонова. Автор знал аудиторию. Знал её слабости, обиды и амбиции. Писал не для толпы, а для конкретных людей, у которых хватило бы ресурсов и мотивации на саботаж.

Этот след Святослав пока не мог привязать к конкретному источнику. Денежный поток, в отличие от суворинского, терялся в цепочке подставных контор. Стилистика не совпадала ни с одним автором из его базы. Волков провёл три вечера, сравнивая обороты, ритм фраз, выбор слов с образцами текстов известных ему политтехнологов, и не нашёл совпадений. Заказчик привлёк кого-то нового или использовал посредника, о котором Святослав не знал.

Журналист снял трубку магофона и набрал номер Коршунова. Три длинных гудка, затем щелчок.

— Родион Трофимович, — Волков не стал тратить время на приветствия, — новая волна. Сегодня утром, одновременно, по всем каналам. У меня на столе двадцать три статьи и больше десятка вбросов в закрытые дворянские чаты Ярославля и Костромы.

— Знаю, — голос начальника разведки на том конце звучал хрипло, он явно тоже давно не спал. — Чую запах подгоревшей каши, Святослав Аркадьевич. Ярослава Фёдоровна в курсе, я доложил ей час назад. Тимур Ренатович тоже подтвердил. Прислал утром шифровку, сам зафиксировал похожие разговоры среди костромских бояр. Трое из тех, кого он на прошлой неделе поставил под наблюдение, активизировались одновременно.

— Два почерка, — продолжил Святослав, раскладывая перед собой распечатки. — Первый — суворинский, я его опознал, а вот второй куда чище, тоньше и опаснее. Работает по закрытым каналам, бьёт точечно по местной знати. Я пока не могу вычислить источник. Деньги уходят в подставные конторы, стилистика не совпадает ни с кем из моей базы.

— Хм, — Коршунов помолчал, и Волков слышал, как тот постукивает пальцами по столу, — значит, колода крапленая аж в двух местах. Суворин — дымовая завеса, а кто-то другой тихой сапой копает под наши опоры. Черкасский пишет то же самое, слово в слово: агитация в Костроме идёт через аристократов, которые при Щербатове жили припеваючи и до сих пор скулят по старым временам. Ему вбрасывают мысль, что без князя его ландграфская власть висит на соплях.

Святослав записал ключевые слова в блокнот, придерживая магофон плечом.

— Картина складывается, Родион Трофимович. Пока Прохор воюет в Белой Руси, его враги раскачивают тыл. Два фронта одновременно: массовая дискредитация для широкой публики и точечная работа с элитами для дестабилизации изнутри. Кто-то координирует оба направления или, как минимум, использует удобный момент.

— Координирует, — отрезал Коршунов. — Случайные совпадения так не работают. Кто-то ловко дирижировал.

— Мне нужно время, чтобы вычислить второй источник, — Волков перевёл взгляд на паутину из ниток и вырезок, покрывавшую стену. — Я сужаю круг, но пока недостаточно данных.

— Ярослава Фёдоровна уже распорядилась усилить наблюдение за всеми, кого мы ведём в Ярославле. Крылов подключил своих следаков к мониторингу почтовых каналов. А ты, Святослав Аркадьевич, подготовь мне к утру полную раскладку по обеим волнам: тексты, площадки, хронологию публикаций, всё, что нарыл по второму следу. Я покажу это княгине, пусть решает, стоит ли беспокоить Прохора Игнатьевича или обойдёмся своими силами.