Император Пограничья 21

Глава 16

Прочитав сообщение от Светлоярова, я набрал московский номер. Голицын взял не сразу. За окном кабинета тёмный Угрюм дышал вечерней прохладой, на площади мерцали огоньки фонарей, и где-то вдалеке перекликались часовые на стене.

На шестом гудке в динамике щёлкнуло.

— Прохор Игнатьевич, — голос московского князя звучал ровно, без тени сонливости, хотя время для светских бесед давно миновало, — рад слышать. Чем обязан?

— Добрый вечер, Дмитрий Валерьянович. Прошу простить за поздний звонок. До меня дошли слухи, что «друзья» собирались без меня. Стоит ли мне беспокоиться?

Пауза длилась ровно столько, чтобы Голицын оценил формулировку и решил, сколько карт выложить на стол. Я не упомянул совещание прямо и не назвал имён, давая ему пространство для манёвра. Хороший дипломат оценит заботу о его позиции. Плохой примет её за слабость.

— Беспокоиться стоит всегда, — ответил Голицын размеренно. — Ваш вопрос я понял. Панику поднимать рано. Ситуация пока под контролем. Я рядом.

«Рядом» — слово, которое ничего не обещает. Человек, стоящий рядом с тонущим, может протянуть руку, а может наблюдать за процессом с безопасного расстояния. Я отметил про себя: «рядом» и «на моей стороне» — не одно и то же. Вслух этого говорить не стал.

— Мне нужны детали, Дмитрий Валерьянович, — произнёс я мягко, и мягкость эта стоила мне усилия, потому что в моей прежней жизни я получал сведения от подчинённых по первому требованию, а не выуживал их из союзников по капле. — Масштаб угрозы лучше понимать заранее, чем разгребать последствия.

Голицын молчал. Я слышал через динамик его дыхание и представлял, как московский князь взвешивает каждое слово на невидимых весах, прикидывая выгоду и риск. Потом он заговорил, и откровенность его ответа меня удивила.

— Состоялось некое совещание, — подтвердил Голицын. — Инициатор — Потёмкин. Присутствовали представители семи Бастионов. Этого недостаточно для формального кворума, но достаточно для иллюзии оного. Илларион Фаддеевич давил на два пункта: расширение экономической блокады ваших территорий и активация Арбитров.

Последнее слово он произнёс чуть тише, хотя линия была защищённой. Я сел прямее в кресле.

— «Арбитры»?..

— Совместное подразделение Бастионов, созданное для негласных ликвидаций, — аккуратно пояснил Голицын, словно говорил о вещах, которые предпочёл бы не обсуждать вовсе. — Небольшое, элитное, действует автономно. Решение о задействовании требует коллективного одобрения участников. За последние полвека «Арбитры» применялись дважды. Оба раза успешно.

Я откинулся на спинку кресла и уставился в потолок.

— И насколько серьёзен масштаб угрозы?..

— Лучшие боевые маги и солдаты от каждого Бастиона-участника. Чтобы вы поняли уровень, назову одно имя: Велеславский.

Голицын выдержал паузу, давая мне время переварить. Велеславский. Я знал этого человека, хоть и заочно. Архимагистр, лучший металломант Содружества. В отличие от большинства аристократов, давно превративших свой дар в украшение для светских приёмов, Велеславский буквально жил ради войны. Пока равные ему по титулу коллекционировали поместья и выбирали ткани для костюмов, этот человек колесил по горячим точкам планеты. Африка, Азия, Южная Америка — везде, где регулярно лилась кровь, где местные князьки и полевые командиры резали друг друга за клочки территории, Велеславский находил себе применение. Не за деньги и не за идею. Ради азарта и вкуса жизни. Он был из той породы воинов, которых мирное время разъедает изнутри, как ржавчина разъедает клинок, забытый в ножнах. Я прекрасно понимал, что стоит за полувековым опытом, заработанным не в тренировочных залах, а на настоящих полях сражений, где малейшая ошибка оплачивается кровью. Частенько чужой, что гораздо страшнее…

— Потёмкин предложил направить их против вас, — закончил Голицын.

Я промолчал. В кабинете тикали настенные часы, Скальд дремал на жёрдочке у окна, подвернув голову под крыло. Мирная картина, за которой маячил контур профессионального убийцы с возможностями, равными моим собственным.

— Продолжайте, Дмитрий Валерьянович.

— Я заблокировал эту инициативу, — сказал собеседник, и в его голосе мелькнула нотка сдержанного удовлетворения. — Посадник тоже выступил против, хотя по своим соображениям. Михаила Степановича волнует не столько ваша судьба, сколько торговые пути по Волге, которые вы контролируете. Война ударит по новгородской торговле, а для него это аргумент весомее любой политической доктрины. Потёмкин подсчитал голоса, убедился, что арифметика не в его пользу, и отступил. Княгиня Ядвига из Варшавы заняла выжидательную позицию, князь Багратуни молчал весь вечер, хан Джеванширов выразил обеспокоенность, но от обязательств уклонился. Князь Светлояров явился незваным и лишь навёл туману.

— Арбитров в итоге сняли с повестки?

— Отложили, — поправил Голицын, и разница между этими двумя словами повисла в воздухе. — Принята расширенная экономическая блокада: полный запрет на поставку высокотехнологичных компонентов и прецизионного оборудования на ваши территории. Усиление разведывательной активности для определения местоположения строящегося Бастиона. Подготовка совместного ультиматума на случай обнаружения.

Я переложил магофон в левую руку и побарабанил пальцами правой по подлокотнику. Блокада ожидаема, разведка прогнозируема, ультиматум — пустая бумажка, пока за ней не стоит конкретная сила. Ключевое слово в этом перечне — «отложены». Арбитры существуют, Велеславский существует, и тот факт, что их не спустили с поводка сегодня, не означает, что поводок повесили на гвоздик.

— Чего вы хотите, Дмитрий Валерьянович? — спросил я напрямик. — Вы заблокировали инициативу, за что я вам признателен. Остаётся вопрос, какую цену вы за это назначите.

Голицын ответил так же прямо, и за это я его уважал.

— На совещании я предлагал другой путь, — сказал Голицын. — Если у вас когда-либо появится собственный Бастион, — тон его не оставлял сомнений, что эта оговорка является лишь формальностью, а сам собеседник прекрасно понимает мои амбиции, — разумнее всего включить его в существующую систему. Утвердить вашу специализацию, согласовать квоты на производство определённой продукции и взаимные обязательства. При таком раскладе остальным придётся вас принять, хотят они того или нет. Система работает в обе стороны: она ограничивает, но и защищает, — он помолчал. — Я говорю это как совет, Прохор Игнатьевич. Если подобная ситуация когда-нибудь возникнет и вы решите действовать в обход, помните: второй раз остановить Потёмкина мне будет значительно труднее. Мне просто не дадут.

Формулировка была точной. Не угроза и не ультиматум, а констатация. Голицын предлагал легитимность в обмен на подчинение правилам, которые были написаны задолго до этой беседы. Разумное предложение. Разумное для того, кто готов принять чужие рамки, с чем у меня всегда имелись большие проблемы.

— Благодарю вас, Дмитрий Валерьянович, — произнёс я. — За откровенность и за то, что вы сделали на совещании. Я обдумаю ваши слова.

Я не пообещал играть по правилам и не отказал. Оставил дверь открытой, потому что закрывать её было рано, а распахивать настежь — неразумно.

— Доброй ночи, Прохор Игнатьевич, — сказал Голицын. — Будьте осторожны.

Связь оборвалась. Я положил магофон на стол и некоторое время сидел неподвижно, глядя на тёмный экран.

Арбитры…

Я мысленно повторил слово, ощущая его тяжесть. Элитные убийцы, созданные системой для её защиты. Не армия, не осада и не ультиматум — тихая операция, где удар приходит оттуда, откуда не ждёшь. Отравленный кофе за завтраком. Снайпер на крыше соседнего здания. Взрывной артефакт, подложенный в автомобиль. Одно дело — схватка лицом к лицу, где можно опереться на боевой опыт тысячелетней давности. Совсем другое — тайная охота, в которой ты не знаешь ни дня, ни часа, ни направления удара.

И, конечно, не стоит забывать Архимагистра Велеславского, который полвека совершенствовал ту же стихию, которой владел я сам. Против него моя металломантия теряла главное преимущество — внезапность. Он знал, как работает металл, чувствовал его движение на уровне рефлексов, и любой мой приём был для него открытой книгой. К счастью, у меня имелось две стихии.

Я не боялся. Только в этой, второй жизни, я уже пережил Гон, трёх Архимагистров в открытом бою и несколько Кощеев. Страх давно перестал быть моим советчиком. Вместо него осталась трезвая оценка рисков, привитая десятилетиями на полях сражений. Я был силён, но далеко не бессмертен. Подтверждением служила моя первая смерть от руки Синеуса, когда человек, которому я доверял, вогнал клинок мне в спину. Абсолютная сила не всегда спасает от хитрости и предательства.

Голицын предлагал выход: войти в систему, принять правила, получить легитимность и неприкосновенность работающего Бастиона. Предложение разумное на первый взгляд, и я видел его логику насквозь. Бастион внутри системы коллективных гарантий становится неприкосновенным, потому что удар по одному означает войну со всеми. Строящийся Бастион вне системы — законная добыча для любого, кто сочтёт его угрозой.

Вопрос заключался в том, на чьих условиях я войду в эту систему.

Принять предложение Голицына сейчас означало сесть за стол переговоров с пустыми руками. Я ещё ничего не произвёл, мне нечем торговаться. Проситель, стучащий в чужую дверь. В лучшем случае Потёмкин и остальные назначат мне специализацию, квоты и условия, а я буду кивать, потому что альтернативы нет. «Производи вот это, в таком объёме, продавай по такой цене, закупай у нас по нашей». Могут запросить право контроля и инспекций на этапе строительства. Могут затянуть согласования на годы, навязать «наблюдателей», выхолостить проект до состояния мастерской, которая зависит от поставок комплектующих из тех же Бастионов. Легитимность в обмен на поводок. А в худшем случае — просто откажут или потребуют немыслимых уступок. Что-то в духе «двадцать процентов всей Сумеречной стали ежегодно, и тогда твоему Бастиону будет позволено существовать». Я слишком хорошо знал людей, сидевших за тем столом, чтобы надеяться на их великодушие.

Иное дело — прийти с работающим Бастионом и готовой продукцией. Поставить мир перед свершившимся фактом. Возражать против намерения легко: достаточно собрать совещание, подсчитать голоса и задушить замысел в зародыше. Возражать против результата — значит требовать его отменить, а это совершенно другой масштаб усилий, политических, военных и экономических. Вот реакторы, вот лабораторное оборудование, вот медицинские приборы. Хотите покупать — давайте обсуждать условия. Не хотите — я продам Казахской Орде, Ломбардской лиге, заокеанским державам. Очередь выстроится сама. В такой ситуации квоты на мой товар будет устанавливать не Потёмкин, а рынок.

Я не питал иллюзий: производить всё в одиночку невозможно. Мне понадобятся магофоны из Новосибирска, транспорт из Москвы, топливо из Баку. Система взаимозависимостей никуда не денется, и рано или поздно мой Бастион станет её частью. Разница между участником, который закрывает уникальную нишу и торгуется на равных, и участником, которого пустили из милости и могут выдавить в любой момент, была для меня очевидна. Голицын предлагал второй вариант под соусом первого, потому что не видел всего замысла. Нет, выбор очевиден.

Строить нужно быстрее, чем противники договорятся. Пока Потёмкин торгуется за голоса и ищет союзников, пока разведка Бастионов прочёсывает мои территории в поисках котлована, я должен довести дело до конца. Когда генератор заработает и из-под земли выйдет первая партия оборудования, разговор примет совершенно иную тональность. Пятидесятилетний дефицит, который весь мир испытывает с момента гибели Минского Бастиона, а также дефицит, о котором мир ещё даже не подозревает, — я смогу покрыть и то, и другое. Подобного рода дефицит — это козырь, который работает только при наличии готового продукта. Покажи образец, и получишь очередь из покупателей. Расскажи о планах, и получишь очередь из тех, кто хочет эти планы похоронить.

Попробуй уничтожь единственного поставщика того, что тебе отчаянно нужно. Арбитры хороши против мишени, от которой можно избавиться без последствий. Против производителя, закрывающего хронический дефицит всей системы, они бессмысленны. Зачем ломать то, что выгодно всем?..

Мне есть что предложить этому миру. Осталось успеть это построить.

Я шёл впереди, пригибая голову под низкими каменными притолоками. Свежезакреплённые под потолком светокамни бросали во все стороны ровный белый свет, разгоняя густой, как чернила, мрак. За мной двигались Василиса, Арсеньев с кожаной папкой, прижатой к груди, Бирман и двое его инженеров — сухопарый Озолс с планшетом для замеров и молчаливый Фишер с потрёпанным блокнотом. Замыкал группу Молчанов, чья широкая фигура перекрывала коридор почти целиком.

Перед выездом из Владимира я заглянул к Аронову. Опытный фантазмант выслушал задание, кивнул без лишних вопросов и через четверть часа создал в моём кабинете мобильную иллюзию, от которой дёрнулся бы даже Коршунов. Силуэт у окна с магофоном в руке, неторопливые жесты человека, ведущего беседу, чашка чая на подоконнике, взгляд, скользящий по улице. Иллюзия будет работать до вечера, периодически меняя позы и перемещаясь между окном и столом. Процедура отныне регулярная: каждый мой выезд в Гаврилов Посад прикрывается «двойником» в резиденции, иначе слишком частое посещение острога привлечёт внимание. Мне приходилось прятаться от чужих глаз в собственных владениях, и сам этот факт говорил о плотности вражеского наблюдения лучше любого доклада разведки.

Коридор шёл под уклон, забирая всё глубже. Своды расширялись по мере спуска. Я касался рукой стены и ощущал своим даром структуру породы, пронизанную тонкими нитями давно мёртвой энергии. Трёхсотлетнее присутствие некроэнергии изменило сам камень — порода стала плотнее обычного гранита и приобрела маслянистый отблеск, тускло мерцавший в свете огоней. Воздух здесь стоял холодный, неподвижный, с привкусом железа и старой пыли. Предки, строившие эти ходы сотни лет назад, рассчитывали коридоры на перемещение тяжёлых грузов — ширина позволяла проехать гружёной телеге. Возможно, Бранимир Чернышёв тоже планировал здесь производство, прежде чем его амбиции открыли дверь, которую не следовало трогать.

Мы прошли мимо зала, где когда-то стоял портал. Провал в стене был заложен, и за кладкой угадывался обвалившийся потолок и чернота. Я не задержался. Прошлое этого места я знал и без того, чтобы в него всматриваться.

Первые залы встретили нас стуком и скрежетом камня. Десяток рыцарей-геомантов, переведённых на подземные работы ради секретности, расчищал завалы и формировал стены. Привлечь их оказалось проще, чем вытащить магов из Академии Угрюма: перемещение членов Ордена не вызывало вопросов, а допуск к тайне ограничивался людьми, уже связанными клятвой. Работа шла уже неделю. Птенцы Дитриха трудились добросовестно, хотя разница в настроении бросалась в глаза. Молодой парень из модернистов ровнял стену с видимым азартом, вкладывая в заклинания больше энергии, чем требовалось. Камень под его руками ложился гладко, почти декоративно. Рядом рыцарь постарше, угрюмый мужик с лицом, вытесанным из того же камня, которым он ворочал, делал ту же работу с выражением человека, перетаскивающего мешки на складе: скучно, нудно, но по крайней мере начальство не беспокоит. Бывшим боевым магам ковырять породу было не в радость. Я заметил разницу в их отношении, прошёл мимо и промолчал. Результат был одинаков, а мотивация — дело времени.

Василиса остановилась у расширения коридора, развернула на стене проекцию плана и начала показывать текущее состояние подземелий. За неделю геоманты расчистили и укрепили два коридора и начали работу над первым крупным залом.

— Некроэнергия не мешает формированию, — пояснила она, ведя пальцем по контуру будущего машинного зала. — Скорее наоборот. Камень, напитанный ею за три столетия, стал плотнее обычной породы и легче поддаётся геомантской обработке.

Парадокс, но Кощей, убивший этот город, оставил строительный материал крепче любого гранита.

— И это не всё, — добавила Василиса, понизив голос, хотя кроме нас в этом участке коридора никого не было. — На третий день обнаружился побочный эффект. Остаточная некроэнергия в породе создаёт экран от магической разведки. Любые сенсоры и дроны, даже если окажутся прямо над нами, не смогут просканировать подземелья. Порода гасит сигнал полностью.

Я усмехнулся, хотя весёлого в этом было немного. Бранимир Чернышёв, погубивший свой город, сам того не ведая, оставил идеальный строительный материал и защиту от вражеской разведки. Мёртвый князь-Кощей продолжал помогать, пусть и посмертно.

Мы двинулись дальше. Бирман развернул тубус с чертежами — минские, с инвентарными бирками, которые он хранил бережнее, чем иной книжник хранит первые издания особо редких произведений. Озолс шёл рядом, держа планшет с замерами наготове, Фишер записывал в блокнот каждый поворот и каждую отметку.

Первым осмотрели будущий машинный зал. Просторное помещение с высокими потолками, достаточное для размещения производственных линий. Пол можно было легко выровнять до монолитного состояния, несущие стены усилить. Бирман обошёл зал с рулеткой, останавливаясь у каждой поверхности, прикидывая расстояния, и коротко кивнул.

— Двенадцать минских агрегатов встанут легко, — произнёс он, сверяясь с чертежом. — Плюс три-четыре иностранных для обратной инженерии. Останется запас для расширения, когда начнём выпускать собственные станки.

Я уже мысленно прикидывал расположение оборудования. Вот здесь токарная линия — шесть агрегатов в ряд, с проходами для обслуживания. Здесь фрезерная группа. Вдоль дальней стены — рабочие места для ручной доводки, где мастера будут доводить детали до допуска в сотые доли миллиметра. Специализацией Минска было прецизионное приборостроение и промышленное алхимическое оборудование. До захвата Орденом полвека назад Минский Бастион производил и поставлял остальным городам алхимические реакторы, дистилляционные и экстракционные установки, лабораторное и измерительное оборудование, медицинские инструменты и приборы, калибровочные наборы и эталонные кристаллы. Горизонтальная специализация, обслуживающая всю систему Бастионов. После потери Минска нишу кое-как поделили между несколькими городами, однако полноценной замены так и не появилось. Хронический дефицит лабораторного оборудования, который весь мир списывал на «нехватку мощностей», на самом деле являлся прямым последствием гибели Минска, растянувшимся на полвека. Неудивительно, что в списке наших собственных закупочных позиций, попавших под блокаду Бастионов, стояли «медицинское оборудование» и «химические реактивы» — это была бывшая минская ниша, которую никто толком не заместил.

Для производства всего этого Минску требовались высокоточные станки, литейное оборудование для специальных сплавов и мастера по рунной интеграции. Именно это я обнаружил в подвалах Бастиона после штурма. Именно это мы вывезли. И именно это сейчас лежало в ящиках, ожидая монтажа.

Из машинного зала мы перешли в смежную камеру, соединённую с ним широким проёмом. Будущий энергетический отсек.

— Генератор должен стоять близко к основным потребителям, — объяснил Бирман, водя пальцем по чертежу, — но в отдельном помещении. Вибрация турбины, шум, тепловыделение. Вот здесь стена, вот проём для кабельных трасс, вот шахта для охлаждения.

Я осмотрел камеру, прикинул объём, оценил высоту сводов и повернулся к инженеру.

— Когда начнём генератор?

Бирман опустил чертёж на поднятое колено и провёл пальцем по схеме.

— Третьей очередью, Ваша Светлость. Сначала ставим станки, запускаем литейку, осваиваем крупные отливки. Когда литейка выйдет на режим, переходим к генератору. Последовательная логика: фундамент прежде надстройки.

— Нет, — сказал я. — Генератор идёт параллельным потоком с первого дня.

Кёнигсбержец поднял голову от чертежей.

— Без стабильной энергии всё производство повиснет на кристаллах Эссенции, которых и без того едва хватает, — я подошёл к стене и положил на неё ладонь, ощущая холод камня. — Станки заработают, но на ограниченной мощности. А алхимические реакторы, когда будут собраны, потребляют в разы больше. На кристаллах не потянуть. Каждый день без генератора — это день, когда подземелье остаётся кустарной мастерской, а не Бастионом.

Арсеньев, до этого молча слушавший, поднял глаза.

— Черновые заготовки для корпуса и станины генератора могут быть отлиты в литейном цехе Угрюма, — продолжил я. — Мощности хватит, работа крупная, но не запредельная для существующих печей, а секретность для одного экземпляра уж как-нибудь обеспечим. Доставим их сюда вместе с обычными грузами для Реликтовой добычи. Прецизионную обработку деталей можно провести на минских станках по гамбургской документации. Рунную интеграцию на корпусе и финальное зачарование я сделаю сам.

Озолс перестал писать. Даже Фишер оторвался от блокнота. Они привыкли, что я командую. Они не привыкли, что я заявляю себя специалистом наравне с ними. Бирман, единственный из всех, не выказал удивления. Он видел, как я оценивал оборудование в Минске, и уже тогда понял, что перед ним стоит далеко не просто тупоголовый вояка.

— Калибровочные таблицы из Минска ускорят настройку, — добавил я. — Финальную доводку возьму на себя.

Карл пожал плечами:

— Тогда перейдём к литейному участку. Я присмотрел место ярусом ниже.

Мы спустились по каменной лестнице, вырубленной в породе, и оказались в бывшем складе Чернышёва. Помещение было ниже и шире предыдущих, с тёмными потолками, уходящими в густую тень. В дальнем углу зияло отверстие вытяжной шахты — камин старой дымоходной системы, который тянулся на поверхность сквозь толщу грунта. Его можно было расширить и замаскировать выход среди развалин.

Бирман объяснил логику: на первом этапе черновые отливки — станины, крупные болванки — делаются в городских мастерских, тамошние литейные цеха справятся. Для рунных сплавов — медь, олово, Реликтовые добавки по минским рецептурам — нужна собственная печь. Обычные городские литейки не подойдут на постоянной основе: слишком долгая логистика, слишком много глаз. Подземная литейная — приоритет второй линии. Геоманты сформируют огнеупорный тигель из цельного камня за день-два. Без швов и стыков, прочнее кирпичной кладки. Дымоходная шахта — расширение существующего камина — ещё пару дней. Подвод воздуха, площадка для форм, жёлоб для слива расплава — геомантская работа на считанные дни. Реальные затраты времени уйдут не на саму печь, а на обвязку: формовочный участок, место для остывания отливок, запас сырья, пара тестовых плавок на малых температурах для проверки тяги и температурного режима.

Запуск подземной литейного цеха станет стратегическим переломом. После него начнётся воспроизводство станков: три модели минских токарных агрегатов, полный цикл. Каждый новый станок увеличит мощность и позволит делать следующий быстрее.

— К тому моменту, когда нас найдут, — негромко сказал я, обернувшись к Василисе, — у нас должно быть достаточно мощностей, чтобы остановить нас стало дороже, чем договориться.

Геомантка улыбнулась, и на её щеках появились ямочки:

— Как говорила знакомая мне фрейлина про одного напористого пажа, «ему проще дать, чем объяснить, почему нет». С нашим Бастионом выйдет примерно так же, верно?

Я укоряюще поднял бровь, заставив её смутиться. Голицына прикусила губу, сообразив, как прозвучала фраза, и отвела взгляд, делая вид, что изучает трещину в потолке.

— Твоё общество на меня плохо влияет.

— Быть может, но этому образцу изящной словесности тебе научил не я.

— Да-да, та фрейлина была очень остроумной женщиной, — пробормотала Василиса, не поворачивая головы, и щёки у неё порозовели.

Последним осматривали алхимическое крыло — бывшую лабораторию Чернышёва, самое большое помещение, с обрушившимся потолком в дальней части. Здесь князь-Кощей проводил свои опыты три века назад. Сейчас перед нами лежали руины, покрытые толстым слоем каменной крошки и пыли, однако геомантский потенциал был огромен: зал можно было восстановить, расширить, а стены сформировать идеально гладкими, без единого шва. Магическая стерильность, невозможная при обычном строительстве. Именно здесь встанут алхимические реакторы, дистилляционные колонны, экстракционные установки — всё, что Арсеньев и Бирман соберут на минских станках.

Здесь и произошёл спор.

— Все ресурсы следует направить сюда, — произнёс Карл, обращаясь ко мне. — Машинный зал и энергетический отсек — первая очередь. Литейка — вторая, пока черновые заготовки льёт Угрюм. Алхимическое крыло подождёт. Без станков не будет ни реакторов, ни генератора, ни запчастей.

Бирман, привык мыслить системно. Максим дёрнул подбородком и шагнул вперёд, не дожидаясь, пока его визави договорит.

— Блокада Бастионов душит княжество прямо сейчас, Карл Как-Вас-Там-По-Батюшке. Мастерские во Владимире страдают из-за нехватки деталей. Зарецкий перетирает Реликты в ступке, как средневековый аптекарь, хотя мог бы работать на экстракторе, — артефактор расставил ладони, обозначая масштаб проблемы. — Если все ресурсы уйдут на машинный зал и литейку, алхимическое крыло будет готово через два-три месяца. Первое лабораторное оборудование нам нужно было вчера, Прохор Игнатьевич. Геоманты могут работать в две смены, параллельно готовить и машинный зал, и крыло.

Арсеньев, в отличие от оппонента, мыслил от потребности, от того, что горело уже сегодня. Ведь блокада Бастионов душила наше княжество прямо сейчас.

— Без станков не из чего будет собирать ваши реакторы, Максим Андреевич, — язвительно возразил Бирман. — Вначале фундамент, и лишь потом стены.

Василиса, до этого молча слушавшая перепалку, подняла руку.

— Оба правы, оба неправы, — сказала она спокойно. — Алхимическое крыло — самый трудоёмкий участок. Требует идеально гладкие стены для стерильности, ни единой каверны, ни единого шва. Это кропотливая, медленная работа. Машинный зал проще: грубый камень допустим, главное ровный пол. Энергетический отсек тоже не ювелирная работа. Если первая смена геомантов займётся машинным залом и энергоотсеком, где можно двигаться быстро, а вторая параллельно начнёт обработку стен алхимического крыла, где спешить нельзя по определению, получится разумный компромисс. Быстрое делается быстро, медленное начинается уже сейчас, а не через два месяца.

Я выслушал всех троих и подвёл черту.

— Машинный зал и энергетический отсек — приоритет Бирмана, первая смена геомантов. Алхимическое крыло — параллельная работа, вторая смена. Генератор строится одновременно с монтажом станков, черновые заготовки — из Угрюма. Мастера начинают собирать первые алхимические реакторы на минских станках сразу после их установки — детали можно точить одновременно с запчастями для Угрюма, на тех же станках. Два потока продукции с одного станочного парка. Количество геомантов оптимизируем: всех, кого можно оторвать от дела без угрозы для секретности, бросим в работу.

Арсеньев и Бирман переглянулись. Артефактор-самоучка, привыкший к дефициту и выбору «или одно, или другое», и инженер бастионного уровня, привыкший к последовательности, получили третий вариант: всё одновременно, с разделением по сменам и потокам. Решение требовало больше людей и координации, но людей я найду, а координация — и так моя головная боль.

Стоя посреди руин древней лаборатории, я думал о симметрии. Чернышёв хотел превратить Гаврилов Посад в центр знаний и уничтожил его. Я строил на тех же костях промышленное сердце своей империи. Разница состояла в одном: Бранимир экспериментировал вслепую, а я знал, чего хочу. Стены, впрочем, помнили, чем это обернулось. Некроэнергия в камне была не только щитом от чужих сенсоров, но и напоминанием о цене ошибки.

Я обвёл взглядом людей вокруг. Бирман и Озолс склонились над чертежами, негромко обсуждая привязку коммуникаций к основным магистралям. Арсеньев щупал стену ладонью, прикидывая толщину. Василиса объясняла любопытному рыцарю-геоманту принцип формирования сводчатого потолка без опорных столбов, водя рукой по воздуху. Фишер записывал замеры, время от времени поднимая голову и оценивая расстояния. Молчанов стоял у входа, скрестив руки на груди, и его глаза скользили по залу с выражением человека, который думал не о станках и генераторах, а о том, как обеспечить безопасность стройки, о которой не должна узнать ни одна живая душа за пределами этой группы.

Горстка людей, знающих главную тайну княжества. Через полгода здесь будет работать Бастион. Или через полгода всё это станет самой дорогой братской могилой в истории Содружества. Третьего варианта не дано.