Игра желаний: Преданность

— Могу я тебя украсть? — шепчет он.

Тимос идет впереди. Спустившись к крыльцу дома, мы направляемся в сад, окружающий виллу. Проходим среди яблонь, усыпанных желтыми, красными и зелеными плодами, и углубляемся в заросли. Трава шуршит под подошвами, но шум неспокойного моря вдали заглушает почти все звуки.

Внезапно он останавливается и отходит в сторону, открывая мне обзор.

На траве расстелено покрывало небесно-голубого цвета — моего любимого. Хотя первым внимание привлекает корзина для пикника, мой взгляд тут же переносится на то, что лежит в центре покрывала.

Это букет из цветов и книг. Знакомые мне обложки вставлены прямо в охапку маргариток. Маргаритки. Дейзи.

У меня нет слов. Я настолько потрясена, что не могу вымолвить ни звука и просто опускаюсь на колени на покрывало, протягивая руку к букету.

Тимос подходит ближе. — Вот… Это мой подарок тебе на день рождения. Я колебался, дарить его или нет, и твоё молчание заставляет меня думать, что лучше бы я оставил его себе… Пожалуйста, скажи хоть что-нибудь.

Я никогда раньше не слышала в его голосе такой неуверенности. Должна сказать, мне это чертовски нравится.

— Почему?

Тимос кривит губы в усмешке и подсаживается ко мне на покрывало. — У тебя на пальце кольцо за миллионы долларов. И даже тот кулон, хоть он и дешевле, наверняка стоил немало. А мой подарок… это почти смешно. Словно его собирал ребенок в детском саду. — Он пытается разрядить обстановку сухим смешком.

Мое сердце готово выпрыгнуть из груди в любую секунду. — Тимос… — Я не нахожу слов. — Тимос, это прекрасный подарок. Один из лучших, что мне когда-либо дарили.

Он вскидывает голову, и наши глаза встречаются. — Серьезно?

— Клянусь тебе. Спасибо огромное. Правда, спасибо… Почему ты это сделал?

Он очаровательно морщится. — Я догадывался, что ты из тех людей, кто даже в свой день рождения не решается сказать другим, что их подарки — мимо цели. Я надеялся дать тебе то, что тебе действительно понравится. В конце концов, достаточно просто понаблюдать за тобой во время завтрака, чтобы понять: ты ничего не любишь так сильно, как книги.

Верно. Отчасти.

— А те подарки мне всё-таки понравились.

Он кивает. — О, само собой. Кулон от братьев ты просто обожаешь, это видно. Но это кольцо от твоих? Конечно, оно тебе нравится, но разве ты сама когда-нибудь попросила бы такое? Не думаю. Я ни разу за этот месяц не видел на тебе дорогих украшений. Афродита… — Он вздыхает. — Тебе не нужно подстраиваться под то, какой тебя хотят видеть другие. Ты должна просить то, что хочешь, и отказываться от того, что тебе не нужно. В этом нет неблагодарности.

Это слишком грустная тема, которая может перерасти в спор. Я оставляю её и принимаюсь доставать книги, чтобы прочесть названия — мне любопытно, что он для меня выбрал.

Их шесть, и я знаю каждую, потому что давно внесла их в свой список с намерением рано или поздно купить.

— Как ты их выбирал?

Тимос чешет затылок. — Ну, не исключено, что я стащил несколько твоих книг и приволок их с собой в магазин, а потом попросил продавщицу посоветовать что-то похожее, чтобы уж наверняка.

У меня челюсть едва не падает на пол.

Внутри меня что-то щелкает, но я не совсем понимаю, что именно. Не знаю, как это назвать. И не знаю, как заставить это чувство уйти, потому что оно захлестывает меня с силой, от которой становится почти больно.

К счастью, он, кажется, это понимает. Он выдает умиленную улыбку и достает маргаритку из букета. Дрожащей рукой он вплетает её мне в волосы, тратя на это несколько секунд, чтобы убедиться, что она держится крепко. Он с удовлетворением изучает дело своих рук, и его губы расплываются в искренней, безмятежной, почти счастливой улыбке.

Вот он — мой телохранитель, который всегда ходит вооруженным, суровым и хмурым, — с дрожащими пальцами вставляет мне цветочек в волосы.

Это невыносимо мило.

Сердце бьется так сильно, что я боюсь, как бы он его не услышал.

— Χρόνια πολλά, μικρέ Σείριος (Chrónia pollá, mikré Seírios), — шепчет он, уже так близко, что я чувствую его горячее дыхание. — [С днем рождения, маленький Сириус].

Он продолжает смотреть на меня — пристально, дерзко. И сейчас я чувствую себя беззащитнее, чем когда лежала на нём обнаженной несколько ночей назад.

Тимос прочищает горло и слегка отстраняется, кивком указывая на покрывало. — Я устроил всё это, чтобы ты могла провести время в покое, хотя бы в день рождения. В той корзине, — он показывает рукой, — найдешь фрукты и сладости, ну и воду. А если захочешь почитать — что ж, в книгах недостатка нет.

Это было именно то, чего я больше всего хотела на свой праздник. Утро в тени садовых деревьев, в месте, скрытом от остального мира, с едой и книгами.

— Спасибо, — бормочу я с глубокой благодарностью. Тимос со мной меньше месяца, но он всегда знает, на какие струны нажать.

Как только я устраиваюсь поудобнее и начинаю перебирать названия, не зная, с какой начать, я замечаю, что Тимос встает.

— Я оставлю тебя одну, — объявляет он. — Хотя бы сегодня над тобой не будет стоять телохранитель, не сводящий глаз. Я буду в нескольких метрах, на всякий случай, но не стану тебе мешать.

Я не в силах скрыть разочарование, отразившееся на моем лице. Действуя по наитию, я вытягиваю руку и хватаю его за штанину — первое, что попалось под руку.

— Нет.

Тимос замирает. Оборачивается. И медленно опускается обратно, пока мы не оказываемся лицом к лицу; он сидит, широко расставив ноги и согнув колени. Я отпускаю его, но он сам берет меня за руку. — Что?

— Останься здесь со мной.

— Пару недель назад ты бы прыгала от радости, получив возможность побыть одной вне своей комнаты.

Это правда. Но пару недель назад я не думала постоянно о твоих руках на моем теле и о твоем языке в моем рту.

— Я бы хотела, чтобы ты остался здесь со мной. Если тебе не в тягость.

— Быть с тобой? Это подарок, а не тягость.

Больше ничего не говоря, Тимос жестом просит меня освободить ему место на покрывале. Я сдвигаюсь от центра к левому краю и наблюдаю, как он садится. Молча он стягивает футболку и остается в одних карго, после чего откидывается на покрывало.

Закидывает руки за голову и ложится рядом со мной, изучая каждое мое движение.

Мышцы его рук напряжены из-за позы, а рельефный пресс заставляет меня напрочь забыть о концентрации. Я сканирую взглядом загорелые грудные мышцы, спускаюсь к плоскому животу и дорожке волос, уходящей вниз. Брюки расстегнуты, открывая «V»-образную линию мышц в паху.

Внезапно становится трудно даже сглотнуть.

Я возвращаюсь к книге и открываю её, пытаясь читать.

Не знаю, сколько проходит времени, но я читаю главу за главой, а он всё это время не сводит с меня глаз.

Глава 18…И БУРЯ

Медея — одна из самых знаковых фигур греческой мифологии, прославившаяся использованием зелий, ядов и магии. Она обладала глубокими познаниями в травах, заклинаниях и смертоносных веществах, будучи одной из жриц Гекаты, богини магии и темных искусств.

Афродита

Лабиринт, когда он не служит полем боя для бедных детей-сирот, — место магическое.

Он становится почти красивым.

По крайней мере, в наш день рождения это именно так.

Я плохо помню то время, когда бывала здесь маленькой, поэтому мне легче входить сюда как ни в чем не бывало. Зато я никогда не понимала, сколько помнит Герм. Он из тех, кто делает вид, будто всё в порядке, даже если внутри умирает. Он может помнить всё до мельчайших деталей и всё равно торчать в лабиринте, беззаботно распивая спиртное.

Аполлон, Афина и Хайдес проживают это иначе. Первые двое не показывают эмоций, Хайдес пытается, но у него не всегда выходит. Пожалуй, именно он чувствует себя хуже всех.

Я здесь с восьми вечера, прошло всего полчаса, но Гермес и Эрос уже в стельку. Они беззаботно танцуют, во всё горло подпевая трекам, которые диджей миксует за пультом.

Танцпол занимает больше половины лабиринта, стены которого были снесены, чтобы освободить место. Это самая оживленная зона, полная гостей: я знаю их всех, хотя не припомню, чтобы когда-то была с кем-то из них по-настоящему близка.

Никто никогда не забредает в ту часть лабиринта, которая осталась нетронутой. Мы всё-таки Лайвли, и ни для кого не секрет, что это любимая игра Кроноса.

Я уже поприветствовала каждого приглашенного. В ход пошли поздравления, объятия, незваные поцелуи и комплименты. Мы с Гермесом — единственные вежливые люди в семье, потому что, в отличие от Аполлона, Афины и Хайдеса, подпускаем людей к себе. Те же торчат в углу со своими напитками и едва удостаивают гостей полуприветственным взмахом руки.

Во всём этом Тимос следует за мной как тень. Он ни с кем не разговаривает и бросает убийственные взгляды на каждого, кто ко мне прикасается.

— Да, я обязан смотреть на них волком. Я твой телохранитель. У любого может быть припрятан нож, и он воспользуется объятиями, чтобы насадить тебя на него, как курицу на вертел. Они даже думать об этом не должны, и я здесь для того, чтобы им об этом напомнить.

Покончив с любезностями, я подхватываю бокал с коктейлем, на котором написано моё имя, и делаю глоток. Мой любимый: водка с малиновым соком.

— Ну и почему ты тогда позволяешь им меня обнимать? — спрашиваю я Тимоса, возвращаясь к недавнему спору.

Он продолжает оглядываться по сторонам в поисках опасности. — Потому что это твои знакомые, и мне не хочется запрещать тебе еще и обниматься с людьми.

Идеальный ответ. Терпеть его не могу. Отхожу только для того, чтобы выбросить пустой бокал в одну из мусорных корзин, расставленных по периметру.

— А сам чего не танцуешь? — подначиваю я его.

Он закатывает глаза. — Я не танцую. Никогда.

— Прям никогда-никогда… или бывают исключения?

Он придвигается ближе, возможно, сам того не замечая, и наклоняется ко мне так, что наши лица оказываются совсем рядом. Если бы только моё сердце перестало так реагировать на каждый его жест. Это начинает не на шутку раздражать, не говоря уже о том, как это неловко.

— Вы приглашаете меня на танец, синьорина Лайвли?

Я жму плечами. — Не знаю, ты же «никогда не танцуешь».

Он отвечает без малейшего колебания: — Для тебя я бы сделал исключение.

Его карие глаза блестят, лаская каждый сантиметр моего лица, пока я окончательно не заливаюсь краской.

И вот тогда он улыбается. — Ты покраснела, или мне пора начать беспокоиться о цвете твоего лица?

Я с трудом сдерживаю смех и отворачиваюсь, чтобы избежать зрительного контакта. — Всё хорошо, всё хорошо. Просто покраснела, ладно.

— Афродита? — зовет он.

— М-м-м?

— Глаза на меня, — приказывает он. И когда я подчиняюсь, добавляет: — Хочешь потанцевать?

Да. Да. Да, на всех языках мира. Но как нам сделать это… здесь? На глазах у всех? Это будет странно, и отец может нас увидеть. Не исключено, что он придет проверить, как проходит вечеринка.

Я опускаю взгляд. Его правая рука слегка приподнята, ненавязчиво, ладонью вверх. Молчаливое приглашение.

— Где-нибудь в более уединенном месте. Подальше от толпы и там, где, может, эту дерьмовую музыку будет слышно поменьше.

У меня вырывается смешок.

Я уже собираюсь ответить, когда чьи-то руки хватают меня за талию и отрывают от земли. Веселое выражение лица Тимоса меня успокаивает: будь я в опасности, он бы уже выхватил оба пистолета.

— Пошли танцевать, именинница! — вопит Эрос мне прямо в ухо.

Я не успеваю возразить, и мне не хватает решимости вырваться из его хватки. Пытаюсь взглядом просить помощи у своего телохранителя, но тот лишь кивает, подбадривая меня: — Развлекайся с друзьями.

Всё так же не выпуская меня из рук, Эрос тащит меня в центр танцпола к моему брату, который с упоением целует темнокожую девушку с волосами, выбеленными до белизны. Когда он отрывается и видит меня, то отстраняет её как ни в чем не бывало и притягивает меня к себе.

Люди замечают моё присутствие и подступают ближе. Музыка становится громче, и, несмотря на то что мы под открытым небом, я начинаю потеть как сумасшедшая. В воздухе разлито веселье, здесь полно молодежи, пришедшей только ради того, чтобы отпраздновать наш день рождения; мой брат во всё горло орет песни на испанском, коверкая произношение, а Эрос щелкает нас на камеру, вульгарно хохоча.

Гермес то и дело спотыкается, рискуя грохнуться. Эрос каждый раз спасает его в последний момент и перехватывает так, чтобы он не наваливался на меня слишком сильно. Даже будучи пьяным, он умудряется заботиться о Герме как только я умею. Иногда мне хочется, чтобы Кронос усыновил и его тоже. Чтобы он был одним из наших братьев по закону.

— С днем рождения, любовь моя! — кричит Эрос, заметив мой пристальный взгляд. — Желаю тебе прожить так еще тысячу лет!

Я улыбаюсь. — Говорят «сто»!

Эрос улыбается в ответ и подходит ко мне, на мгновение оставив Герма. — Я знаю. Но ты такая сокровище, что заслуживаешь гораздо больше.

Он целует меня в лоб, и на секунду я чувствую себя абсолютно счастливой. Если бы только мысли не возвращались постоянно к убийствам (или предполагаемым самоубийствам), к моим хрупким отношениям с Тимосом и к Кроносу, который помыкает моей жизнью.

Тела становятся слишком близко, моё личное пространство перестает существовать. Сколько бы я ни пыталась отстраниться и отодвинуть людей, этого всегда мало. Мне становится дурно. Я никогда не страдала клаустрофобией, но это уже чересчур.

Я ныряю за спину Гермеса, который сейчас танцует уже совсем непристойно с какой-то блондинкой, и прокладываю себе путь сквозь толпу. Кто-то узнает меня и пытается окликнуть, но я извиняюсь и ускоряю шаг. Еще секунда — и я упаду в обморок.

Оказаться вне давки — это как вынырнуть из воды после нескольких минут задержки дыхания. Делаю жадный вдох, пытаясь вобрать в себя как можно больше кислорода. Прижимаю руку к груди и забиваюсь в угол лабиринта, подальше от всех и от огней.

Замечаю Хайдеса, Аполлона и Афину на противоположной стороне. Они пьют и переговариваются. Наверняка стебут каждого присутствующего здесь. Включая Гермеса и Эроса.

— Афродита?

Я едва не вскрикиваю от испуга. Диана, затянутая в белое облегающее платьице, стоит рядом со мной с дружелюбной улыбкой. Она одна из моих танцовщиц в клубе.

— Игры готовы. Хочешь подойти поближе, пока твои братья предупреждают гостей?

Мне нужно найти Тимоса.

Куда он подевался? Здесь слишком много людей, и кажется, свет приглушили сильнее, чем раньше. Почему?

— Афродита? Ты идешь? — настаивает Диана.

Что-то не так. Я знаю её, не очень хорошо, но лгунья она паршивая. Либо я стала параноиком и на самом деле она просто хочет, чтобы я пришла на игры пораньше, избежав толпы гостей, которая двинется разом, либо я — умная главная героиня, и я почуяла опасность.

Я делаю вид, что ничего не подозреваю. — Да, конечно. Дай мне только секунду. Мне нужно кое-что сделать.

— Что именно? — тут же спрашивает она. Такая навязчивость подозрительна. — Можешь сделать это позже, Афродита.

Я медлю, чувствуя, как дурное предчувствие леденит кровь в жилах. Внезапно мне становится холодно, будто температура резко упала ниже нуля.

У меня даже нет с собой телефона. Я оставила его в кармане брюк Тимоса, раз уж он и так таскался за мной повсюду, не отходя ни на шаг. Надеюсь, он уже меня ищет.

— Нет, Диана, подожди всего…

Пистолет упирается мне в живот. Я замираю. Диана придвигается ближе, закрывая сцену своим телом.

— Я сказала — пошли со мной, Афродита. Почему ты не можешь просто подчиниться? — шипит она сквозь зубы. — Шевелись, живо!

— А иначе что, Диана? Застрелишь меня?

Сомневаюсь, что киллер хочет прикончить меня прямо сейчас. Если предположить, что за всем этим стоит именно он.

— Иначе здесь умрут все. Тебе этого достаточно?

Ладно, а вот это меня уже пугает.

Я поднимаю руки, сдаваясь, и она опускает пистолет. Толкает меня в спину, заставляя углубиться в коридоры лабиринта. Она продолжает держать оружие наготове у моей поясницы.

— Это ты — убийца?

Она издает короткий смешок. — Тебе это кажется хотя бы отдаленно возможным? Я — одна из жертв, Афродита. Если я не приведу тебя «поиграть», он меня убьет. Так он сказал.

— Ладно. Всё будет хорошо, Диана, не волнуйся.

— Чушь, — отрезает она, и её голос дрожит. Спустя мгновение она бормочет себе под нос: — Не стоило мне соглашаться здесь работать.

Я не хочу сыпать соль на рану, поэтому молчу и не озвучиваю свои мысли. А именно: да, не стоило.

С опозданием я замечаю, что мы идем не по тем дорожкам, что отмечены огнями, помогающими гостям найти выход. Она заводит меня в самую глубь.

Здесь нас никто не найдет.

Тимос — уж точно.

Может, кому-то из братьев это и под силу, хотя я не уверена на сто процентов.

Сворачиваю налево и понимаю: прогулка окончена.

От того, что я вижу перед собой, меня тянет вырвать.

Стоит квадратный столик, два стула друг против друга. На столе — два бокала для коктейлей с розовой жидкостью внутри. Они абсолютно идентичны.

Но самое страшное — это то, что свисает с живой изгороди прямо передо мной, чуть поодаль от стола. Человеческие лица. Лоскуты кожи, с которых еще капает кровь, с носами и ртами, но без глаз.

Я с трудом сдерживаю рвотный позыв и отворачиваюсь. Ноги стали ватными, голова кружится. Не думаю, что когда-нибудь смогу развидеть эти срезанные лица.

Диана оставляет меня и садится с одной стороны стола, перед бокалом. Она сидит спиной к изгороди. — Садись.

Хотя ноги почти не слушаются приказов, мне удается занять место. Девушка берет бокалы за тонкие ножки и выравнивает их, подвигая ближе ко мне.

— Слушай меня внимательно, Афродита. — У неё дрожит голос. — Мы должны сыграть в игру.

— Это ведь не праздничная игра, я полагаю?

Она качает головой и делает глубокий вдох. — Это — «Зелья Медеи».

Я выгибаю бровь. Медея в мифологии — фигура, которую не стоит недооценивать. Прославившаяся своими снадобьями и ядами, она имеет за плечами долгую историю. Жрица Гекаты, известной богини темных искусств, и племянница Цирцеи, которая тоже была на «ты» с зельями. Медея — одна из величайших экспертов в этом деле: её знания могли исцелять, обманывать, омолаживать или убивать, а её сюжеты всегда пропитаны местью.

Словом, вводные данные так себе.

— Ты должна выбрать один из двух напитков. Один — мне, другой — тебе.

— Почему выбирать должна я? Какие правила?

— В один из них подмешан мощный галлюциноген, другой — обычный коктейль. Выпив их, мы должны найти дорогу назад к празднику и предупредить всех, чтобы эвакуировать лабиринт. У одной из нас будет больше шансов, если она выпьет нормальный напиток. У другой… чуть меньше.

Но это еще не всё.

— У нас есть пятнадцать минут, чтобы выбрать и найти путь, прежде чем вход в лабиринт будет заблокирован, а всё по периметру подожгут, убивая всех, кто остался внутри.

Глава 19. БОЛЬ…

Когда Ясон предал Медею, чтобы жениться на Главке, Медея задумала страшную месть: она взяла платье и корону, пропитала их ядовитым веществом и отправила принцессе в качестве свадебного подарка. Как только Главка надела наряд, яд начал сжигать её плоть. Креонт, пытаясь спасти её, обнял дочь, но сам пропитался ядом и умер вместе с ней.

Афродита

Я разглядываю два бокала перед собой. Жидкость внутри совершенно одинаковая. Нет ничего, что помогло бы понять, в каком из них наркотик.

Как мне выиграть в этой игре?

Беру в руку тот, что слева, внимательно его изучая.

— Что ты делаешь? Выбирай один, и пошли! — набрасывается на меня Диана.

Я игнорирую её и продолжаю осмотр. Провожу пальцами по ножке и останавливаюсь у основания — донышка, на котором стоит бокал. Там обнаруживается белый квадратик, настолько крошечный, что его можно заметить только с самого близкого расстояния. Он приклеен к стеклу, но я с легкостью его отклеиваю.

Это не просто крошечный клочок бумаги, а сложенный в несколько раз листок побольше, который я разворачиваю дрожащими пальцами. Там надпись: бокал без наркотика.

Что?

Приклеиваю его обратно, чтобы не перепутать с другим, и проверяю второй. Там точно такой же кусок бумаги с противоположной надписью: бокал с наркотиком.

Диана смотрит на этикетки на бокалах. — Это какой-то стеб, да? Не может быть, чтобы нам дали такое простое решение. Может, они не ожидали, что мы будем смотреть, но мне это кажется странным.

— Мне тоже.

Сползаю со стула и опускаюсь на колени прямо в траву, забираясь под столик. Диана издает удивленный возглас, пока я ощупываю руками столешницу.

Ничего.

Проклятье.

Вообще-то, у нас еще есть стулья. Проверяю и… под моим, действительно, нахожу черный конверт.

— Диана, посмотри под своим стулом, нет ли и у тебя конверта.

Она подчиняется, хоть и выглядит растерянной, а я начинаю вскрывать свой. Еще один листок из плотного картона того же цвета, что и конверт. Содержимое удивляет меня еще больше.

— У меня тоже есть! Только белый. — Диана садится обратно. Она уже вскрыла свой и читает, не теряя ни секунды. Я вижу, как надежда на её лице угасает, пока глаза бегают по строчкам. — Ничего. Тут ничего не написано!

Хмурюсь и жестом прошу её перевернуть листок. Когда она это делает, мои догадки подтверждаются. Бело. Чисто. Ни следа, ни единой буквы или знака. Хоть какого-нибудь клейма.

— А у тебя?

В моем написано всё то, чего нет в её. С предупреждением в самом начале:

Этот конверт предназначен только для того, кому посчастливится сесть на нужный стул. Ты можешь поделиться содержимым с другим человеком или проявить эгоизм и спастись.

Следом идут:

Правила игры.

• Этикетки под бокалами говорят правду.

• Галлюциноген подействует через две минуты, и, несмотря на интенсивность эффекта, он продлится полчаса.

• Бокал без наркотика не вызывает галлюцинаций, но неизбежно ведет к смерти.

Понятия не имею, что это значит, но всё равно решаю поделиться с Дианой. Швыряю листок на стол и пододвигаю к ней; она жадно читает, не проронив ни звука. Закончив, она впивается в меня взглядом.

— Это шутка? — спрашивает она так, будто я сама придумала эту игру. — Они хотят, чтобы мы поверили, что бокал без наркотика опаснее, чем с ним?

— В этом есть смысл, — отвечаю я. — Потому что тот, что с наркотиком, вызывает галлюцинации. Эффект… «пустяковый», учитывая, что последствия нам известны. Но про бокал без наркотика мы знаем только то, что там нет галлюциногена. Значит, мы не знаем, что там есть еще. Совсем не факт, что это абсолютно безвредный напиток.

На мгновение она вроде бы задумывается над моими словами. Но не успеваю я даже понадеяться, что убедила её, как Диана издает отчаянный стон. — Нет, это невозможно. Это бред. Это…

Всё происходит быстро. Диана впадает в бред, её дыхание становится прерывистым, а глаза расширяются всё сильнее. Она вскакивает, озираясь по сторонам, будто гейм-мастер здесь и наблюдает за нами.

Что, в общем-то, я бы не стала исключать.

— Диана, пожалуйста, успокойся. Сядь, давай обсудим…

— Нет времени! У вас, Лайвли, всегда есть лазейка, верно? Найди её! — орет она на меня. — Найди её! Ты мне должна! Я должна выбраться отсюда живой, я просто хотела работу, отложить денег и…

Её рука тянется к бокалам. Кричу ей, чтобы она остановилась, но она срывает этикетки и швыряет их на землю. Хватает оба кубка, я ловлю её за запястье. Потом соображаю: если мы прольем содержимое хотя бы одного, игра наверняка сорвется, и мы обе умрем.

Диана начинает расхаживать кругами с бокалами в руках. Смеется. Как сумасшедшая.

— Эй, урод! Ты нас видишь? Игра больше не в счет! Я сняла этикетки. Всё кончено!

Ответа нет. Вокруг никакого движения, кроме порыва ветра, колыхнувшего ветви ближайшей изгороди. А время тем временем тикает. И лабиринт вот-вот загорится, убив всех.

— Диана, приземли задницу на стул и поставь эти чертовы бокалы, — приказываю я.

Она всё еще в бреду. Страх взял верх. — А что, если я всё вылью? — продолжает она еще громче. — Слышишь меня? Если я вылью это в траву, что ты сделаешь? Аннулируешь игру?

Она нас погубит. Эта идиотка нас обеих угробит.

— Диана, сядь, и давай найдем решение. Мы теряем время!

Она, наконец, соизволяет на меня посмотреть. Злая ухмылка кривит её губы, она подходит ко мне, опираясь на край столика.

— Афродита, уж прости, но я тебе не верю.

— Ты мне не веришь?

— Будь на твоем месте Афина, я бы еще могла положиться на неё и её мозги. А ты… — Она насмешливо смотрит на меня глазами, светящимися безумием. — Ты ведь только и умеешь, что трахаться с богатенькими мальчиками ради денег и танцевать в своем клубе, напиваясь в зюзю каждую ночь. С какого перепугу ты надеешься найти решение в этой игре?

Каждое слово — как пощечина. Я так ошарашена, что не могу вымолвить ни слова.

— Ты не можешь решить…

Вместо того чтобы закончить фразу, она переворачивает бокал в левой руке и выливает розовую жидкость на траву.

Я в ужасе открываю рот, сердце пропускает удар. Мне хочется наброситься на неё и убить своими руками, если бы только у неё не оставалось в руках другого напитка. — Диана!

Однако ничего не происходит. Неужели игра продолжается даже без начальных условий?

Пользуюсь моментом, пока Диана озирается в ожидании вмешательства киллера, и вырываю у неё из рук второй кубок. Немного жидкости выплескивается мне на кожу, но мне удается его спасти.

Она резко оборачивается, в ярости. — Отдай мне его, или…

Громкий звук заставляет меня окаменеть. Звук… выстрела.

Понимаю это, когда её тело вздрагивает, а глаза расширяются. Рот открывается, выпуская хрип боли. Или, может, изумления?

Пятно крови начинает расползаться по ткани её платья — подтверждение моих догадок; оно растет так стремительно, что я мгновенно понимаю: я ничего не могу сделать. Диана хрипит, издает сдавленные звуки и смотрит на меня глазами, которые, кажется, вот-вот выскочат из орбит. А затем рушится на траву.

Я опускаюсь на колени и пытаюсь перевернуть её на спину. Её глаза всё еще открыты и устремлены в небо. Слеза катится по её левой щеке.

Прижимаю два пальца к запястью: пульса нет. Она умерла прямо у меня на глазах, и хотя в этом целиком её вина, реальность такова, что вина лежит и на мне.

Диана. Д. АфроДита (AphroDite).

Возможно, она с самого начала была обречена на такой финал.

— У тебя есть десять минут, чтобы завершить игру.

Этот роботоподобный голос, громкий, но в то же время будто доносящийся издалека, прорезает обманчивую тишину, и у меня по коже пробегают мурашки. Я даже не трачу время на попытки понять, откуда он доносится.

Разлядываю оставшийся бокал. Не знаю, какой это из двух — с наркотиком или без. Но у меня нет выбора, верно? Нужно просто выпить содержимое, и всё.

Беру его в руки и встаю. Если в нём галлюциноген, у меня есть две минуты, чтобы найти дорогу, пока я в полном сознании. И я должна ими воспользоваться. Выпиваю всё в два глотка и швыряю бокал на землю, бросаюсь вперед и начинаю бежать.

Огни, которые расставили, чтобы можно было ходить по лабиринту не плутая, исчезли. Будь у меня время, я бы остановилась пошарить в кустах, чтобы понять, выключили их или просто убрали. Слишком темно, и стены лабиринта кажутся массивными черными прямоугольниками.

Продолжаю бежать и на развилке решаю повернуть налево. Попадаю в тупик. Возвращаюсь, иду направо.

Прохожу всего несколько метров и оказываюсь перед тремя дорогами на выбор.

Если я выберусь отсюда вместе с гостями, я сама сожгу этот чертов лабиринт дотла.

У меня нет даже телефона. На руке нет часов. Я не могу отслеживать время. И я совсем не атлетка.

Быстро расстегиваю ремешки сандалий и бросаю обувь, оставаясь босой.

Снова бросаюсь в атаку, но хватает пары шагов, чтобы сердце подпрыгнуло к самому горлу и заставило меня замедлиться — еще и от испуга. Музыка в центре лабиринта гремит вовсю. Я отчетливо её слышу. Если я попытаюсь кричать, то только зря потрачу силы. Никто меня не услышит.

Если только Тимос уже не пробрался сюда и не ищет меня.

Пытаюсь снова бежать. В горле печет так, будто оно в огне, мои легкие долго не протянут. Снова сворачиваю не туда и оказываюсь в тупике. Возвращаюсь, уже обливаясь потом, и выбираю другой путь.

Через несколько секунд я чувствую, как земля уходит у меня из-под ног.

Я снова в начальной точке игры.

Перед столом с двумя стульями и телом Дианы на траве.

Срываюсь с места как молния, хотя почти теряю сознание от усилий. И пока я бегу по дороге, которая кажется мне новой, чьи-то руки хватают меня за бедра.

— Афродита!

Это голос Тимоса? Похож на его.

— Тимос! — восклицаю я с облегчением.

Моя спина впечатывается в его твердый живот. Я готова разрыдаться от радости. Мгновенно оборачиваюсь, и как только он видит моё потрясенное лицо, он пугается.

— Что случилось? Куда ты пропала? Почему ты вошла сюда одна?

Контуры его лица расплываются, хотя я стою неподвижно, крепко прижав ступни к земле. И всё же я уверена, что это он.

— Убийца! Он заманил меня сюда ради игры. Нам нужно вернуться на праздник и всех эвакуировать, пока лабиринт не загорелся!

— Афродита… — Его голос искажается в конце фразы.

Начинаются галлюцинации?

— Пошли! Наверное, меня накачали наркотиками, галлюцинации начинаются.

Вырываюсь из его хватки, но хватаю за запястье, дергая, чтобы он пошел за мной.

Тимос не сдвигается ни на сантиметр. Продолжаю тянуть, но он фыркает и перехватывает мое предплечье, притягивая к себе. Свободной рукой он обхватывает мою талию.

— Стой.

Внезапно его тон становится холодным и отстраненным. Совсем не таким, как он всегда со мной разговаривал. — Тимос?

— К сожалению, Диана не сказала тебе одну вещь… Что в игре участвует и убийца, и он может мешать тебе в пути, — шепчет он мне на ухо.

Я каменею.

Затем следует инстинктивная реакция: попытка рвануться вперед, чтобы застать его врасплох и освободиться. Бесполезно. Он перехватывает меня без усилий и с силой прижимает к себе.

— Куда это ты собралась, Афродита? — нараспев произносит он.

— Нет, нет, нет, нет… — принимаюсь я повторять как заведенная. — Это невозможно. Ты не убийца. Это не ты…

Он смеется мне прямо в лицо. — Почему нет? Потому что я твой телохранитель? Ты правда настолько тупая?

Жестокость его слов ранит больнее, чем хватка на моем теле.

— Не думал, что убить тебя будет так просто, — бормочет он. — Боялся, что придется собрать все буквы твоего имени, используя твоих сраных танцовщиц. А тут — вот она ты…

В глубине души я продолжаю в это не верить. Это невозможно.

— Единственный способ убить Лайвли — это втереться к нему в доверие. Разве папа не учил тебя не доверять людям слишком сильно?

Я яростно качаю головой и снова пытаюсь вырваться. Тимос фыркает и обхватывает мою шею рукой, удерживая другую на талии. Сжимает на пару секунд, заставляя меня глотать ртом воздух.

— За твою защиту мне хорошо платили… Но за твое убийство заплатят еще больше. — Он щелкает языком. — Ничего личного, Афродита. Я бы убил любого из вас за деньги.

— Нет! — кричу я изо всех сил. Брыкаюсь и извиваюсь, но тщетно: каждая часть моего тела будто становится податливой, как пластилин. Кажется, во мне не осталось ни капли энергии.

— Что ты будешь делать теперь? Плакать? Умолять меня сохранить тебе жизнь? Даю тебе минуту. Последнюю минуту жизни. Выбирай с умом, на что её потратить.

Протестовать бесполезно. Бесполезно возражать или взывать к морали, которой у него, очевидно, нет. Ему плевать на меня, и всегда было плевать. Я не могу изменить последнюю страницу этой истории, но я могу решить, как к ней подойти.

Вскидываю подбородок, пытаясь собрать всю волю в кулак. Нужно восстановить силы. — Нет, я не буду плакать. И не буду умолять. Я не умоляю. Я не плачу. И, самое главное, я не та дура, которой все меня считают!

Я борюсь.

Полагаюсь на свою рабочую руку, правую, и вкладываю в неё последние крохи сил. Замахиваюсь и наношу удар локтем в пах, попадая точно в цель.

Тимос стонет и отшатывается назад, ослабляя хватку. Одно усилие… и мне удается вырваться.

Но я падаю вперед. Ноги меня не держат. А руки будто погружаются в траву, словно это зыбучие пески. Проклинаю всё на свете, пытаясь выбраться и обрести устойчивость.

— Зря ты это сделала, — шипит Тимос за моей спиной.

Он тоже на земле, руки на паху, а его голубые глаза налиты яростью.

Я часто моргаю.

Голубые?

У Тимоса карие глаза.

Я снова моргаю. Теперь они белые. Повторяю действие — цвет меняется в третий раз, становясь черным.

Его лицо начинает двоиться, каждая деталь расплывается. Чем дольше я смотрю, тем меньше он кажется собой.

Стены лабиринта вокруг меня приходят в движение. Живая изгородь тянется ввысь — так высоко, что, кажется, касается луны. Это невозможно. Это нереально.

— Афродита… — нараспев произносит Тимос, или кто бы это ни был.

Теперь, когда я вглядываюсь, он вроде бы похож на него, и в то же время — совсем нет.

У меня галлюцинации. Я выпила бокал с наркотиком. Не знаю, радоваться этому или отчаиваться. Сколько времени у меня осталось? И кто этот человек передо мной?

Я отступаю назад и вскакиваю на ноги, благодарная за открытие: Тимос не предатель. Начинаю бежать не оглядываясь, надеясь, что незнакомец за мной не последует.

Земля под босыми ногами дрожит, вызывая такое головокружение, что меня едва не рвет. Врезаюсь в изгородь; ветки царапают лицо, цепляясь за волосы. Почва под ногами замирает, но кажется, будто она наклоняется вниз.

Это просто галлюцинация. Это не по-настоящему.

Я должна идти дальше.

Ничего из этого нет в реальности.

Вырываю волосы из веток и снова пускаюсь в бег.

— Афродита, — зовет кто-то за спиной. — Иди сюда, Афродита, дай мне срезать это милое личико. Тогда люди перестанут говорить, что ты «просто красивая»!

Стискиваю зубы, чтобы не разрыдаться. Сворачиваю налево и соскальзываю на другую изгородь, обдирая руку. Адреналин хлещет по венам с такой силой, что я больше не чувствую усталости от бега.

Я хочу убраться отсюда. Хочу выйти. Хочу спасти людей в лабиринте.

— Аффи!

Я замираю. В конце дорожки, перед поворотом направо, стоит мой брат. Гермес. Его светлые кудри кажутся темной массой, но они отчетливо видны. Единственное, что я могу опознать.

Я очертя голову бросаюсь в его объятия.

— Герм! Боже, ты нашел меня! — Я почти плачу.

— Нашел, да. Где тебя, черт возьми, носило? Почему ты пошла в лабиринт одна?

— Меня обманули, — выпаливаю я, слова накладываются одно на другое. — Нам нужно добраться до остальных…

— Прежде чем они всё подожгут, да, — решительно заключает он. Берет меня за руку. — Пошли, я знаю дорогу.

Я уже собираюсь последовать за ним, когда вспоминаю его фразу. Прежде чем они всё подожгут. Я упираюсь, и брат оборачивается, в недоумении.

— Откуда ты знаешь про пожар?

Сначала он выглядит сбитым с толку, но тут же бросает игру, и его губы растягиваются в злобном оскале. — На этот раз я тебе подыграл. Видимо, ты не так глупа.

Его лицо тоже двоится, превращаясь в мешанину теней и форм, которые я не могу собрать воедино.

Когда он, устав ждать, пытается схватить меня, я понимаю, что к физической силе взывать бесполезно. Её не осталось. И в этот худший момент, несмотря на удушливую жару, страх и окружающие предметы, которые, кажется, теряют телесность, я воскрешаю в памяти воспоминание.

Все те разы, когда я подсматривала за тренировками Хайдеса, Афины и Аполлона с их инструкторами. Теми, в которых я тоже хотела участвовать, но во время которых мне приходилось прятаться, пока кто-то не приходил искать меня по приказу отца.

Mira alla gola. Целься в горло. Резкий удар ребром ладони.

Я вытягиваю руку и бью брата в районе кадыка. Он издает сдавленный звук и отшатывается — идеальный момент, чтобы смыться.

Теперь я двигаюсь медленно, ноги тяжелые, будто к лодыжкам привязали стокилограммовые гири. Каждый шаг — мучение, каждый вдох будто скребет горло, причиняя больше боли, чем давая кислорода для движения.

— Афродита! Помоги мне!

Голос Афины. Истерзанный болью.

Оборачиваюсь. Моя сестра привязана к изгороди, которая, кажется, засасывает её внутрь. Она плачет так, как я никогда в жизни не видела.

— Помоги мне, Афродита! Прошу, не оставляй меня здесь! Я настоящая!

— Ты не настоящая! — визжу я, затыкая уши.

Потому что, сколько бы я это ни знала, глаза продолжают меня обманывать. Всё, что я вижу, вовсе не кажется плодом пугающей галлюцинации. Всё настолько реально, что, пока я продолжаю бежать, меня одолевают сомнения.

Пытаюсь убедить саму себя, что Афины там быть не может. Афина никогда не сказала бы мне «я настоящая», потому что настоящая Афина не может знать о существовании своей призрачной версии.

Музыка звучит всё громче.

Знак ли это, что я близко к цели, или слуховая галлюцинация? Не знаю, что за дрянь была в том бокале. Не знаю, какие именно видения она должна вызывать. Голоса ведь тоже казались правдой.

Я больше ничему не верю. Ни себе, ни своим чувствам.

Я чувствую себя бесплотной. Кажется, я парю, а потом проваливаюсь в бездну.

Я больше не понимаю, из чего я сделана, не знаю, настоящий ли звук моих шагов. Я даже не уверена, что двигаюсь.

Может, я стою на месте? Нет. Иду. Бегу. Несусь быстрее, чем раньше.

Рана на руке, оставленная ветками, кровоточит. Вытираю её о платье. Но оно не пачкается. Моя кровь настоящая? Я правда поранилась тогда?

А что, если я всё еще сижу за тем столом? Что, если я никуда не уходила? Что, если я вообще не в лабиринте?

А что, если меня не существует? Я существую? Может, я никогда не рождалась. Может, я даже не Афродита Лайвли.

Кто такая Афродита Лайвли?

Ничто не реально. Даже Олимп.

Моя жизнь — галлюцинация. Даже дыхание — ложь. Я задыхаюсь. Я дышу?

А если я умерла? Я не могу быть мертвой.

Или могу?

Откуда мне знать, что чувствуешь, когда ты не жив? Была ли я вообще когда-нибудь живой?

Я не дышу. Не дышу. Нет, дышу. Я дышу.

Мне холодно, так холодно, что меня бьет сильный озноб; тело трясется, зубы стучат. Но потом становится жарко, удушливая жара выступает каплями на лбу и течет потом по лицу.

Снова задыхаюсь, мне кажется, я умираю. Широко открываю рот. Что реально? Чему я могу доверять? Ничему…

Поворот направо.

Передо мной танцпол. Толпа людей. Музыка сверлит барабанные перепонки, я не выношу её — возможно, из-за наркотиков. Мне кажется, это не по-настоящему.

Это правда? Или галлюцинация?

Дыхания не хватает. Я сейчас упаду в обморок, точно знаю.

— Помогите, — шепчу я. Голос выходит хриплым карканьем.

Какой-то парень встречается со мной взглядом; он двигается в такт музыке с бокалом пива в руке. Он улыбается, заинтригованный, но выражение его лица мгновенно меняется. Должно быть, я выгляжу как сумасшедшая.

Его лицо тоже двоится. Как лицо Тимоса. И Гермеса.

О нет.

Нет.

Нет.

Я не дошла…

— Она здесь! Вот она!

Сквозь толпу танцующих тел, расталкивая всех локтями, пробиваются пять фигур. Впереди Хайдес, за ним Афина, Аполлон, всё еще хмельной Гермес и Эрос.

— Где ты… — начинает Афина.

— Какого хрена с тобой случилось? — обрывает её Хайдес. Он добирается до меня первым, подхватывает на руки и прижимает к себе. Я не в силах реагировать.

— У неё кровь на лице и на руке, — слышу я голос Аполлона. По крайней мере, мне кажется, что это он.

— Афродита? — зовет кто-то. Но кто?

Размытое лицо появляется передо мной и изучает меня. Кто-то оттягивает мне веко правого глаза. — Не хочу ошибиться, но, кажется, она под кайфом от какой-то странной дряни…

Эрос?

— Уносим её, — соглашается Хайдес, всё еще прижимая меня к себе.

Я хватаю его за рубашку, дергая вниз. — Ты настоящий? Ты живой? Вы живые? Я живая? Умоляю, скажи, что ты настоящий. Умоляю, умоляю, умоляю…

Его серые глаза — правильного цвета — ошарашенно смотрят на меня. Затем его челюсть дергается. Сейчас он четкий. Но боюсь, ненадолго. — Уходим. А потом мы разберемся с тем ублюдком, который это с тобой сотворил.

Мы успеваем сделать всего несколько шагов, прежде чем я вспоминаю. — Вы должны всех вывести! — кричу я.

Это происходит так внезапно, что Хайдес вздрагивает, а все мои братья, включая Эроса, резко оборачиваются, напуганные.

— Лабиринт… Огонь… Выведите всех!

Язык во рту заплетается. Пытаюсь объяснить лучше, но вырываются лишь нечленораздельные звуки. Я разражаюсь рыданиями от отчаяния. Не хочу, чтобы кто-то погиб.

И я хочу знать, где Тимос.

— Хорошо, — успокаивает меня Хайдес. Он обращается к кому-то другому: — Эвакуируйте лабиринт, на всякий случай…

Бесполезно, уже слишком поздно.

Звук взрыва заставляет нас вздрогнуть.

Внезапная вспышка пламени взмывает с противоположной стороны от нас, рядом со столами с напитками и едой. Проходят считанные секунды, прежде чем все начинают кричать и бежать. Мгновение — и наступает полнейший хаос. Стены лабиринта начинают загораться — медленно, но с пугающей скоростью.

Хайдес отрывает меня от земли и берет на руки. Он тоже движется к выходу.

Люди толкаются, сыплют оскорблениями, кто-то падает на землю, и его топчут без всякой жалости. Движущихся тел так много, что мой мозг не успевает их обрабатывать, смешивая их в бесформенные цветные массы.

— Тимос, — лепечу я.

А вдруг он всё еще там, внутри, ищет меня? Он ведь заметил моё исчезновение. А вдруг он не нашел дорогу? Если он там застрял?

Я яростно повторяю его имя. Широко открываю глаза и озираюсь в тщетной попытке его высмотреть. Я никого не узнаю. Не узнаю даже черт лица собственного брата. Смотрю на свое тело в его руках. Оно не кажется моим.

Мне никогда в жизни не было так плохо.

Снова кричу его имя. Неужели Хайдес меня не слышит?

Продолжаю повторять его, даже когда мы пересекаем выход из лабиринта. Знакомый звук сирены дает понять, что приехали пожарные. Возможно, и скорая.

— Тимос, — выплевываю я в очередной раз.

Хайдес опускает голову, глядя на меня. — Мы найдем его. Он наверняка уже здесь, снаружи…

— Нет! — Я не могу говорить.

Он должен быть еще там.

Пытаюcь вырваться из его рук, и брат подчиняется, хотя и придерживает меня из страха, что я потеряю равновесие. Вокруг меня люди рассыпаются в стороны, уступая дорогу пожарным.

Лабиринт в огне.

Где Тимос?

Где Тимос?

Я бросаюсь вперед с самой глупой идеей на свете: войти туда и найти его. Но меня даже не нужно останавливать. Мой мозг отключается, как свет в комнате после нажатия выключателя. Мгновенно, вспышкой, которую невозможно остановить.

Я валюсь на землю.

Последнее, о ком я думаю, — это он.

Тимос.

Глава 20…И УТЕШЕНИЕ

В огне Гефест ковал доспехи, оружие и необычайные предметы, демонстрируя преобразующую и разрушительную силу стихии.

Тимос

Первое, что делает Афродита, когда открывает глаза, — произносит моё имя. Оно срывается с её губ едва слышным хрипом.

— Тимос.

Я осторожно, но крепко сжимаю её руку. — Я здесь, тише.

Афродита оглядывается, и я вижу, как она постепенно начинает осознавать, где находится. На лбу прорезаются мимические морщинки, затем разглаживаются. Она поняла, что это не её комната.

Это моя.

В комнате не горит ни одна лампа, а луна сегодня во второй фазе и не способна дать нам достаточно света. Стеклянная дверь у меня за спиной распахнута настежь, чтобы заходил хоть какой-то воздух.

— Что… — Она замолкает. Выглядит растерянной.

— Успокойся. Всё кончено.

— Но…

— Ты уже не в Лабиринте. Пожар потушен.

— И…

— Никто не пострадал. Никто не погиб. — Я вздыхаю. — Кроме твоей сотрудницы. Дианы?

В её глазах я читаю раскаяние и боль. Затем — осознание. С каждой минутой она становится всё бодрее, к ней возвращается ясность мысли. — Мы на букве «Д».

— Уже.

Осталось еще три буквы. Неужели все они должны умереть, прежде чем мы найдем убийцу? Какого хрена творит Кронос Лайвли?

— Ты настоящий? — этот вопрос, заданный неуверенным, почти скорбным тоном, заставляет меня очнуться.

Она протягивает руку и ждет, когда я коснусь её. После секундного колебания я подношу свою. Наши пальцы соприкасаются — легкий, мимолетный контакт. По телу пробегает разряд, вызывая непреодолимое желание притянуть её к себе и обнять.

— И ты ведь не хочешь меня убить, правда? Ты не убийца, Тимос?

Ну уж таких разговоров я точно не ожидал услышать первым делом. Я на несколько мгновений лишаюсь дара речи, прежде чем нахожу в себе силы ответить.

— О чем ты говоришь? Почему ты задаешь мне такие вопросы, Афродита?

Она вцепляется в ткань белых простыней и теребит их, начиная рассказывать о том, что произошло в Лабиринте. Она всё еще потрясена, но ей явно нужно выговориться, чтобы получить подтверждение, что она в безопасности. Она рассказывает о галлюцинации, о том, как я хотел её задушить и какие жестокие слова говорил. Рассказывает о Гермесе и Афине, о том бреде, в который она провалилась.

Проходят, кажется, бесконечные минуты, прежде чем я успеваю переварить её рассказ. Это… ужасно. Где, блядь, я был, когда её уволакивали? Я мог это предотвратить.

— Господи. Что за дрянь они тебе вкачали? — бормочу я, запуская руки в волосы.

Вспышка ярости заставляет меня вскочить со стула, который я приставил к её кровати. Хватаю первый попавшийся под руку предмет — лампу с тумбочки — и швыряю её в стену.

Всё моё тело дрожит. От злости, возможно, даже от страха и сильнейшего раскаяния.

— Ты проспала почти целые сутки, Афродита, — сообщаю я ей сквозь зубы. — Один раз ты проснулась и попросила воды, но была в таком забытьи, что даже не казалась в сознании. Наверное, ты этого и не помнишь.

— Нет, не помню. — Она поворачивается к тумбочке, где я оставил бутылку воды, наполненную наполовину. Делает несколько глотков, а затем говорит шепотом: — Тимос, подойти ближе.

Вот только я не могу пошевелиться. Мне хочется продолжать громить эту комнату, швыряя в воздух всё, что попадется на пути.

— Тимос?

Я качаю головой. — Нет, Афродита, пожалуйста.

Упрямая как всегда, она окончательно отбрасывает простыни и опускает босые ноги на пол, пытаясь обрести устойчивость, в которой я совсем не уверен.

Я мгновенно оборачиваюсь. — Что ты делаешь? Не напрягайся.

— Я проспала почти день, думаю, пора уже выметать задницу из кровати, — ворчит она.

Когда она пытается подойти ко мне, я делаю шаг вперед, чтобы ускользнуть. Я стою к ней спиной и не собираюсь оборачиваться. Она пытается обойти меня, но я неплохо умею повторять её движения.

Внезапно её теплые пальцы обхватывают моё запястье. — Тимос.

Я не реагирую. Не хочу, чтобы она видела моё лицо. Не хочу, чтобы видела раны и синяки, хотя неизбежно, что рано или поздно это случится. Просто… не хотелось бы, чтобы она беспокоилась об этом именно сейчас.

Афродита включает свет. Я вздыхаю и сдаюсь, поворачиваясь к ней. Мой правый глаз наполовину заплыл и посинел, нижняя губа разбита, всё тело в отметинах, на которые мне, честно говоря, плевать.

Она в несколько шагов настигает меня и берет моё лицо в ладони, осторожно обходя поврежденные места. — Что с тобой случилось?

— Твой отец был не очень доволен тем, что ты оказалась в опасности и тебя накачали наркотиками. — На кого еще он мог свалить вину? — Он вызвал меня в кабинет сразу после инцидента. Поставил перед выбором. Я мог быть уволен на месте и вернуться в свой город, либо получить взбучку от одного из его людей и шанс остаться твоим телохранителем.

В её чудесных глазах вспыхивает искра гнева, но тут же гаснет, уступая место какой-то более важной мысли. — Ты их хотя бы продезинфицировал?

— Не было времени.

— В смысле — не было времени? Чем ты был занят весь день?

Насколько же неловко признаваться ей в том, что я всё это время сидел с ней и наблюдал за ней?

— Мне нужно было приглядывать за тобой, — признаюсь я с робостью, которая удивляет меня самого.

Она хмурится. — Ты сидел здесь… не двигаясь… и ждал, пока я проснусь? Совсем ничего больше не делал?

— Время от времени выходил на террасу подышать.

— Ты спал?

— Нет.

— Ты ел?

— Гермес принес мне сандвич. Он был паршивый, но я его проглотил.

— Тебе стоило позаботиться о себе. Я ведь спала, Тимос, — напоминает она. Что ж, мозгами она пользуется чаще, чем я.

— Ты могла проснуться в любой момент. Я не хотел, чтобы ты оказалась одна. В общем, твои братья тоже заходили проверить, как ты, но они не задерживались дольше чем на полчаса.

Конечно, ведь они понимали, что нет смысла сидеть у её изголовья. Это я — штатный идиот.

— Мой отец не ударил бы тебя снова, ты же это понимаешь? Ты мог отойти.

Я опускаю голову. — Я сделал это не ради твоего отца.

— И поэтому я в твоей комнате, а не в своей?

Я киваю. — Мне нужно было, чтобы ты была рядом. Твой отец даже согласился с моим решением. — Я выдавливаю невеселый смешок. — При условии, что я не буду к тебе прикасаться и буду спать на полу, а не рядом с тобой. Иначе он отрубил бы мне руки.

К этому моменту я уже должен был остаться без рук, ног и, возможно, без языка.

Кивком головы она указывает на дверь ванной. — Пошли, я обработаю твои раны.

Я собираюсь возразить.

— Возражения не принимаются.

В ванной она заставляет меня сесть на закрытую крышку унитаза. Я сижу неподвижно, пока она открывает шкафчик под раковиной и достает ватные шарики и антисептик.

Я широко раздвигаю ноги, освобождая место между ними, и приглашаю её кривой ухмылкой. Она слегка краснеет, но всё же встает в этот проход. Тут же принимается дезинфицировать мою кожу, промакивая её ватным тампоном. Я не жалуюсь — до тех пор, пока она не добирается до губы, которая пострадала сильнее всего.

Боль настолько резкая, что я шиплю, и моя рука инстинктивно ложится на бедро Афродиты.

— Прости, — шепчет она, будто это её обязанность — сочувствовать моей боли.

— Прости, — шепчу я в ответ за то, что тронул её.

В конце она наносит мазь от синяков, хотя я и говорю, что в этом нет нужды. Слишком упрямая — как мне и нравится.

И когда мы замираем, не зная, что делать дальше, по блеску в её глазах я понимаю: у неё-то идеи как раз есть.

Вздыхаю, не в силах сдержать улыбку. — Выкладывай.

Она вздрагивает. — Что?

— Говори уже.

В конце концов она понимает, что ничего не может от меня скрыть, и, кажется, ей это даже по душе. — Ты должен мне танец, помнишь?

Точно. Танец, который мы должны были станцевать до того, как Эрос и Гермес утащили её на танцпол. До того, как Диана начала ей угрожать и увела вглубь лабиринта на эту хренову игру.

— Ты только что проснулась после… — пытаюсь я.

Она прикладывает указательный палец к моим губам, осторожно, стараясь не задеть раны. — Со мной всё в порядке, клянусь. И я хочу танец — здесь, с тобой. Хочу обычный, глупый танец, как у нормальных людей, вместо того чтобы говорить об убийце, который накачал меня наркотиками и бросил в лабиринте.

Я раздумываю секунду, хотя это бесполезно. Её желание стало и моим желанием. И у меня такое предчувствие, что отныне так будет всегда.

Я протягиваю ей руку, как обычно приглашают на танец, и она берет её. Разница в размерах наших ладоней вызывает у меня прилив нежности. Я веду её обратно в комнату, но как только пытаюсь остановиться, Афродита щелкает языком и тянет меня на террасу.

Моросит дождь, и луна светит тускло; видно несколько звезд — светящихся точек, вкрапленных в абсолютную тьму, которые тут же приковывают взгляд Афродиты, не способной не смотреть в ночное небо.

Я кладу руки ей на талию, привлекая её внимание, а она обвивает руками мою шею. Мы начинаем покачиваться в ритме… тишины, по сути. Я бы заметил ей, что музыки нет, если бы мне действительно было до этого дело. Плевать на музыку, когда у меня есть повод прижать её к себе.

— Почему ты не хотел показывать мне раны? Тебе было стыдно? — спрашивает она спустя несколько секунд.

У меня вырывается презрительный смешок. — Вовсе нет.

— Тогда почему? Просвети меня.

— Я не хотел, чтобы ты узнала, за что я их получил.

— Не понимаю. Ты не хотел, чтобы я узнала, что это сделал мой отец? От него я, к сожалению, жду подобных вещей. А если ты имеешь в виду возможное чувство вины, то оно у меня есть, ладно…

Я качаю головой. Она всматривается в моё лицо, ища ответ, который ясен и очевиден. У меня военная подготовка. Черт возьми, я поймал её, когда она прыгала с балкона.

— Ты мог бы уложить любого из людей моего отца. Тем более, если он был один. Ты ведь упомянул одного?

— Мог бы уложить, да.

— Но ты этого не сделал.

— Я позволил себя бить — от первого удара до последнего.

Она перестает покачиваться. — Ты сумасшедший? Зачем…

— Потому что заслужил, — выпаливаю я, не давая ей закончить вопрос. — Вот что бывает, когда я даю слабину хотя бы раз. Ты рискуешь жизнью. Тебя накачивают дрянью. И…

Я перехватываю её за руку и указываю на царапину, которая тянется от плеча до локтя. Она всё еще ярко-красная, несмотря на то, что я её дезинфицировал.

— Смотри. Ты еще и поранилась.

— Это ерунда, — пытается она меня успокоить. — Мне даже не больно, Тимос. Пожалуйста.

Я опускаю взгляд. — Я должен был тебя защитить.

— Это не твоя вина.

— Моя.

— Нет.

— Да.

— Хватит!

Я медленно поднимаю голову и смотрю на неё в упор. Окидываю взглядом её фигуру, от головы до босых ног. Чувствую её гнев, её разочарование из-за моего упрямства. Но я также чувствую, как в воздухе нарастает электричество — оно пульсирует между нами, неумолимое и мощное. Теперь я убежден: притяжение, связывающее наши тела, было бы ощутимым, даже если бы между нами были километры.

Я обхватываю её лицо обеими руками и притягиваю совсем близко, глядя на контур её губ. — Можно мне поцеловать тебя, даже если у меня разбита губа?

Афродита прерывисто дышит. — Да, пожалуйста.

Я кривлю губы в подобии улыбки. — Ты просишь меня, Афродита?

— Прошу.

— Никогда этого не делай, — мягко отчитываю я её. — Тебе не нужно просить меня, чтобы что-то получить.

Я сталкиваю наши губы, не давая ей времени ответить. Я не хочу целовать её нежно. Я хочу дать ей поцелуй, который она не сможет забыть, о котором будет вспоминать, когда мой контракт здесь закончится и мы расстанемся.

Афродита крепче вцепляется в мою шею и прижимается ко мне всем телом. Я стону в её губы — этот стон полон разочарования, потому что ни один контакт с ней не кажется достаточным. Она отвечает с такой же яростью. Я тяжело дышу ей в рот и прижимаю её к себе так, будто от этого зависит моя жизнь.

Но тут я чувствую это. Пульсирующую боль, требующую внимания.

Я слегка отстраняюсь. — Губа болит по-черному.

— Не пережи…

— К черту, я всё равно хочу тебя поцеловать, — перебиваю я её, чтобы снова прильнуть к её губам.

Этот поцелуй более спокойный, менее яростный — это она делает его таким, настаивая на нежности, чтобы мне было не так больно.

Я снова прерываю его, проклиная себя и всё свое существование. — Ладно, хватит, извини. Болит просто пиздец как, с какой стороны ни глянь.

Она гладит меня по лицу, заставляя вздрогнуть от внезапного наслаждения. — Ты в порядке?

У неё хватает смелости спрашивать об этом. Будто это я тот, кому пришлось хуже всех. Хотя, в каком-то смысле, так и есть.

Моя смерть никому не была бы нужна, кому бы до этого было дело?

Но её?

Её смерть была бы катастрофой.

— Мне было страшно, — признаюсь я.

— Потому что, если бы со мной что-то случилось, мой отец заставил бы тебя заплатить?

— Потому что, если бы со мной что-то случилось, я бы себе этого не простил, — я чеканю каждое слово медленно и со злостью. — И отчасти — да. Я не хочу, чтобы этот псих Кронос Лайвли меня изувечил. Этому дерьмовому миру нужны такие красивые души, как твоя, чтобы делать его лучше, — шепчу я. — Я больше никогда не оставлю тебя одну, клянусь, Дейзи. Я найду этого киллера и верну тебе твою жизнь.

Глава 21. БЛАГОСЛОВЕНИЕ…

Афродита оказывает благотворное влияние на море: она — та, кто способен усмирить волны и ветры, богиня спокойного моря и безмятежного мореплавания. По этой причине её часто связывают с Посейдоном.

Афродита

С тех пор как меня заманили в лабиринт и накачали наркотиками во время той смертельной игры, мои братья превратились в настоящих телохранителей. Они стараются не выпускать меня из виду ни на секунду и три вечера подряд отказывались от работы, чтобы торчать в моем клубе.

Тимос воспринял эту новую ситуацию в штыки. Он ни разу не высказался прямо, но мне кажется, что он чувствует себя оскорбленным, а вдобавок — виноватым. В конце концов, он мой телохранитель, и то, что мои братья считают своим долгом его подменять, вероятно, заставляет его думать, будто его держат за некомпетентного. Теперь они даже взяли за привычку по утрам сдвигать три стола и завтракать вместе со мной.

Мне бы хотелось сказать им, что я предпочла бы придерживаться старых традиций: я на улице со своей книгой, а они на кухне, шумят и болтают без умолку. Но я не хочу их обижать. Они делают это ради меня, потому что любят, и я не собираюсь ранить их чувства.

Лабиринт выгорел наполовину, и со следующего же утра началась бесконечная суета — его восстанавливают, отстраивая уничтоженные части и возвращая к первоначальному виду. Мы надеялись, что этот инцидент заставит его исчезнуть навсегда, но у Кроноса Лайвли на это проклятое место другие планы. О том, что он всегда хотел «укомплектовать» семью другими детьми, дав им имена остальных греческих богов, мы и так знали. И всё же в глубине души я была уверена, что он сдастся.

Со вздохом я перекатываюсь в постели на живот и ищу удобную позу, чтобы продолжить чтение книги.

Стеклянная дверь открыта, сквозь занавески веет легкий послеобеденный бриз. Он теплый и даже приятный; в нём чувствуется тот самый запах летнего дня — то ощущение жара, от которого потеет затылок и уже через пару минут хочется бежать в душ.

Однако любопытство и желание узнать продолжение истории в книге сильнее.

Если бы только не один огромный отвлекающий фактор, который прохаживается по террасе, негромко переговариваясь по телефону. Тимос.

Я снова опускаю взгляд в тот самый миг, когда слышу, как он прощается и завершает звонок. Я не оборачиваюсь, чувствуя, как его шаги приближаются, и остаюсь неподвижной, даже когда он входит в комнату.

Его присутствие заполняет собой всё пространство, и я не о физических габаритах. Когда он рядом, становится трудно сосредоточиться даже на собственных мыслях. Мне приходится выпинывать его из своей головы со всей силой, на которую я способна.

— Читаешь? — нарушает он тишину.

— М-м-м.

— Я не помешаю, если останусь здесь?

— Нет.

— Хорошо, потому что я бы всё равно не ушел. Просто пытался быть вежливым.

Я прикусываю губу, чтобы сдержать улыбку.

Матрас проседает, и кровать слегка скрипит под весом второго человека. Аромат Тимоса щекочет ноздри.

Я наблюдаю за тем, как он ложится рядом со мной, на бок, подперев голову ладонью. Он повернут ко мне, на пухлых губах играет лукавая усмешка, а в глазах блестит нездоровое желание меня поддразнить.

Он вскидывает брови. — Что такое? Моя близость тебя отвлекает?

— Ничуть. — Я возвращаюсь к страницам.

— А кажется, наоборот.

Я жму плечами. — Я просто думала о том, насколько непрофессионально ты себя ведешь.

Он с трудом скрывает смешок, услышав мою шпильку. Это ведь он постоянно твердил в самом начале: «Это непрофессионально. Это малопрофессионально. Бла-бла-бла».

— Можно задать тебе вопрос?

— Можно даже два, — подбадриваю я.

— Отлично, потому что на самом деле я бы хотел спросить у тебя вещей десять. — Признавшись в этом, он приподнимается и садится на кровати, прислонившись широкой спиной к изголовью. Устраивает за собой подушку и скрещивает руки на груди.

Ладно, теперь мне любопытно. — Выкладывай, я слушаю.

— Ты ведь читаешь кучу книг, да? — Он указывает на ту, что открыта у меня сейчас. — Если бы я спросил, какая у тебя самая любимая, ты смогла бы ответить?

Я округляю глаза. Худший вопрос, который можно задать читателю. — Одну? Всего одну?

Он кивает, глядя на мою явную панику с весельем в глазах.

— Боже, одной мало. Я могу назвать тебе… двадцать.

Тимос разражается хохотом. — Двадцать — это слишком много, брось. Так нечестно.

— Но выбрать одну невозможно!

— Должно же быть какое-то название, которое пришло тебе в голову инстинктивно, как только я задал вопрос.

Ну… в чём-то он прав. Потому что такая книга действительно есть. Она всплывает в мыслях прямо сейчас, обличая мою ложь. Она требует, чтобы я призналась и произнесла её имя.

— «Маленькие женщины», — шепчу я. — Думаю, это моя самая сокровенная книга. Первая, о которой я подумала, и одна из первых, что я прочитала.

— О, классика.

— Да, но я читаю абсолютно всё. Классику, триллеры, любовные романы, современную прозу, антиутопии, фэнтези… Всё, что цепляет меня с первых глав.

Тимос долго изучает меня, словно я — подопытный образец, с которым ему наконец-то выпал шанс поговорить. — Ты когда-нибудь бросала книгу недочитанной, потому что она тебе не нравилась?

— Конечно. Я очень избирательна в чтении. Если после определенного количества страниц я не чувствую вовлеченности, то бросаю. Жизнь слишком коротка, а книг в мире слишком много.

Он протягивает руку и подхватывает прядь моих волос. Накручивает её на указательный палец — долгие, бесконечные мгновения.

— А я никогда не читал «Маленьких женщин».

— Нет?

— Я вообще почти ничего в жизни не читал, — ворчит он. — Никогда не было времени… или желания.

Закрываю книгу и полностью поворачиваюсь к нему. — Даже самые известные, классические произведения?

Он на секунду задумывается. — Ну, я прочитал первые пять глав «Гарри Поттера». Это считается за классику?

У меня вырывается совсем не изящный смешок, который передается и ему, заставляя улыбнуться в ответ. Я всё еще посмеиваюсь, когда встаю и жестом велю ему подождать.

— Я это исправлю.

Мои книги разбросаны повсюду. В моей комнате, в гостиной, в моей личной библиотеке на вилле и в моей комнате в общежитии Йеля. Но самые любимые всегда так или иначе под рукой. И я принимаюсь рыться на полках в поисках книг, которые Тимос обязан прочитать.

— Дейзи? Ты что…

— Вот! Начнем с семи книг, — объявляю я, прижимая стопку к груди. — А когда закончишь их, перейдем к другим.

Я выпаливаю слова скороговоркой, протягивая тома Тимосу по одному. Он забирает их с растерянным видом, но слабая улыбка озаряет его лицо. По мере того как я их отдаю, он изучает названия и обложки.

— Боже, жду не дождусь, когда ты начнешь. Мне так не терпится узнать, что ты о них подумаешь! Какие понравятся больше, какие — меньше. Кстати, имей в виду: я готова лезть в драку, если ты скажешь об этих книгах что-то плохое, ясно?

Тимос хмурится. — «Приключения Питера Пэна»?

Я неловко плюхаюсь на кровать животом вниз. — Ты же не думаешь, что «Питер Пэн» — это просто мультик Диснея.

— «Сто лет одиночества», — продолжает он.

— Давай, давай дальше, — подбадриваю я его, в восторге от того, что он знакомится с книгами, которые я для него выбрала.

— «1984» Оруэлла. Про эту я уже слышал.

Выхватываю следующий том из стопки. — «Убийство в Восточном экспрессе». Я выбрала еще и детектив от одной из самых знаменитых писательниц всех времен. Это не самая моя любимая её вещь, но это классика, и её нужно прочитать хотя бы раз в жизни.

Тимос улыбается. — Круто. Я люблю детективы.

Улыбка гаснет, когда он видит, что идет после Кристи. Он вертит том в руках с выражением лица одновременно забавным и нелепым. Показывает его мне, будто я сама не знаю.

— «Сумерки»? Ты серьезно? Про тех вампиров, что блестят?

— Конечно. Это обязательная классика.

Мысль о том, как он будет читать «Сумерки», слишком меня веселила, чтобы не включить их в мой список. И если уж начистоту, мне они понравились.

Тимос запускает руку в волосы и вздыхает. — Ладно. Начну с детектива, составлю тебе компанию за чтением.

Улыбаюсь втихомолку, возвращаясь к своей книге, но краем глаза слежу за его движениями: за тем, как его крупные пальцы перелистывают первые страницы и замирают в самом начале истории.

Может, это глупо и преувеличенно, но когда кто-то рядом разделяет со мной момент чтения, это делает меня счастливой так, как мало что в этом мире.

Настолько счастливой, что мне трудно сосредоточиться на собственной книге.

— А ты уже знаешь, кто убийца?

— Да, я помню сюжет.

— Кто он? — спрашивает он в лоб.

Я разражаюсь смехом, а когда смотрю на него, он выглядит то ли смущенным, то ли обиженным.

— Что такое? Почему ты смеешься?

— Я не могу тебе сказать! — отчитываю я его. — Узнаешь, когда дочитаешь.

Тимос шумно вздыхает и продолжает, а я улыбаюсь как дурочка и перечитываю одну и ту же фразу десять раз, потому что концентрация упала ниже нуля.

Внезапно я чувствую, как подушечки пальцев касаются моего бока. Тимос держит книгу одной рукой, а свободная рука тянется к моему телу. Он гладит меня по спине поверх легкого платья, которое мне сейчас всем сердцем хочется зашвырнуть куда подальше.

Кажется, он даже не замечает этого — контакт спонтанный, естественный, как дыхание. Он сосредоточенно хмурится во время чтения, а его пальцы скользили к пояснице, задирая ткань и обнажая кожу.

Тимос издает сдавленный, мучительный стон.

— Проблемы? — подначиваю я.

Плохая идея.

Он вскидывает бровь. — У меня?

— Кажешься рассеянным. Не слишком сосредоточен на чтении, или я ошибаюсь?

Тимос выдает кривую ухмылку, от которой перехватывает дыхание. — Мне кажется, как раз наоборот, ведь с тех пор, как я начал тебя трогать, ты придвигаешься ко мне всё ближе и ближе.

Проклятье. Это правда? Я не заметила. Проверяю расстояние между нами, и он прав. Наши тела практически соприкасаются — я сама его сократила, жаждая почувствовать его руки.

Прочищаю горло и резким жестом поправляю книгу. — Вовсе нет. Я полностью погружена в сюжет. — Слегка машу томом, улыбаясь ему. — Очень интересно. Ничто не может меня отвлечь.

Тимос медленно кивает. Я воспринимаю это как знак того, что тема закрыта, но когда возвращаюсь к тексту, чувствую в воздухе электричество, предвещающее неприятности.

Неприятности из разряда приятных.

Мои глаза прикованы к бумаге, но я не пропускаю ни малейшего движения воздуха. Сразу понимаю, что Тимос закрыл книгу: слышу, как он кладет её на тумбочку. Затем его тело сдвигается, без особого намерения быть бесшумным.

Я не оборачиваюсь, хоть и умираю от желания. Даже когда он оказывается у меня за спиной, упираясь коленями по бокам от моих бедер и беря меня в ловушку. Ткань его брюк трется о простыни — знак того, что он сползает ниже.

Его мощное горячее тело возвышается надо мной, приближаясь, пока я не чувствую жар спиной. Рука убирает мои волосы, перекидывая их на левое плечо, и его губы приближаются к моему уху.

— Ничто не может тебя отвлечь? — шепчет он тихо.

— Именно. — Слово выходит как нелепый писк.

— Тогда читай дальше, Дейзи, — шипит он, и в его хриплом глубоком голосе слышится вызов. — Игнорируй меня.

Я не понимаю, что он задумал, пока это не случается. Пока его руки без колебаний не обхватывают мои бедра и не задирают платье до середины спины. Указательным пальцем он проводит по всей длине позвоночника, собирая на пути капли пота.

— Тебе жарко? — спрашивает он.

— Немного, но это не важно.

— А не скажешь. — Он сопровождает слова движениями пальцев по моей коже. Когда он добирается до ягодиц и полностью накрывает их ладонями, я вздрагиваю от наслаждения. — Ты всё еще сосредоточена, да?

— Да, — поспешно подтверждаю я. — Кроме того, я была бы признательна за тишину. Твои постоянные вопросы мне мешают.

Игривый смешок разносится по комнате. — Ты дьявольски хитра, Дейзи. Поэтому ты сводишь меня с ума.

Я с силой прикусываю губу, чтобы не сдаться, и снова принимаюсь за чтение книги, в которой, кажется, забыла уже каждую деталь.

— Буду паинькой, не пророню ни звука, — обещает он. — Посмотрим, справишься ли ты так же хорошо.

Вцепившись руками в мои бедра, он подталкивает мой таз вверх, заставляя нижнюю часть тела оторваться от матраса. Мое тело не сопротивляется, оно позволяет вести себя так, будто я больше себе не хозяйка, а всё решает Тимос.

Но тут в голове вспыхивает тревожный сигнал, заставляющий меня одеревенеть. — Нет, — шепчу я, чувствуя, как паника овладевает мной.

Тимос замирает. — Что случилось?

— Там, сзади… не надо.

— Что…

Резким движением я вырываюсь из его хватки и переворачиваюсь на спину. Наши взгляды встречаются, и я уверена, что в его глазах читается что-то очень похожее на тревогу, если не на испуг.

— Я не понимаю. Я сделал что-то не так? Если так, прости меня…

Я быстро качаю головой, и мысль о том, что он берет вину на себя, заставляет меня чувствовать себя еще хуже. Сглатываю впустую и в конце концов решаю объяснить.

Сзади, на бедрах, там, куда он тянулся… у меня целлюлит. Много. И я этого стесняюсь. Не хочу, чтобы он видел это так близко, чтобы трогал. Ему не понравится, это испортит момент.

Следует тишина, заряженная напряжением. По крайней мере, моим. Потому что Тимос хмурится и шумно выдыхает через нос. Он выглядит… злым?

Я всегда прекрасно знала о своих лишних килограммах, об изгибах, которые подчеркивает облегающая одежда, о широких бедрах и пышных ляжках. Я прекрасно знаю размер на этикетках своих вещей. И мне никогда не было до этого дела.

Но эти изъяны на моих бедрах… Я пыталась делать вид, что ничего не замечаю, убеждала себя, что с определенного расстояния их и вовсе не видно. Пробовала кремы, утягивающее белье и надевала мини-юбки только тогда, когда это было строго необходимо.

Думаю, в том, что он есть, нет ничего плохого, это нормально. И всё же мой мозг никак не может заставить себя принять его на собственном теле.

— Я не хочу вгонять тебя в краску, — говорит он спустя мгновение. — Поэтому сначала спрошу: могу я обхватить тебя за бедра и снова повернуть так, чтобы твоя прекрасная попка была передо мной?

— Я…

Тимос подается вперед, пока не касается кончиком своего носа моего. Его губы запечатлевают поцелуй на моей щеке — такой нежный и романтичный, что я забываю, почему вообще была в панике.

— Ты мне доверяешь? — спрашивает он.

Я киваю.

— Могу я снова тебя перевернуть?

Снова киваю.

Он немного отстраняется и, взяв меня за талию, возвращает в положение на живот. Задирает платьице, обнажая низ, и его пальцы тихонько барабанят по бедрам. Именно там, где, как я знаю, кожа не идеально гладкая.

Внезапно он наклоняется и начинает покрывать их поцелуями. Рот Тимоса оставляет влажный след, он осыпает мои ноги поцелуями. Говорит между прикосновениями губ, не отрываясь от меня.

— Твой целлюлит не уродлив, он не портит момент, это не то, на что мне было бы неприятно смотреть. Каждый сантиметр твоего тела чудесен. Ты настолько идеальна, что обнаружить в тебе несовершенства для меня — облегчение, — шепчет он, и его зубы слегка царапают мою кожу. — Даже говорить тебе, что ты идеальна, звучит банально, Дейзи.

— Тимос…

Он приподнимается и одной рукой удерживает меня за бедро. Другая скользит вперед, нежно касаясь изгиба моего выступающего живота. Проходит по резинке трусиков и уверенным движением ныряет внутрь, полностью накрывая меня ладонью.

— Ты дьявольски красива, не прячься от меня, — приказывает он теперь уже жестче, почти сердито. — Я хочу каждую твою частичку, даже те, что ты считаешь уродливыми. Каждый сантиметр твоего тела, к которому ты позволяешь мне прикоснуться, для меня — благословение.

Он ласкает двумя пальцами мою плоть. Моя реакция совсем не похожа на реакцию девушки, сосредоточенной на книге: я невольно прогибаюсь в спине еще сильнее, прижимаясь ягодицами к его паху. Раздвигаю ноги настолько, насколько могу, чтобы дать ему лучший доступ.

Тимос снова приближается к моему лицу и оставляет легкий укус на шее, предварительно засосав кожу. — Συνέχισε να διαβάζεις, αλλά και με τα πόδια σου ανοιχτά, Σείριο (Synéchise na diavázeis, allá kai me ta pódia sou anoichtá, Seírios) — «Продолжай читать, но продолжай и держать ноги открытыми, Сириус».

— Я читаю… — с трудом бормочу я в тот самый миг, когда его средний палец дразнит мой вход и решительным толчком погружается внутрь.

Я подавляю стон, но он не ускользает от него, судя по низкому смешку, от которого вибрирует его грудная клетка. Я чувствую этот рокот своей спиной, и он пробирает меня до костей.

Он начинает двигаться во мне — медленными, глубокими толчками. Мои внутренние стенки сжимаются вокруг его пальца, и мой таз слегка подается навстречу, умоляя дать мне больше и не останавливаться ни на секунду.

Когда он вводит и указательный палец, наполняя меня с еще большей силой, удовольствие становится слишком острым. Оно заставляет меня поджать пальцы на ногах, и из моего рта вырывается громкий стон.

Рука Тимоса, державшая меня за бедро, поднимается к шее. Он собирает копну волос с плеча, наматывает их на кулак и тянет на себя, заставляя меня откинуть голову ровно настолько, чтобы поцеловать.

Его губы движутся против моих, почти идеально попадая в ритм двух пальцев, которые со страстью толкаются между моих бедер. В тот момент, когда я снова стону, язык Тимоса с силой размыкает мои губы и заглушает мои звуки, заставляя их исчезнуть.

— Ты сказала, что тебе нужна тишина, — тяжело дышит он мне в рот. — Твои стоны довольно шумные, Дейзи.

Выгибаю спину, ударяя по его вздувшейся ширинке. — Они тебе мешают?

На этот раз стон, наполнивший пространство между нами, принадлежит ему. Такой глубокий, что на миг я пугаюсь, что сейчас кончу.

Он полностью вынимает, а затем снова вставляет руку в мои трусики и, продолжая двигать пальцами, снова прижимает меня к своему паху, заставляя изгиб моих ягодиц тереться о его эрекцию.

Я бросаю книгу, бросаю игру и признаю поражение. Опираясь на подушку, я приподнимаюсь, пока не оказываюсь на коленях на кровати вместе с ним. Моя спина прижата к его животу, а обнаженный таз трется о прохладную ткань его брюк-карго.

Я подстраиваюсь под движения его пальцев и одновременно пытаюсь подарить удовольствие и ему. Тимос прижимается губами к моему уху, покусывает его и посасывает мочку, одаривая меня серией хриплых стонов.

Моё тело плавится во власти его прикосновений, того, как он, кажется, уже знает, на каких струнах играть, чтобы извлечь самую прекрасную мелодию.

Он будто даже понимает момент, когда я вот-вот кончу, потому что вынимает пальцы, вызывая у меня возглас разочарования. Но я не успеваю опомниться. Он прижимает меня к матрасу и снова приподнимает мой таз. Его пухлые губы занимают место пальцев, и у меня нет возможности насладиться ими столько, сколько хотелось бы, потому что хватает всего нескольких движений его горячего языка, чтобы я кончила прямо ему в рот.

Моё тело сотрясают сильные судороги, пока я прихожу к финалу и выпускаю на волю стоны, которых не слышал ни один другой мужчина.

Тимос оставляет поцелуй на внутренней стороне бедра, сопровождая его ласковым укусом, а затем прижимается лицом к моей спине, приложив к ней ухо, чтобы слушать вибрации моих стонов наслаждения, виновником которых стал он сам.

Я с трудом дышу даже спустя несколько минут после оргазма. И мне хочется повторить всё сначала, хочется зайти гораздо дальше, хочется обладать этим мужчиной всеми возможными и дозволенными способами.

Но если я это сделаю, боюсь, моё сердце не выдержит. Я чувствую, как оно бешено колотится, словно хочет проломить грудную клетку и прыгнуть прямо в руки Тимосу.

Он молчит, понимая, что я пытаюсь собрать воедино все осколки, на которые он меня разобрал, и составляет мне компанию. Снимает с меня платьице, оставляя в одном белье, и покрывает поцелуями мою вспотевшую спину. Ласкает моё тело с обожанием, с нежностью, даже те части, которые в моих глазах уродливы.

— Твой отец ведь уехал в деловую поездку, верно? — спрашивает он наконец.

Отвечаю спустя мгновение. — Да. А что?

— А эти твои братья-ромпикоглиони [прим. пер. — занозы в заднице]?

— Наверняка где-то на острове. Ты же их знаешь: они никогда не сидят на месте.

— Хорошо.

Он отстраняется от меня, и отсутствие контакта между нашими телами ощущается как пустота, которая весит больше, чем я могла себе представить.

Я не успеваю расстроиться, потому что Тимос подхватывает меня с матраса и берет на руки, как принцессу.

— Пора принять освежающую ванну, денежный мешок на ножках.

Когда я думаю, что он несет меня в ванну, Тимос проходит через стеклянную дверь на балкон, и я понимаю его истинные намерения. Я начинаю хихикать и болтать ногами в воздухе, наслаждаясь ощущением того, что меня несут его сильные руки.

Кажется, я для него совсем ничего не вешу; он спускается по боковой лестнице и выходит на тропинку, ведущую к частному пляжу. Только добравшись туда, он ставит меня на землю. Прежде чем он успевает двинуться к морю, я хватаю его за предплечье и останавливаю.

— Ты ведь не думаешь купаться прямо так?

Тимос выгибает бровь.

В тот момент, когда я цепляю края трусиков и стягиваю их вниз, оставаясь совершенно обнаженной, его рот приоткрывается. Это выглядит так забавно, что я не могу удержаться от смеха.

— Что такое, Тимос? — подначиваю я его, начиная пятиться к воде. — Слова растерял?

Он следит за каждым моим движением и тем временем тоже начинает раздеваться. — В один прекрасный день ты доведешь меня до инфаркта, Афродита Дейзи Лайвли. Проклятье…

Я поворачиваюсь к нему спиной и бегу к морю. — Давай, шевелись!

Я только успела коснуться прохладной воды, как две руки обхватили мои бедра и оторвали от земли. Обнаженная мускулистая грудь Тимоса прижимается к моей спине, а его мягкие губы зарываются в мои волосы. Он ласково кусает меня за шею, заставляя хихикать.

Тем временем он заходит в воду, всё еще держа меня на весу, пока не доходит до места поглубже.

— С тобой решительно невозможно совладать, — отчитывает он меня. — Но я правда не знаю, что буду делать, когда мне придется уйти.

Глава 22…И ПРОКЛЯТЬЕ

Афродита в римской традиции становится Венерой и, согласно древним упоминаниям восточных богинь, считалось, что она обитает на небе в облике звезды. Впоследствии её легко стали ассоциировать с одноименной планетой.

Тимос

— Я попросил отца дать мне пистолет, — начинает Гермес. На нём только шелковый желтый халат, распахнутый на голом теле. Он усаживается прямо рядом со мной, напротив Дейзи.

Бросаю брезгливый взгляд на его пах, но затем прищуриваюсь, концентрируясь на главном. — Пистолет? Зачем это еще?

— Чтобы, если Аффи будет в опасности, я мог пристрелить любого, кто решит к ней пристать. — Он берет стопку панкейков в руку, как бутерброд, и откусывает огромный кусок. — Мне толко нуфно науфитьфя прифеливатьфя! Науфишь меня, Термос?

Я лишаюсь дара речи. — Гермес, оружие — это не игрушки. Судя по тому, что я видел, если тебе дать в руки перцовый баллончик, ты умудришься пшикнуть им в лицо сестре, а не потенциальному агрессору.

Гермес с трудом проглатывает кусок. — Однажды я купил такой и брызнул себе в рот, чтобы понять, какой он на вкус.

У меня куча вопросов, но я не уверен, что хочу знать ответы.

— В общем, если ты будешь давать мне уроки, я выучу всё, что нужно. Когда начнем? — не унимается Герм.

— Никогда, — отрезаю я. Откусываю яблоко и с силой жую. — Честно говоря, вам даже не нужно пытаться строить из себя её телохранителей. Здесь уже есть я, и мне за это платят.

— Если в этом нет нужды, почему они смогли накачать её наркотиками и заставить плутать в лабиринте? — напирает Афина.

— Потому что я хотел дать ей глоток свободы в день рождения.

— Дать свободу не значит упускать из виду. — Афина вскакивает. Аполлон хватает её за запястье, готовый сдержать её ярость и любые опрометчивые жесты. — Нам стоит сказать отцу, чтобы он тебя уволил.

Мне хочется её обматерить. Хочется взбеситься и перевернуть тут всё на хрен. Но, к сожалению, часть меня с ней согласна, и я не могу злиться. В конце концов, никто не винит меня сильнее, чем я сам.

— Ну так скажи ему, смелее. Хочешь, я тебя провожу? — подначиваю я.

Хрен там я дам себя уволить. Я не уйду.

Я.

Её.

Не.

Оставлю.

Прежде чем Афина успевает открыть рот, Хайдес издает громкий вздох, который привлекает внимание всех. — Тена, кончай вечно строить из себя непобедимую упрямицу. В тот день, когда придет кто-то сильнее тебя…

— В тот день, когда придет кто-то сильнее меня, я уже буду мертва, — обрывает она его.

Аполлон тянет её за руку, и она сдается, садясь обратно, но так и не сводит с меня взгляда.

— Это не его вина, — вмешивается Дейзи, наконец переворачивая страницу книги. — Он всегда делал всё возможное. Так что давайте закроем эту тему, пожалуйста. Никто никого увольнять не будет.

— И давайте не забывать еще кое-что, — подхватывает Герм. Он уже прикончил свой «бутерброд» из панкейков и теперь ворует кусок дыни из тарелки Аполлона, который обреченно ему это позволяет. — Только Лайвли может убить другого Лайвли. Кем бы ни был киллер — а он не из семьи, — он никогда ничего не сделает Афродите.

Остальные братья обмениваются недоуменными взглядами.

— Что ты, черт возьми, несешь? — спрашивает Хайдес.

— Не знаю. Звучало торжественно.

В этот момент они начинают обсуждать всякую чушь, и Дейзи абстрагируется от всего, концентрируясь на книге. Я продолжаю наблюдать за ней, пока голоса её братьев постепенно превращаются в фоновый шум.

Всё в ней настолько чертовски красиво, что я, кажется, превратился в животное, лишенное самоконтроля. Мне хочется подхватить её на руки прямо при всех, унести в свою комнату и запереть там. Сделать своей заложницей, пока у неё не иссякнут все силы.

Достаю мобильный из кармана и пишу ей сообщение.

Платье на тебе сводит меня с ума. Избавься сегодня ночью от своих братьев, мне нужно остаться с тобой наедине.

Готов поспорить, выбор платья был не случаен. Она надела его, чтобы поиздеваться надо мной. Оно едва прикрывает задницу, рукава длинные и широкие, но сшито из ткани, которая кажется невесомой, почти прозрачной, и украшено мелкими желтыми цветочками.

Она читает сообщение и с трудом сдерживает улыбку.

И что ты собираешься делать в эти двадцать пять минут?

Я подавляю вздох.

Следи за тем, что пишешь, Дейзи. Не провоцируй меня.

Только тебе позволено провоцировать?

У тебя нет хрена между ног и эрекции, которая могла бы вызвать много подозрений у присутствующих.

Она прикусывает губу, возможно, чтобы не рассмеяться.

Тебе так мало надо?

В тебе так много всего.

Её реакция бесценна. Она краснеет до корней волос и шевелит пальцами, будто не знает, что ответить. Поднимает свои глаза цвета морской волны на меня, а я принимаю вызов, откусывая еще кусок яблока.

— Не хочешь продолжить чтение, Афродита? Может, вечная болтовня твоих братьев тебе мешает? — подначиваю я её.

Она прочищает горло и отвечает отстраненным тоном: — Я продолжу читать, когда сама захочу, не лезь не в своё дело, Тимос.

Я ухмыляюсь, но меня прерывает новая фигура, ворвавшаяся на террасу. Рея Лайвли. Прекрасна как всегда: длинные светлые волосы заплетены в сложную косу, белая рубашка и бордовые брюки с высокой талией. Лицо без макияжа сияет, но выражение острое. Её карие глаза устремлены на Дейзи.

— Афродита, дорогая, не могла бы ты пойти со мной на минутку? Мне нужно поговорить с тобой.

Она идет за ней без лишних вопросов. Моё тело реагирует само собой — я встаю со стула. Рея преграждает мне путь. — Наедине. В тебе нет нужды, оставайся здесь.

Я не двигаюсь. — Это моя работа.

Она смеривает меня взглядом с головы до ног, решая мою судьбу. В конце концов вздыхает и кивает. Берет дочь под руку и говорит: — Пойдем, живее.

Мы возвращаемся в дом, они вдвоем впереди, я — следом, в паре шагов. Поднимаемся по лестнице к комнатам.

— Куда мы идем? — спрашивает Дейзи.

— В твою комнату. — Она оборачивается к ней. — Почему ты такая напряженная? Я же не твой отец, ты знаешь.

У меня есть что на это возразить, учитывая, как она ему во всем потакает, но только сейчас я понимаю: скорее всего, в большинстве случаев она делает это из страха. Поддакивать ему — единственный способ самой не нажить проблем.

Рея открывает дверь в комнату Дейзи и впускает её первой. Я заходя последним. Кажется, всё как обычно, за исключением двух новых деталей.

Перед стеклянной дверью на треноге стоит телескоп. А на тумбочке рядом — огромная книга в темно-синей обложке.

Глаза Дейзи сияют, и от меня не ускользает легкая дрожь в её руках.

Она касается телескопа так, будто он из хрусталя. — Мама…

Рея встает рядом, сцепив руки за спиной и подняв подбородок. — Немного с опозданием, у меня не было возможности подарить его раньше. Пришлось дождаться дня, когда твой отец уедет по делам. Сама понимаешь…

Да, он просто эталонный козел-мизогин, вот что я понимаю.

— Драгоценный камень, который мы подарили тебе на день рождения, был идеей твоего отца. Я не могла вмешаться в выбор, но, в конечном счете, то, как он связал это с твоей страстью к астрофизике, показалось мне милым.

— Но?.. — подталкивает она её к продолжению, ведя пальцем по металлическому корпусу.

— Я хочу, чтобы у тебя было и то, что тебе действительно нравится, — шепчет она, и в её голосе появляется нежный оттенок. — Я знаю, что ты хочешь изучать астрофизику в Йеле, и знаю, что твой отец никогда тебе этого не позволит. Но этот телескоп позволит тебе наблюдать за всеми светилами в небе, которые ты так любишь, Афродита. Та книга… — Она указывает на неё. — Это подробное руководство, как лучше всего им пользоваться, находить созвездия и планеты.

Бросаю взгляд на обложку. Это справочник, кажется.

— Я знаю, что ты умная, и наверняка уже многое знаешь сама. Но я подумала, что он всё равно тебе пригодится, — заключает она.

«Умная» — это слишком слабо сказано про такую, как она. Но меня радует, что хотя бы Рея это понимает и втайне пытается сделать жизнь детей менее несчастной.

— Тебе нравится?

— Очень, — шепчет Дейзи, не переставая трогать телескоп, её глаза блестят от слез. — Огромное спасибо.

Хотя днем ничего не увидишь и позиция кажется не самой выгодной, Дейзи поправляет штатив и наклоняется к окуляру. Она не может перестать улыбаться, возясь со своим телескопом.

— Прошу тебя только об одном, Афродита: ничего не говори отцу. Не знаю, насколько он будет рад это узнать…

Глава 23…И ПРЕИСПОДНЯЯ

Согласно орфическому мифу, Эрос родился из серебряного яйца, созревшего во чреве Эреба. Он был плодом любви темной Ночи и Ветра — гермафродит с золотыми крыльями и четырьмя звериными головами: льва, быка, змеи и овна.

Тимос

Дейзи провела весь день за чтением справочника, который подарила ей мать. Она буквально приклеилась к страницам, лежа на кровати, и прервалась лишь на обед, который Герм принес ей в комнату. Я сам в этом убедился.

Со своей стороны, я предпочел оставить ей личное пространство для отдыха. Я всегда был поблизости, готовый к любой неожиданности, но не беспокоил её пустой болтовней.

Как только солнце зашло и небо превратилось в темный свод, освещенный лишь звездами и луной, она расчехлила свой телескоп. Я видел из своей комнаты, как она устраивается на террасе. И я стоял там, наблюдая за ней, как последний дурак.

Я смотрел на неё, изучал её, восхищался ею, пока не почувствовал себя полным кретином. Даже кем-то вроде маньяка, если честно. Я представил, как это выглядит со стороны, и зрелище оказалось не из приятных.

Именно поэтому я вернулся в комнату, проклиная себя на чём свет стоит. Холодный душ — вот всё, что мне было нужно, чтобы успокоиться и привести в порядок мысли, которые слишком часто забредают на опасные тропы.

Я заканчиваю завязывать шнурки, когда в дверь стучат.

— Это я, — сообщает голос Дейзи.

Я с трудом сдерживаю улыбку. — Входи.

Когда она оказывается передо мной, я мгновенно понимаю: что-то не так. Каждая частичка её тела так и кричит о тревоге — от того, как она заламывает руки, до того, как переминается с ноги на ногу.

— Отец хочет видеть нас в столовой как можно скорее.

Чудесно. Очередной приступ мегаломании Кроноса Лайвли. Что-то заставляет меня опасаться, что у него не найдется для меня добрых слов и что я вот-вот влипну в неприятности. А может, это просто моя нечистая совесть доводит меня до паранойи.

— Сейчас спустимся.

Пока я дошнуровываю ботинки, краем глаза замечаю, как её миниатюрная фигурка бродит по моей комнате, меряя шагами пространство в ожидании.

Это длится недолго — она замирает перед письменным столом, где на моем компьютере открыта страница курса астрофизики в Йеле.

Но этого мало. Если она отведет взгляд чуть в сторону, то увидит рядом открытую тетрадь, исписанную моим небрежным почерком. Черным по белому — всё о том, как записаться на курс, требования к абитуриентам, список всех экзаменов и сроки.

— Что ты сделал? — шепчет она, чеканя каждое слово.

Я встаю и подхожу к ней, останавливаясь за спиной. — Тебе ведь может пригодиться эта информация, не находишь?

Она смеется, но в этом смехе нет ни грамма радости. — Отец никогда мне этого не позволит. Он даже не должен знать, что мама подарила мне телескоп.

— Почему ты не настоишь на своем, Дейзи? Дай ему понять, что…

Она перебивает меня. — Думаешь, я никогда этого не делала? Может, физически я и беззащитна, но я умею драться за то, что мне дорого, на словах! Я пыталась всеми способами, Тимос, каждым чертовым способом. В ответ я получала лишь одно унижение за другим. «Астрофизика? Почему бы тебе не взять мою кредитку и не сходить по магазинам, чтобы отвлечься? Опять ты за своё, Афродита? Это не к лицу такой девушке, как ты. Тебя интересует астрофизика? Ты хоть знаешь, что это такое? Или перепутала с астрологией — той хренью, которая нравится вам, девчонкам? Если тебе нравится астрофизика, сходи в планетарий и не трать мое время своими бреднями». — Она пускается в имитацию отца, которая, честно говоря, звучит пугающе точно.

Она замолкает, тяжело дыша. У меня такое впечатление, что она оборвала себя на полуслове — ведь если бы она повторила всё, что ей пришлось выслушать от отца, мы бы просидели здесь до Рождества следующего года.

— Я ничего не могу сделать, ничего, — она выделяет это слово. — Я не контролирую собственную жизнь, Тимос, тебе до сих пор это непонятно?

Она опускает голову, скрывая то печальное выражение лица, которое я научился узнавать слишком хорошо. Я видел его часто и всегда ненавидел.

Кончиками пальцев я приподнимаю её подбородок и заставляю посмотреть на меня. — Мы сделаем это втайне. Твой отец лично оплачивает счета? Не думаю. Он спрашивает, какие экзамены ты сдала? Сомневаюсь. Может ли он всё равно узнать? Да, вероятно. Но ему, в конечном счете, так плевать на вас, что, когда он об этом узнает, будет уже слишком поздно. Он увидит твои отличные оценки и, возможно, смирится.

Она безутешно качает голвой. — Я не могу…

— Твоя мать на твоей стороне, насколько я понял, — продолжаю я. — Она может помочь. Я знаю, она бы это сделала.

— А ты не знаешь, что отец сделает с нами, если узнает.

Мне хочется прямо сейчас пойти к Кроносу и положить конец его никчемному существованию.

Я сокращаю дистанцию, прижимая её к столу. Зажимаю её между своей грудью и деревянной столешницей.

— Запомни одну вещь, Дейзи, и никогда её не забывай, — шепчу я, чеканя каждое слово. — Твой отец платит мне за твою защиту. Это значит, что если он попытается причинить тебе боль, я причиню боль ему. Ясно? И я хочу посмотреть, как он уволит меня из гребаного гроба.

— Нельзя так, — отрезает она. — Я не хочу. Ты не можешь так рисковать собой только ради меня. Что будет с твоими родителями и сестрой, если Кронос причинит тебе вред? Думаешь, я смогу жить спокойно, зная, что разрушила твою семью? Мне больно это говорить, но не лезь не в своё дело, Тимос. Серьезно.

Она выскальзывает из моих рук, оставляя меня с невыносимым чувством пустоты и болью от невозможности помочь.

И всё же, способ должен быть. Я не из тех, кто сдается, поэтому я догоняю её и блокирую прежде, чем она успеет открыть дверь и сбежать. Захлопываю дверь ударом ладони.

— В жизни не бывает так, что сражаешься только на одном фронте, Дейзи, — шиплю я. — Если бы мы боролись только за самих себя, знаешь, сколько людей в мире остались бы беззащитными? Почему солдаты идут на войну? Почему врачи лечат людей? Почему ученые тратят годы жизни на поиски лекарств от болезней, которыми сами не болеют? Потому что если бы мы все занимались только своими делами, человечества бы не существовало.

— Ты не можешь сражаться за меня, Тимос. У тебя есть дела поважнее.

— Мой отец болен. Ты в рабстве у жестокого и деспотичного человека. Вы оба страдаете, но это не соревнование: боль нельзя сравнивать. У каждого она своя.

Она не отвечает, не смотрит на меня, просто замерла — и это пытка.

— Я не хочу сражаться за тебя, Дейзи, — добавляю я, приближая лицо к изгибу её шеи. Убираю её конский хвост на плечо и прижимаюсь губами к уху. — Я хочу сражаться с тобой. Потому что ты способна вести свои битвы, ты же знаешь это, правда? Позволь тебе помочь. Не сдавайся. Никогда. Никогда, Дейзи. Жизнь всего одна, и она твоя. Иди и возьми всё, что тебе причитается, черт возьми.

Дейзи прижимается лбом к двери, слегка ударяясь о неё, и я надеюсь, что она всерьез обдумывает мои слова.

— Я не хочу, чтобы и тебе стало больно, — отвечает она после нескольких минут изнурительной тишины. — Почему ты хочешь мне помочь? Ты знаешь меня всего пару недель.

— Потому что только человек без совести остался бы равнодушным. Я видел слишком много, чтобы молчать и ничего не делать.

— Я могу потерпе…

— Нет, не можешь ты терпеть! Ты лезешь из кожи вон ради других, но никто и пальцем ради тебя не ударит. Забери себе хоть одну из тех тысяч частичек, на которые ты разлетелась, и используй её для самой себя.

Не знаю, сколько времени проходит, прежде чем она шепчет: — Я попробую.

Я киваю, хотя она всё еще стоит ко мне спиной, и опускаю руку, чтобы мы могли открыть дверь и дойти до столовой.

Прежде чем она выходит, я наклоняюсь и слегка щелкаю её по щеке. — Пошли, денежный мешок на ножках.

Мы идем по коридору в тишине, и у подножия лестницы я слышу, как открывается дверь. Близнец-нудист, в фиолетовом костюме, но без рубашки под пиджаком, идет быстрым шагом, тяжело дыша. На нём нет даже носков — он босиком.

— Вот и я, успел, я здесь!

— Чего ты так запыхался? — спрашиваю я и тут же об этом жалею.

Он улыбается. — Я трахался. — Он указывает на нас. — А у вас всё еще ничего?

Я хватаю его за затылок в ласковом жесте и слегка подталкиваю. — Кончай уже. — Потому что ответить ему: «Мне бы до смерти хотелось трахнуть твою сестру», было бы явным перебором.

Двери столовой распахнуты настежь, и, судя по всему, ждали только нас. Кронос стоит во главе стола в строгом костюме и малиновом галстуке. Его глаза загораются, когда он видит Дейзи. — Моя прекрасная дочь.

— Спасибо, папочка, — откликается Гермес.

Аполлон опускает голову, беззвучно посмеиваясь.

— Присаживайтесь. Тимос, закрой двери, пожалуйста, — вмешивается Рея.

Пока я выполняю просьбу, Дейзи и Гермес садятся. Он — слева от Хайдеса, напротив неё. Она — справа от матери. Я тут же занимаю свое место рядом с ней.

— Есть несколько вещей, которые нам нужно обсудить, — начинает Кронос. — Начнем с важной и быстрой новости: Летний Бал переносится. Вместо августа он пройдет в июле, максимум через десять дней — как раз хватит времени, чтобы оповестить гостей и убедиться, что всё продумано до мелочей.

— Убийца не может пропустить такое событие. В поднявшейся суматохе нападение станет детской забавой. Мы перекроем все входы на остров и организуем игру, на которую будет приглашен и сам убийца. Он проявит себя, — подхватывает Рея; волосы, затянутые в тугой пучок, делают её лицо еще более суровым.

Их безграничная уверенность в этом плане меня беспокоит — она слишком отдает самонадеянностью, а в такой ситуации любая мелочь может пойти не так. Что, если убийца просто не явится?

Никто не роняет ни слова. Полагаю, оспаривать решения Кроноса Лайвли здесь не принято.

Кронос кивает и продолжает: — Прошлой ночью я уезжал, чтобы проконсультироваться с друзьями, которые выполняют… специфические заказы, раз уж полиция нам не помощник.

«Не помощник» — это такой изящный способ сказать, что на этот остров копам вход заказан.

— Мне нужна была консультация, чтобы понять, как остановить этого убийцу, прежде чем он доберется до Афродиты. Мы не уверены на сто процентов, что его цель — её смерть, но даже десяти процентов достаточно, чтобы я начал действовать.

Он подходит к своему месту, и только сейчас я замечаю папку рядом с его тарелкой. Он открывает её, бросает безразличный взгляд и тут же швыряет обратно на стол.

— Согласно анализам наших врачей, галлюциноген, который ввели Афродите в вечер её рождения, — это тот же самый токсин, обнаруженный в телах предыдущих жертв.

Единственные, кто реагирует мгновенно, — Аполлон и Афина. Последняя берет слово. — Значит… это действительно убийства или их инсценировка?

— Скажем так: весьма вероятно, что в напитки девушек подмешивают мощные галлюциногены в таких дозах, что они впадают в бред. Убийца подходит к ним, когда они во власти безумия, и подталкивает их к самоубийству. Чтобы сохранить совесть чистой. По крайней мере, это лишь гипотеза, — объясняет Кронос. — Врачи ищут на других телах следы, указывающие на то, что они умерли от собственных рук. Установить это сложно. Девушка, повесившаяся в туалете клуба Афродиты, может подтвердить первую теорию: убийца убедил её наложить на себя руки или обманул, сыграв на её зрительных галлюцинациях.

Он делает паузу, и его янтарные глаза, светящиеся безумием, останавливаются на Дейзи.

— Есть еще одна деталь, которой я решил поделиться только сейчас, чтобы объяснить, почему сегодня утром было принято такое решение.

— Какая деталь? — нетерпеливо спрашивает она. — И почему только сейчас?

Вспышка раздражения искажает его лицо. — Афродита, я не обязан делиться с тобой подробностями этих убийств. Тебя они не касались.

— Они убивают моих сотрудников! И, вероятно, хотят добраться до меня! Как это может меня не касаться?

Кронос теперь и глазом не ведет, сохраняя спокойствие. — Что бы изменилось, скажи я тебе об этом раньше? Ничего. Проинформированы были только компетентные люди, и ты в их число не входишь, Афродита. Перестань себя переоценивать!

Я прикусываю щеку изнутри, чтобы не сорваться на крик. Мне бы ничего не стоило достать пистолет из кармана и всадить пулю ему в мозги. Если они у него вообще есть.

— Итак, мы можем продолжать или нет? — спрашивает Аполлон.

Отвечает Рея. — После обнаружения каждой жертвы её оставляли в операционной нашего врача, Куспиэля, после осмотра, в ожидании, когда тело будет возвращено. Лица были обезображены, как мы знаем. Но есть одна особая деталь…

— Какая? — настаивает Аполлон, сгорая от любопытства.

Кронос подходит ко вторым дверям зала, и я чувствую: сейчас произойдет самое главное. — У некоторых была сломана шея, у других перерезана яремная вена.

— Человек не может сломать себе шею сам, — вмешивается Афина. — Вену, при наличии определенного мужества, вскрыть можно. Но шея…

— Если только она не прыгнула с высоты, — перебивает её Кронос. — Опять же, по чьей-то подсказке. Или, возможно, они были настолько не в себе, что сделали это по собственной воле. Неоспорим лишь факт: все были под наркотиками. Мы думали, это обычные таблетки, которые клиенты Олимпа глотают между играми ради забавы. Тот факт, что в теле Афродиты было то же вещество, меняет правила игры.

Дейзи хлопает ладонью по столу, охваченная внезапной догадкой. — Бокал, из которого я пила, — это была Водка Мартини с розовой жидкостью внутри, по вкусу — чистая малина. Они травят напитки в моем собственном клубе. Если точнее — коктейль, названный моим именем. «Афродита».

— Убийца разгуливает по твоему заведению беспрепятственно? — шиплю я, сжимая кулаки.

— Еще один прокол в твоей работе телохранителя, — подначивает меня Афина, скрестив руки на груди.

Я подаюсь вперед через стол. — И как мне его вычислить, если я, блядь, даже не знаю, как он выглядит?

— Тимос, прошу тебя обращаться к моей дочери вежливее, — осаживает меня Кронос. — Я понимаю, что Афина порой может действовать на нервы, но не смей проявлять к ней неуважение.

— Порой… — передразнивает Гермес. — Она и в гробу будет той еще занозой в заднице.

Афина закатывает глаза, но умолкает.

— Между тем… Тело Дианы в кабинете Куспиэля тоже пытались обезобразить. — Кронос ухмыляется, хотя говорит о жутких вещах. — На самом деле, когда пожар потушили, мы его не нашли. Пламя, должно быть, поглотило его целиком. Но мы притворились, что извлекли его невредимым, и вынесли на накрытых носилках, чтобы обмануть убийцу. Наверняка он наблюдал за плодами своих трудов.

В дверях появляются двое здоровяков из охраны, которые вволакивают внутрь парня с капюшоном на голове. Он одет в простую помятую одежду и отчаянно сопротивляется. Из-под капюшона доносится глухое мычание — должно быть, у него кляп во рту.

— Прошлой ночью кто-то попался в кабинете Куспиэля, где мы оставили приманку.

Кронос срывает капюшон, хватаясь за черную ткань так, словно это нечто омерзительное.

— Эрос? — вскрикивает Гермес.

Лицо Эроса превратилось в месиво — он выглядит хуже, чем я после инцидента в лабиринте. Оно деформировано, всё в кровоподтеках, глаза едва открываются. Но это он, без сомнений.

В зале повисает тишина, режущая слух, как скрежет ногтей по доске.

— Мы нашли этого идиота, именно так, — сообщает нам Кронос. Его лицо искажено разочарованием. — Оружия при нём не было. Но какой еще резон подглядывать за трупом, если ты не связан с убийцей?

Эрос молчит.

— Погоди. — Афина вскакивает. — Связан с убийцей? Так это не он убийца?

— Вовсе нет. Мы изучили записи с камер по всему острову. К сожалению, есть слепые зоны, неподвластные нашему контролю. Там убийца и действовал. Но, согласно реконструкции событий, на те часы, когда происходили убийства, у Эроса есть видео-подтверждение того, что он занимался другими делами. У него железное алиби.

— Тогда зачем ты его так отделал? Он невиновен! — вступается Дейзи.

— Он не невиновен. Он что-то знает, но не хочет нам говорить. — Кронос подкрепляет фразу ударом ноги по голове. Эрос заваливается на бок, не в силах опереться на руки, связанные за спиной. Его лицо с силой ударяется о пол. Думаю, ему так больно, что он даже стонать не может.

Дейзи вскакивает; у меня отличная реакция, но она настолько потрясена, что мгновенно вырывается из моей хватки. Она бросается к Эросу, и Гермес оказывается рядом с ней в ту же секунду. Пока Дейзи опускается на колени, чтобы осмотреть его, Герм стоит рядом, настороже.

— Эрос… — шепчет Дейзи. — Пожалуйста, скажи мне, что ты не виноват.

Мне тоже с трудом верится, что он хоть как-то причастен к этим убийствам. Я его плохо знаю, это так, но это невозможно.

— Я ни при… чем… — с трудом бормочет он. Слеза катится по его лицу. — Я пошел проверить Диану, когда вспомнил про лица. Я хотел… подтверждения. — Слова выходят медленно, может, чтобы мы всё поняли, не заставляя его повторяться.

— Подтверждения чего?

Он не отвечает. Сомневаюсь, что дело в боли. Он утаивает важную деталь.

— Уведите его. Будем пытать, пока не скажет что-нибудь полезное. — Кронос машет рукой в воздухе, будто отмахивается от назойливой мошки.

Двое мужчин хватают Эроса как мешок с мусором и выпроваживают его вон из столовой.

Гермес так шокирован, что замер в той же позе на несколько минут. Он едва моргает и кажется впавшим в транс.

— Как ты можешь быть уверен, что убийца — не сам Эрос? — спрашивает Хайдес.

Кронос пожимает плечами. — Эрос не стал бы мне лгать. Будучи доведенным до такого состояния, он бы во всем сознался.

— Мы узнаем это на Летнем Балу, — вмешивается Рея. — А еще раньше — в следующую пятницу. Если умрет еще одна девушка, мы поймем, что Эрос невиновен, как мы и подозреваем. — Она не шелохнулась и всё так же держит свой бокал вина, безучастная ко всему.

Наконец Гермес приходит в себя. Он ничего не говорит, и Дейзи ведет его к столу, чтобы помочь. Хайдес, Аполлон и Афина тоже выглядят вымотанными этой новостью.

— Последний вопрос на сегодня. — Голос Кроноса звучит громче прежнего, пропитанный чем-то, что выходит далеко за рамки простого гнева. Это жажда убийства, я узнаю её мгновенно. — Тимос?

Выпрямляю спину и пытаюсь убедить себя, что сейчас не произойдет того, что я, в глубине души, всегда знал. — Да, сэр?

— Ты трогал мою дочь?

Этот вопрос звучит как пощечина в полную силу.

У Аполлона из рук падает бокал, вдребезги разбиваясь о пол.

В возникшем напряжении Гермес шепчет — так, чтобы слышали только мы: — Лучше бы уточнить, чем именно, потому что, по-моему, он сделал это руками, языком, чле…

— Прекрати, — осаживает его Рея.

— Встань и смотри на меня, Тимос. Говори правду. Сейчас же! — орет Кронос; его лицо побагровело, а глаза почти вылезли из орбит.

Повинуюсь. — Сэр.

— Ты трогал мою дочь?

— Да, сэр. Для её защиты неизбежно, что иногда наши тела соприкасаются.

Я едва не смеюсь ему в лицо.

Кронос жутко ухмыляется, качая головой, пока его смех не переходит в усталый вздох. Из внутреннего кармана пиджака он достает пистолет.

Вскидываю руки вверх, сдаваясь.

Кронос направляет на меня оружие, прицеливается и стреляет.

Глава 24… И РАЙ

Эрос — крылатый бог страсти и желания, изображаемый с луком и стрелами. В мифах существуют две основные традиции: Эрос как первая из сил, возникшая из Хаоса вместе с Геей и Никтой, и Эрос как сын Ареса и Афродиты, более игривый и близкий к человеческим страстям. Таким образом, здесь явно прослеживается связь с любовью как силой одновременно созидательной и разрушительной.

Афродита

Я вижу тот самый миг, когда он нажимает на курок. Голос в моей голове вопит во всё горло, выплескивая весь тот страх, который я не могу выразить вслух.

Тимос не шевелится, он даже не пытается уклониться от пули.

Снаряд проносится слева, на уровне руки, и задевает его по касательной. Разрывает ткань футболки, словно лезвие ножа. Если ему и больно, он не подает виду. Лишь морщится, прежде чем взять себя в руки и прижать ладонь к ране.

Я бросаюсь к нему, хватаю за руки и лихорадочно осматриваю небольшой разрыв на бицепсе, из которого сочится струйка крови. — Ты…

Он отстраняет меня резким, хоть и не слишком грубым жестом. Я сразу понимаю причину: если я проявлю к нему заботу, это лишь усилит подозрения отца.

Кронос изучает нас с гадкой ухмылочкой. — Ну что, пристраивал свои нищенские руки к моей дочери?

— Нет, сэр, — отвечает он бесстрастно.

— Тимос, ложь только усугубит твое положение, — напоминает он. Делает знак одному из своих людей, и тот достает большой нож с острым лезвием. — Я не шутил, когда мы познакомились. Я отрублю тебе руки, причем сделаю это чистыми и быстрыми срезами. Сначала ампутирую каждый палец, по одному, и только в конце — всю кисть целиком. Я буду наслаждаться каждым мгновением.

— Папа, между мной и Тимосом ничего не было, — вмешиваюсь я. Бесполезно надеяться, что он передумает, но это не значит, что я не должна пытаться.

Он отмахивается от меня небрежным жестом. — Мне плевать на твои слова. Женщины лгут постоянно, вы — существа манипулятивные и хитрые. Так что побереги дыхание и сядь.

— Но я говор… — продолжаю я.

Гермес вскакивает и пытается меня перехватить. — Аффи, пожалуйста, отойди.

Кронос фыркает и начинает расхаживать по периметру столовой.

— Вы думали, в моем кабинете нет камер? — Как только он произносит это, я понимаю, на чем зиждутся его подозрения. — И видеокамеры, помимо того что засняли взломщика, который пробрался сюда несколько дней назад, запечатлели и момент между Афродитой и Тимосом, который мне совсем не понравился. Вы были слишком близко, и ваши тела выдавали близость, явно далекую от профессиональной.

Проклятье. Как я и думала.

— Ты неправильно истолковал, — пробую я снова. Мой тон звучит настолько решительно, что я на миг сама верю в свою игру. — Тимос всегда знал свое место, так же как и я знала свое.

Гермес едва сдерживает смешок. К счастью, Кронос не обращает внимания. А вот мать — да. Она знает. Что-то подсказывает мне, что она знает всё, но почему тогда не вмешивается и не выведет нас на чистую воду раз и навсегда?

— Предположим, я хочу тебе поверить, — бормочет Кронос. — Ты готова доказать мне это в одной маленькой игре?

Его игры никогда не сулят ничего хорошего.

— Да, — отвечаю я всё же.

Кронос театрально разводит руки, и одного этого жеста достаточно, чтобы Рея вскочила с места. Она напугана. И это пугает меня еще сильнее. Что нас ждет?

— Есть два варианта. — Он подзывает одного из своих головорезов, того самого, что прижимает нож к груди. — Я велю Гефесту прийти сюда и лапать Афродиту так, как ему вздумается. И если Тимос не среагирует и глазом не моргнет, тогда я поверю, что между вами абсолютно ничего нет, и признаю, что ошибся. Мы вернемся к ужину, а потом вы сможете идти, как обычно. Или же…