Игра желаний: Преданность

Киваю человеку в элегантном костюме, он отвечает тем же, и я впиваюсь глазами в Кроноса. Должно быть, я ему симпатичен, потому что он одаряет меня лучезарной улыбкой. В глазах, впрочем, как обычно полыхает безумие.

— Сэр.

— Тимос. Чему обязан?

Идея в моей голове безумнее, чем его взгляд. Но я должен попробовать. Мне это ничего не стоит. Просто попытка — и я делаю это ради неё.

— Я хотел бы поговорить об Афродите.

Его тело напрягается. — Что-то случилось? Кто-то её обидел? Киллер пытался напасть? — он выпаливает вопросы один за другим, оглушая меня.

— Нет-нет, ничего подобного. Если не считать обид. Дело в клиентах клуба. Точнее, в тех, с кем она играет в приватке.

Кронос прищуривается, превращая глаза в две щелочки. Делает шаг ко мне. — Объяснись.

— Почти все пытаются её потрогать.

— На это мы и надеемся. Так они теряют деньги.

Что это, блядь, за отцовские речи? Как он может надеяться, что всякие извращенцы будут распускать руки в отношении его дочери — и всё ради денег? Будто их у него не куры не клюют. Эта семейка — миллиардеры.

— Они проявляют к ней неуважение, — поясняю я, раз уж он сам не догоняет. — Вы платите мне триста тысяч в неделю за защиту вашей драгоценной малышки, а потом позволяете такому случаться?

Его челюсть дергается. Я его злю. Оступаться поздно, так что выкладываю всё.

— Защищать её важно, только если речь о киллере, который хочет её пришить? А если какой-то извращенец хочет залезть ей под юбку, на это можно закрыть глаза?

Кронос делает глубокий вдох и облизывает губы. Он устремляет взгляд в небо, будто я ничего не говорил, а затем снова смотрит на меня — руки в боки, выражение лица сосредоточенное.

— Разумеется. Смерть — это штука посерьезнее, Тимос. Ты, может, и не наделен великим интеллектом, раз грубая сила — твоя специализация, но я считал тебя достаточно сообразительным, чтобы ты сам это понял. Или я ошибся?

— Лучше умереть свободным, чем жить рабом, — бормочу я.

Кронос стремителен как молния. Его рука вцепляется мне в горло мертвой хваткой; прежде чем он её ослабляет, я успеваю почувствовать нехватку воздуха.

В пальцах покалывает, я твержу себе: «Не реагируй». Адреналин бурлит в венах, поджигая каждую клетку тела. Мне приходится отгонять иррациональную мысль — причинить ему вдвое больше боли. Или убить его голыми руками.

— Άκουσέ με (Akousé me), Тимос. — [ «Послушай меня»]. Его лицо в считанных миллиметрах от моего. — Тебе платят за работу, а не за то, чтобы ты высказывал мнение или читал мне нотации о том, как быть отцом. Если тебя что-то не устраивает, можешь валить прямо сейчас. Но если хочешь остаться — больше не смей открывать рот по вопросам, которые тебя не касаются. Потому что мне понадобится две секунды, чтобы тебе всадили пулю в лоб, и две минуты, чтобы твое тело, разрубленное на куски, выбросили в море. Ты меня хорошо понял?

Если я не перестану стискивать зубы, я их себе переломаю.

— Да, сэр, — сиплю я. Хватаю его за запястье — с нарочитым спокойствием и вежливостью — и убираю его руку со своей шеи. — Прошу вас только об одном: никогда больше не трогайте меня руками. Вы, конечно, можете приказать пристрелить меня на месте. Однако здесь, на этой глухой и укромной тропе, я могу убить вас голыми руками.

Если я его и напугал, он этого не показывает. Напротив, его губы растягиваются в пугающей усмешке. Он хлопает меня по плечу и отстраняется.

— Ты мне нравишься, Тимос. Очень нравишься. Смотри не разочаруй меня.

Глава 13. БЕЛЫЙ…

Афродита была не только богиней любви, но и любовной магии. Говорили, что она владела заколдованными поясами, способными сделать любого неотразимым. Эти пояса, называемые кестос (κεστός), просила даже Гера, чтобы соблазнить Зевса.

Афродита

Тимоса нет уже два дня. У него возникло то, что мне представили как «семейные обстоятельства», и он улетел в Ираклион — город, где он родился и вырос, на острове Крит. Об этом я узнала одновременно с тем фактом, что его больше нет здесь, в Афинах, в соседней со мной комнате.

Он уехал, ничего мне не сказав. Утром он еще сидел за столиком со мной и Гефестом, глядя на него так, будто хотел вмазать, а в тот же день после обеда уже исчез. Испарился, не оставив и следа.

Его заменяет другой телохранитель, назначенный самим Тимосом с одобрения отца. Его зовут Алкивиад, он мужчина гораздо старше Тимоса, и, если честно, довольно симпатичный. Он несколько раз пытался завязать со мной разговор, и я делала всё возможное, чтобы казаться открытой и вежливой. Но на самом деле, когда Алкивиад предстал предо мной и сообщил, что подменит Тимоса на несколько дней, мне стало больно.

Он мне ничего не должен, это очевидно, и всё же я думала, что наши отношения начали становиться такими, что я заслужила хотя бы устное предупреждение. Или сообщение. Записку.

Хоть что-нибудь.

Несмотря на злость от того, что меня оставили в неведении, единственным облегчением стало отсутствие необходимости проводить игры в приватке. Последние вечера Эрос заходил в зал и говорил, что все пять билетов выкуплены, но для игры так никто и не явился.

Не буду себе лгать. Мне хотелось, чтобы Тимос был там, со мной, чтобы мы снова сыграли вместе. По возможности, по тем же правилам, что и в первый раз. Хотя мне было бы жаль снова оставаться единственной, кто раздевается.

В голове только и крутятся глаза Тимоса, то, как его зрачки затуманивались от удовольствия лишь при виде того, как двигаются мои руки. Представляю, как было бы здорово, если бы он тоже разделся и начал выполнять мои приказы, касаясь себя и…

— Всё, хватит, — выпаливает Эрос, пьяный и в своем ярко-розовом костюме. — Ты уже два дня не в духе, и эта твоя очаровательная мина не сходит с лица. Что происходит?

Я возвращаюсь в настоящее. В мой клуб, к громкой музыке, к моему нетронутому коктейлю и к столу, за которым сижу. Эрос стоит рядом и нескладно покачивает бедрами, совершенно не попадая в ритм.

Я подношу бокал к губам, сначала вдыхая аромат малины, а затем делаю большой глоток, чтобы выиграть время.

Хайдес закрывает глаза, морщась. — Боже, ну и что ты на себя нацепил? На тебя же смотреть больно.

Гермес настолько пьян, что растерял половину одежды. Он сидит с голым торсом, а его носки валяются на столе позади нас.

— Будь здесь Тимос, он бы уже обстебал тебя, как всегда, — с трудом выговаривает он, а затем хихикает.

При этом он теряет равновесие и валится вперед. Хайдес упирается ладонью в лоб Гермеса и отталкивает его назад, прежде чем тот успевает впечататься лицом в столешницу, и приваливает его к спинке дивана.

Аполлон наблюдает за сценой с полуулыбкой, но молчит. Он просто потягивает кока-колу с долькой лимона. Я и не знала, что в этом заведении есть что-то безалкогольное. Я была уверена, что если захочешь воды, придется идти в туалет и пить из-под крана.

— Кстати о Тимосе, — подхватывает Эрос, — куда он подевался? Давненько его не видел.

— Уехал на Крит. Какая-то срочная семейная проблема, — поясняю я.

Следует слишком долгая пауза. У меня возникает желание вскочить и броситься наутек, потому что я уже знаю, что сейчас будет.

— Ну, теперь всё ясно! — восклицает Эрос. — Ты скучаешь по своему бодигарду.

Я встречаюсь взглядом с Хайдесом, который ехидно улыбается, толкая локтем Аполлона. — Что скажешь, братишка? По-моему, наша сестренка тоскует по Тимосу и каждую ночь мечтает о том, как бы с ним переспать.

Аполлон не поддерживает его игру. К тому же он не так болезненно любопытен, как Эрос, и я ему за это благодарна.

— А вы чего это все сегодня здесь? — пытаюсь я сменить тему.

Аполлон и Хайдес отвечают на мой вопрос синхронным пожиманием плеч. На самом деле они почти всегда вместе. Хайдес любит мотогонки, которые устраивают за его клубом, а Аполлон всегда среди публики как зритель — присматривает, чтобы с братом ничего не случилось. То, что Аполлону не нравится образ жизни нашей семьи, особенно из-за «игр» — не новость. Но это не единственная причина, по которой он предпочитает проводить вечера в клубе Хайдеса, а не в своем собственном за игрой.

В любом случае, задавать вопросы Аполлону Лайвли — это как спрашивать «привет, как дела?» у светофора. Он никогда не ответит.

— Скоро вернется твой Тимос, не переживай, Дейзи, — издевательским тоном успокаивает меня Хайдес.

Я фыркаю и делаю еще глоток. Сладкий вкус малины идеально дополняет резкий и крепкий вкус алкоголя, точечно возбуждая мои вкусовые рецепторы.

— Вообще-то я надеюсь, что он вернется в субботу, — вмешивается Аполлон, хмурясь, как обычно бывает, когда он погружен в свои мысли, недоступные нам, простым смертным. — Так мы увидим, произойдет ли в его отсутствие очередное убийство в ночь на пятницу.

Его обвинение звучит так спокойно и в то же время внезапно, что я задеваю бокал и едва его не опрокидываю. Хайдес помогает мне, придерживая его, хотя и сам выглядит потрясенным.

— Ты о чем это? — спрашивает Герм, на миг протрезвев.

Аполлон жмет плечами. — Я о том, что у Тимоса есть все причины быть киллером. — Он облизывает губы. — У кого еще есть настолько сильный мотив? Ему нужны деньги. Достаточно немного навести справки, чтобы понять, кому из детей Кроноса Лайвли защита требуется больше всего. И вот Тимос начинает убивать сотрудниц её клуба, обставляя всё так, чтобы мы решили — Афродита будет следующей. А потом нанимается её охранять. Триста тысяч долларов в неделю. Это гениально.

Повисает тишина. Эрос перестал покачивать бедрами.

— Окей, во-первых: это не гениально. Это безумие, — восклицает Хайдес.

— А во-вторых, — добавляет Гермес, — кто первый унюхал, тот и надул. Это переводит подозрение на тебя.

— Это не второй пункт из тех, что я бы перечислил, — предостерегает его Хайдес.

— Ну, он наш брат, но он странный, иногда. Может, он и сам убийца…

— Хватит, идиоты, пораскиньте мозгами, — обрывает их Аполлон. — Это самый банальный и очевидный вывод, к которому никто из вас не пришел, потому что я здесь, видимо, единственный умный в семье.

Его зеленые глаза встречаются с моими, и я тут же отвожу взгляд. Пока Хайдес и Гермес спорят и продолжают возражать, я не могу проронить ни слова.

Часть меня знает, что сказанное Аполлоном не так уж невозможно, как думают остальные. Он прав даже в том, что Тимос — самый вероятный и очевидный киллер среди всех подозреваемых. В конце концов, я ничего не знаю о Тимосе, кроме его имени и фамилии, которые я, к слову, узнала всего несколько дней назад.

— Но, судя по всему, на этой неделе мы этого не узнаем… — Эрос вырывает меня из раздумий. — Он вернулся, — замечает он.

Каждая мышца в моем теле каменеет. Я не могу шевельнуть даже пальцем, а сердце колотится в груди как сумасшедшее. Осознание того, что Тимос вернулся и находится в нескольких метрах от меня, дает мне мощный выброс чистого адреналина.

— О… точно. Вон он, уставился на Афродиту и взгляда не сводит, — подтверждает Гермес.

— Я уже сомневаюсь, что он вообще моргает, — комментирует Эрос. Затем он машет рукой и приветствует его. — Эй, Терминатор! Где пропадал? — кричит он что есть мочи.

— Наверное, ходил бороться с парниковым эффектом, чтобы тот не разрушил мир, в котором живет Афродита, — парирует Гермес.

Хайдес и Аполлон от души смеются, я же не могу ни отвлечься, ни успокоиться.

Я поднимаю взгляд и с напускной небрежностью делаю вид, что изучаю обстановку. Пока не нахожу Тимоса. Он сидит через три столика от нашего, скрестив руки на груди, отчего мышцы его бицепсов перекатываются под неизменной черной футболкой. Его глаза прикованы ко мне, и хотя челюсти сжаты, я готова поклясться, что его губы едва заметно тронула улыбка.

От внезапного прилива жара я вскакиваю с места неестественным рывком. — Пойду возьму еще выпить.

Хайдес указывает на мой бокал, который всё еще почти полон.

Я машу рукой в воздухе и поворачиваюсь к нему спиной. — Оно уже нагрелось. Мне нужно что-нибудь холодное.

Не просто холодное, если подумать. Ледяное. Замороженное. Чтобы кожа покрылась мурашками, а зубы заломило.

Я сажусь на один из табуретов у стойки, где Имерос готовит коктейли и перебрасывается парой слов с клиентами. Заказываю ему тот же напиток, что оставила на столе, и прошу положить в бокал столько льда, сколько в него влезет.

Кто-то из сотрудников мимоходом здоровается со мной и зовет на танцпол, но я отвечаю лишь вымученными улыбками. У меня нет ни малейшего желания танцевать сегодня. Как не было и все последние вечера.

Боже, как это жалко — чувствовать себя вот так. Я не могу это контролировать, не могу подавить. Я никогда не умела управляться со своими эмоциями, я привыкла пасовать перед ними и сдаваться.

Имерос еще готовит мой коктейль, когда я чувствую чье-то присутствие за спиной. Не знаю, как это возможно, но это словно электростатический сдвиг в воздухе, движение частиц, которое я ощущаю кожей.

Мощный, горячий торс почти полностью прижимается к моей обнаженной спине, и по бокам от меня появляются руки; крупные мужские ладони хватаются за край стойки, отрезая мне все пути к отступлению.

— Что это за обиженная мина, Афродита? — спрашивает Тимос у самого моего уха.

Его лицо совсем рядом с моим, слева. Я слегка поворачиваю голову, чтобы мельком встретиться с ним взглядом, и по позвоночнику пробегает дрожь.

— Нет у меня никакой мины, — я едва не заикаюсь.

— Я здесь уже час наблюдаю за тобой, и целый час у тебя самое несчастное лицо в мире.

Час? Он здесь уже столько времени, а я узнаю об этом только сейчас?

— Ты ошибаешься.

— Теперь я понял, — его тон становится почти игривым. — Ты дуешься, потому что скучала по мне, верно?

Да. Мне не хватало того, как я читаю книгу утром, а он сидит напротив и не сводит с меня глаз — не потому, что боится опасности, а потому, что ему нравится смотреть, как я читаю. Мне не хватало того, как он сдерживает улыбку, когда я откусываю огромные куски и в итоге пачкаюсь. Мне не хватало прогулок по острову с осознанием того, что он всегда рядом, и наши тени сливаются и касаются друг друга так, как не могут наши тела. Мне не хватало его запаха чистоты, который щекочет ноздри и пьянит. И мне не хватало его темных глаз, которые никогда не просто смотрят, а способны видеть насквозь, слишком глубоко.

— Ничуть, — отвечаю я.

Его правая рука приближается к моей, лежащей на стойке. Указательным пальцем он касается моего мизинца. Это такое банальное, поверхностное касание, которое не должно вызывать у меня никакой реакции. Но я чувствую его острее, чем любой другой физический контакт в моей жизни.

— Жаль, — он обдает мою шею горячим дыханием. — А я вот по тебе скучал.

Я с трудом сглатываю. — Ах, вот как?

Внезапно он отстраняется и запрыгивает на соседний табурет. — Ну конечно. Мне нужно держать мой денежный мешок на ножках под постоянным присмотром. Вдруг потеряю пару купюр.

Не знаю, почему я ждала другого ответа. Я подавляю по-настоящему жалкий и унизительный укол разочарования.

Имерос с широченной улыбкой подает мне напиток, а затем здоровается с Тимосом; тот отвечает лишь кивком, всё еще настойчиво буравя меня взглядом.

Я оставляю деньги на стойке, попросив бармена оставить сдачу себе, после чего встаю и направляюсь к выходу из клуба. Тимос в мгновение ока оказывается рядом, на ходу надевая рюкзачок с озадаченным видом. — Ты куда?

— Ухожу. Возвращаюсь домой.

— Уже?

— Да.

— Не будешь танцевать?

— Не хочу.

У входа — огромная очередь клиентов, ждущих шанса попасть внутрь. Заметив меня, они начинают здороваться. Кто-то даже умоляет меня провести их внутрь, будто это зависит от меня, а не от вышибал.

Я быстро шагаю по скрытой тропинке. — Афродита.

Я ускоряю шаг и прикусываю язык, чтобы не ответить ему грубостью. Наверное, я кажусь ему сумасшедшей, но именно так я себя и чувствую.

Я схожу с ума. Во мне бурлит столько эмоций сразу, что кажется, я вот-вот взорвусь.

— Афродита, что-то не так? Поговори со мной, пожалуйста, — продолжает Тимос.

— Всё в порядке. Я устала и иду спать. Сэкономлю тебе сегодня немного работы, идет?

Его рука обхватывает моё запястье — хватка решительная и в то же время бережная, — и я вынуждена обернуться. Тимос возвышается надо мной, сокращая дистанцию. Я начинаю неловко пятиться, пока не упираюсь спиной в ствол дерева.

— Осторожнее, — бормочет он, хмуря брови.

Я вздыхаю и упираюсь взглядом в собственные ноги.

— Глаза на меня, Афродита.

Я подчиняюсь. Он ждет, что я что-то скажу, — судя по всему, в версию про «просто хочу спать» он не верит. — Где ты оставил своего сменщика? Ты предупредил его, что вернулся?

Его лицо меняется, словно он только что всё понял. — Он был плохим телохранителем, или у тебя есть на него жалобы?

— У меня к тебе полно жалоб, Тимос.

Стоит мне попытаться отвернуться, как его пальцы ложатся мне под подбородок, заставляя снова смотреть на него.

— Перестань избегать моего взгляда. А теперь говори, что не так с Алкивиадом.

Я считаю себя довольно прямолинейным человеком. Поэтому выдаю самый честный ответ из всех возможных.

— С ним не так то, что он — не ты.

Рот Тимоса приоткрывается в едва заметном «О». Его подушечки пальцев, всё еще касающиеся моего подбородка, слегка дрожат, но он их не убирает. — Афродита…

Я убираю его руку. — Ты исчез, даже не предупредив. Уехал, и я узнала об этом от незнакомца, который заявился ко мне и сказал, что он мой новый охранник, пока ты не вернешься. Ты мог сказать мне. Как угодно. Чертова записка. Сообщение. Звонок. Да хоть просто на словах. Ты исчез, не оставив следа.

— Мне жаль, — говорит он, оставляя меня в онемении. — Чрезвычайная ситуация возникла так внезапно, что у меня не было времени тебя предупредить. Я бежал на первый же рейс до Крита и успел только оповестить твоего отца.

Этого недостаточно, чтобы унять мою бурю. Потому что только сейчас я осознаю истинную причину, почему вся эта ситуация вывела меня из равновесия. Только сейчас, когда Тимос здесь, передо мной.

— В чем настоящая проблема, Афродита?

Не говори этого. Не смей. Перестань. Хватит.

— Проблема в том, что ты исчез, и я подумала, что ты не вернешься.

Это слабый шепот, полный уязвимости, и я надеюсь, что он примет его с той же чуткостью.

— Я…

— Алкивиад буквально так и представился: «Добрый день, синьорина, я ваш новый телохранитель». И я подумала, что ты не вернешься. Когда он увидел выражение моего лица, то уточнил, что это временно. — Я вздыхаю. — А потом я еще и разволновалась, потому что он упомянул проблемы в семье. Подумала, может, ты потерял кого-то из близких… или не знаю…

Впервые с тех пор, как я его знаю, Тимос улыбается мне. Это не кривая усмешка и не сдержанная гримаса. Его рот растягивается, хоть он и не размыкает губ, — это настоящая улыбка. Она освещает его лицо, делая его красивым до боли.

— Ты правда за меня волновалась?

Я киваю.

— Ты ведь меня почти не знаешь.

— И что? Я всё равно волновалась, — парирую я с абсолютной искренностью.

Он всё еще улыбается, и я не могу перестать пялиться на его губы. — Это очень мило с твоей стороны. Но нет, не беспокойся. Никакого траура. Ничего непоправимого. Всё в порядке.

— Отлично.

Мы всё еще стоим на месте, и теперь у Тимоса более дерзкая усмешка.

— Значит, ты по мне скучала.

Я закатываю глаза. — Мы можем уже пойти дальше и вернуться на виллу?

Когда я пытаюсь сдвинуться с места, он преграждает мне путь. Он снова стал серьезным.

— Ты не должна такого ко мне чувствовать, Афродита. Совсем не должна…

Мне не нравится, куда клонится разговор. Он сейчас скажет, что если я в него втрескалась, то мне пора завязывать, я это знаю. Что те двадцать пять минут в моей приватке были игрой, исключением, минутой слабости, которая больше не повторится. Что он взрослый мужчина, и дело не только в десятилетней разнице в возрасте, а в том, что у него была другая жизнь и мы несовместимы. Он сейчас заставит меня почувствовать себя девчонкой с дурацкой влюбленностью, и я этого не вынесу.

— Я ничего не чувствую, — холодно заверяю я его. — Можем мы идти?

— Не закрывай тему вот так. Давай поговорим.

Я игнорирую его. Унижение впивается мне в кожу, вонзает когти в мою плоть, не давая ни единого шанса освободиться.

Я наклоняюсь, чтобы расстегнуть ремешки на туфлях, и остаюсь босой, наконец-то избавившись от этой боли.

Тимос забирает их из моей руки и взамен достает мою привычную пару Converse. Мы продолжаем путь в тишине, в сопровождении музыки из клубов и гула голосов клиентов, которые гуляют по острову, переходя из одной зоны в другую, готовые спустить целые состояния в наших игровых залах.

Время от времени Тимос предупреждает меня, чтобы я была осторожна на какой-нибудь незаметной ступеньке. Я не отвечаю ему: «Я выросла на этом острове и знаю его лучше тебя», потому что он и сам это прекрасно понимает. И тот факт, что он всё равно хочет меня предупредить, заставляет моё сердце сжаться.

Дойдя до нашей общей террасы, я останавливаюсь перед стеклянной дверью своей комнаты и отхожу в сторону, позволяя ему провести обычный осмотр помещения, чтобы убедиться, что всё в порядке.

— Путь свободен, — сообщает он. — Алкивиад проверял комнату, прежде чем впустить тебя?

Теперь, когда я об этом думаю — да. Я просто не обращала внимания до этого момента.

— Да, да, проверял… как и ты.

Он кивает и сует руки в карманы. — Отлично. А после вечеров в клубе он приносил тебе кроссовки, чтобы ты могла переобуться?

— Да, — повторяю я, удивляясь еще сильнее.

Тимос собирается что-то возразить, тень веселья освещает черты его лица. Затем он щелкает языком и, кажется, передумывает; он просто лезет в задний карман своих брюк-карго и протягивает мне мобильник.

На экране открыто электронное письмо. Отправитель — он, получатель — Алкивиад.

• Всегда входи в комнату раньше неё и проверяй, всё ли в порядке.

• Она ездит в клуб каждый вечер после ужина, а по возвращении домой терпеть не может каблуки. Бери с собой кроссовки и бутылку воды на случай, если она будет пьяна.

• Она просыпается почти всегда в 8, а в 9 уже на балконе за завтраком. Если ты придешь позже, а она будет читать — не перебивай её.

• В тот момент, когда она открывает одну из своих книг, любые разговоры — табу.

• Когда она пойдет в свою приватку, оставляй её с Эросом (это тот гномик, который одевается в вырвиглазные цвета) и не вмешивайся.

• Следи за тем, когда она сидит на перилах балкона.

• НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ не ходи за ней, когда она проводит день на частном пляже. Просто убедись, что там есть хотя бы один из её чокнутых братьев.

• Следи, чтобы никто не смел до неё дотрагиваться.

• Следи, чтобы никто ничего не подсыпал ей в напитки, которые она берет в клубе.

• Убедись, что она всегда в безопасности. К моему возвращению ни один волосок не должен упасть с её головы.

Я перечитываю список инструкций, которые Тимос составил для Алкивиада, как минимум три раза. И с каждым разом моя улыбка становится всё шире. Я не могу её сдержать, хотя знаю, что Тимос на меня смотрит и я выгляжу жалко.

— Скажи мне, Алкивиад соблюдал все пункты из списка?

— Ты боялся, что он увидит меня голой на пляже?

Он деревенеет. — Да. Боялся за него и за то, что я сделал бы с его глазами.

— Он был безупречен. Делал всё точно так же, как делал бы ты.

Тимос, кажется, облегченно вздыхает.

— А что насчет игр в приватке? Кто-нибудь пытался тебя тронуть? Кому-нибудь это удалось? — при последнем вопросе его голос становится скрежещущим, опускаясь даже ниже его обычного тона.

— Билеты выкупали каждый вечер, но никто так и не пришел. Это было странно.

Я встречаюсь с ним взглядом и внезапно всё понимаю. На мгновение земля уходит у меня из-под ног.

— Тимос…

— Да, это я их купил, — признается он без колебаний.

У меня нет слов. То есть в голове мелькала мысль, что за всем этим может стоять он, но я тут же её отгоняла. Это ведь значит, что он спустил триста тысяч долларов в никуда. Триста тысяч только ради того, чтобы избавить меня от несчастья играть. Это значит, что даже будучи далеко и решая бог весть какие семейные проблемы, он всё равно думал о моем благополучии.

— Завтра утром я сделаю перевод, чтобы вернуть тебе всё, до последнего цента.

— В этом нет необходимости, — поспешно возражает он. — Если ты это сделаешь, Кронос увидит, что в выручке за два вечера недостача. Я не хочу, чтобы он на тебя злился. Оставим всё как есть.

Я снова борюсь с мыслями, которые так и рвутся наружу, хотя им стоило бы оставаться под замком. И в конце концов я сдаюсь.

— Если не хочешь забирать деньги, тогда ты должен снова сыграть со…

Тимос делает два шага назад — так резко и внезапно, что я почти пугаюсь.

— Нет, Афродита, нет. Этого больше не случится. И мне даже не нужно объяснять причину.

— Но…

— Καληνύχτα, Αφροδίτη (Kalinýchta, Afrodíti), — прерывает он меня.

Спокойной ночи, Афродита.

— Ну и спокойной ночи тебе, мудак, — бурчу я.

Захожу в комнату, не удостоив его больше вниманием, и с силой захлопываю стеклянную дверь.

Сначала он говорит, что я не должна чувствовать к нему то, что чувствую, потом бесится, если я не хочу продолжать этот разговор, затем проявляет заботу, которая выходит далеко за рамки его профессиональных обязанностей, а в конце сам же обрывает беседу.

Боже, как он меня злит. Заставляет чувствовать себя разочарованной девчонкой.

Через какое-то время я замечаю, что так и стою неподвижно перед кроватью. Мне пора бы начать раздеваться, принять душ, надеть пижаму и попытаться уснуть, серьезно. Но на сердце тяжесть, а импульсивная мысль и не думает исчезать.

В одно мгновение я разворачиваюсь и иду к двери. Резко нажимаю на ручку. Стоит мне выставить одну ногу наружу, как передо мной вырастает фигура Тимоса.

— Ты что делаешь?

— Ты что делаешь?

Мы говорим одновременно.

— Я шел к тебе.

— Я тоже.

Я выхожу к нему, и мы снова оказываемся лицом к лицу. Лунный свет падает на его лицо, окружая его серебристым ореолом, отчего он кажется нереальным.

Каждая деталь в этом мужчине словно высечена божеством.

Будто какой-то могущественный бог создал его с намерением сотворить самого красивого мужчину на свете, а добившись успеха, сам же ему позавидовал и в итоге изгнал на Землю, чтобы не видеть совершенства, которое даровал другому.

— Когда я сказал, что ты не должна испытывать ко мне подобные чувства… — начинает он неуверенно. — Я имел в виду, что взаимное влечение, которое нас связывает, — это неправильно, и в итоге оно причинит боль обоим.

«Взаимное влечение, которое нас связывает». Значит, это не одностороннее чувство. Он чувствует то же самое.

— Мы могли бы извлечь из этого что-то приятное, — пытаюсь я его убедить. — Как тогда вечером в приватке. Нам ведь было хорошо.

Тимос резко качает головой, и его лицо становится еще суровее. Секунда — и я уже прижата обнаженной спиной к холодной стене, а горячее тело Тимоса давит на меня спереди.

— Хорошо? Тебе правда было хорошо, Афродита? — шипит он, и я не понимаю, с чего он так вдруг взбесился. — Этого ты хочешь от жизни? Проводить двадцать пять минут в приватке со сломленным человеком, который не может дать тебе ничего, кроме оргазма? Этого, по-твоему, ты заслуживаешь? Ты умная, у тебя золотые мозги, Афродита. Ты и сама знаешь, что всё это — пустая трата времени. Ни этот папенькин сынок, разодетый как франт, не даст тебе того, чего ты стоишь, ни я — я тоже не тот мужчина, который на это способен. Смирись с этим и придерживайся профессиональных отношений. Ясно?

Яростность его слов в сочетании с холодным и гневным тоном заставляет меня замолчать. Я не могу сформулировать ни единой мысли, не говоря уже об ответе, достойном быть произнесенным вслух.

— Это правда то, чего ты хочешь? Ну же, отвечай мне! — требует он. — Хочешь, чтобы я иногда тебя трахал, просто чтобы развеять скуку?

Я плотно сжимаю губы, но не свожу с него глаз.

— Отвечай мне, Афродита! — кричит он.

У меня дрожит губа.

Тимос, возможно, понимает, что напугал меня и сорвался на крик. Он опускает голову, его плечи прерывисто вздымаются. В конце концов он запускает пальцы в волосы, взъерошивая их резким жестом.

— Мой отец заболел, когда мне было семнадцать, — шепчет он так тихо, что мне могло и почудиться. — Моя семья никогда не была зажиточной. Двое детей и одна зарплата — это непросто. Мы выживали, хоть и с трудом. Когда папа начал болеть, расходы выросли, а на его заработок мы больше рассчитывать не могли. Университет был мне не по карману, и я решил пойти в армию, потому что там хорошо платили. Я ведь хотел учиться на врача, знаешь? А вместо этого стал военным, приученным к дисциплине и порядку. Я возвращался домой дважды в год, всю зарплату отправлял матери. И всё же отцу лучше не становилось. Траты росли, становясь почти неподъемными. Мы тринадцать лет балансируем на грани, а мой отец живет в аду. Поэтому я ушел из армии и стал искать работу телохранителем. Платят больше, но всё равно недостаточно. Пока мне не предложили работать на Кроноса Лайвли. Триста тысяч долларов в неделю. Мечта. Я не верил, что это правда. Лицо матери, когда я ей об этом сказал, до сих пор стоит у меня перед глазами…

У меня в глазах стоят слезы, а на сердце тяжесть. Даже если сама по себе история печальна, эмоции в голосе Тимоса и внезапная хрупкость, которую он мне показывает, наносят мне окончательный удар.

— Так вот какая была чрезвычайная ситуация, — догадываюсь я. — Твой отец?

Он кивает. — Его экстренно прооперировали. Пойдет на поправку.

— Вернись к нему. Я скажу Кроносу, чтобы он всё равно тебе заплатил. Будь рядом со своей семьей, Ти…

Он медленно качает головой. — Спасибо, Афродита, но в этом нет нужды. Здесь я полезнее.

Я пытаюсь возразить, но Тимос перехватывает моё запястье и прижимает мою ладонь к своему лицу. — Моя татуировка. Тот «Икс» на скуле.

Поддавшись порыву, я провожу кончиками пальцев по его коже, отмеченной черными чернилами. Тот самый «Икс», который я заметила с первой же секунды нашего знакомства и который всегда пробуждал во мне нездоровое любопытство.

— Место, где он набит, — это то самое место, куда отец всегда целовал меня, еще когда я был маленьким. — Говоря это, он едва заметно улыбается. — Не знаю почему. Он всегда робко целовал меня в эту скулу — он никогда не был открытым человеком и с трудом позволял себе нежности.

— Тимос…

Не знаю, что добавить. Всё, что мне хочется сказать, было бы неуместным.

Но если бы я могла, я бы сказала ему, что он ошибается. Что он может дать очень многое — и я не только о себе. Я бы сказала, что вижу в нём гораздо больше, чем он сам. В этом человеке есть трещина, и сквозь неё пробивается ослепительный свет. Целый мир прекрасных вещей, которые ему стоило бы показывать чаще — и, главное, с гордостью.

Сама того не замечая, я приподнимаюсь на цыпочки. Тимос замечает это движение и слегка наклоняется — возможно, ведомый тем же неосознанным порывом, что и я.

Меня тянет к нему с неистовой, неконтролируемой силой.

Я хочу, чтобы он меня поцеловал. Хочу, чтобы он меня коснулся. Пусть даже просто провел бы подушечками пальцев по тыльной стороне ладони или накрутил прядь моих волос на палец. Мне хватило бы малейшего жеста, хотя я и знаю: это никогда не утолит голод, выжигающий меня изнутри.

Нас разделяют считанные сантиметры. Его глаза прикованы к моим губам, и я дрожу от мысли, что он вот-вот сократит это расстояние.

Но этого не происходит. Или, если он и собирался, то в последний момент передумал. Он кривит губы в подобии улыбки и убирает прядь с моего лица. Затем приближает губы к моему уху, коснувшись сначала мочки.

— Κανείς δεν θα είναι ποτέ τόσο καλός όσο εσύ, αλλά πρέπει να φιλοδοξείς για τα καλύτερα πράγματα που μπορεί να σου δώσει η ζωή. Κατάλαβες, Σείριος; (Kaneís den tha eínai poté tóso kalós óso esý, allá prépei na filodoxeís gia ta kalýtera prágmata pou boreí na sou dósei i zoí. Katálaves, Seírios?) — прошептал он. — [Никто никогда не будет достоин тебя, но ты должна стремиться к лучшему, что может дать тебе жизнь. Поняла, Сириус?]

— Ты назвал меня «Сириус», — шепчу я с трудом.

Тимос морщит нос, будто смущаясь. — Я тут кое-что поискал. В интернете пишут, что это самая яркая звезда во Вселенной. Я прав, профессор?

Я улыбаюсь прозвищу. — Да, это так. Это самая яркая звезда, но не потому, что она сама по себе обладает такой светимостью. Она кажется нам ярче любой другой звезды на небе лишь потому, что находится «всего» в восьми с половиной световых годах от нас. Это восьмая по близости к нам звезда, включая Солнце, и именно поэтому её сияние кажется нам таким интенсивным.

Он на несколько секунд застывает с открытым ртом. — А я-то думал, что сказал тебе что-то милое.

Недолго думая, я ласково провожу рукой по его лицу. — Это было прекрасно. Уж точно лучше быть «Сириусом», чем «денежным мешком на ножках».

Мне удается вытянуть из него вторую улыбку. За один час я видела, как Тимос улыбнулся дважды. И пусть это не те улыбки во весь рот, что озаряют всё лицо, мне и этого достаточно.

— Еще раз спокойной ночи, — бормочет он. — Сладких снов.

Глава 14…И ЧЕРНЫЙ

Одним из самых известных приключений Афродиты была её связь с Адонисом. Зевсу пришлось вмешаться, когда в юношу влюбилась и Персефона, и две богини начали оспаривать его друг у друга. Было решено, что Адонис будет проводить четыре месяца в году с каждой из женщин и четыре месяца — сам по себе. Трагически погибший во время охоты, юноша был превращен в цветок без запаха. Афродита была потрясена, и её траур увековечили в культе Адоний — празднике только для женщин.

Афродита

Ночь выдалась ужасной. Я только и делала, что ворочалась, меняла позу, отпихивала простыни, взбивала и переворачивала подушки каждые десять минут. В голове снова и снова прокручивалась встреча с Тимосом в приватке и всё то, что он наговорил мне вчера вечером перед тем, как мы разошлись.

Я готова уже к восьми утра, хотя на ногах и бодрствую с шести. Погода сегодня мерзкая: небо хмурое, серые тучи не оставляют ни единого просвета, который давал бы надежду на солнце.

Чтобы не столкнуться ни с кем и не ввязываться в утренние разговоры, я выхожу через стеклянную дверь и иду по террасе.

Стоит мне сделать шаг наружу, как я вижу женщину старше меня, с длинными черными волосами и в элегантном платье-футляре; она идет на цыпочках, будто не хочет быть услышанной.

Наши взгляды встречаются, и она виновато улыбается. — Синьорина Афродита, — здоровается она.

Я её знаю. Она работает в клубе Хайдеса. Занимается продажей билетов на его мотогонки, но имя её сейчас вылетело из головы. Впрочем, не важно.

В этот же миг дверь в комнату Тимоса распахивается, и показывается его лицо.

Мне не требуется много времени, чтобы сложить два и два.

— Ты что здесь делаешь? Эта часть острова доступна только для Лайвли.

Мой голос звучит остро, как лезвие; он внезапно пропитался жесткостью, которая никогда мне не была свойственна.

Она вздрагивает. — Я… ну… я была с… — Она указывает себе за спину.

— Всё в порядке? — спрашивает Тимос, выходя из комнаты в одних боксерах.

Они провели ночь вместе. Тимос затащил в постель одну из сотрудниц Хайдеса. Это случилось в комнате рядом с моей, а я ничего не слышала, ничего не заметила.

Пока я ворочалась в кровати, думая о нём, он трахал другую. Женщину взрослее и зрелее меня. Женщину, у которой нет со мной ничего общего. Она — моя полная эстетическая противоположность. У неё волосы черные как смоль, в противовес моим светлым, карие глаза и стройная, высокая фигура — в отличие от моих синих глаз и округлого тела.

Повисшая тишина становится неловкой и тяжелой от напряжения. «Трофей» Тимоса делает первый ход. — Мне лучше уйти, — бормочет она и, опустив голову, направляется в мою сторону, намереваясь спуститься по боковой лестнице и вернуться в свою часть острова.

Когда она проходит мимо, оставляя за собой шлейф сильного, резкого парфюма, я останавливаю её одной фразой: — Если я еще раз увижу тебя не в той части Олимпа, я тебя уволю. Мы друг друга поняли?

— Д-да, — заикается она. — Простите, синьорина…

— Афродита, тебе не кажется, что ты перегибаешь? — вмешивается мой телохранитель.

— Никому не позволено здесь находиться, кроме членов семьи и службы безопасности, к которой относишься ты.

Он изображает из себя гиперзащитника, даже когда мне нужно в туалет. А потом водит какую-то бабу в комнату по соседству со мной? Лицемер.

Ревность течет по моим венам, неумолимая. Она превращается в пожар, который бушует с такой силой, что мне почти нечем дышать. Я её не выношу, не могу рассуждать здраво и сформулировать ни одной рациональной мысли.

Тимос прищуривается и делает шаг ко мне, затем замирает. Он кивает женщине, чтобы та уходила, и она спешит исчезнуть. Затем он снова поворачивается ко мне, заметно раздраженный.

— И что, это правило касается и того папенькиного сынка Гефеста, которого тебе хочет подсунуть отец? Или нет?

Я стискиваю зубы. — Нет. Его пригласила я и мой отец.

— А, ну отлично. Буду знать. Ну что, пойдем завтракать?

— Я — да. А ты, если хочешь трахнуть еще кого-то из наших сотрудников, — валяй, — рычу я, прежде чем повернуться к нему спиной.

— Афродита! Что ты, черт возьми…

Я ускоряю шаг и пытаюсь вернуться в свою комнату, но кто-то уже нависает у меня за спиной и преграждает путь.

— О чем ты вообще? Ты с ума сошла?

— Ты спал с этой женщиной ночью, это же очевидно!

Тишина, последовавшая за моим заявлением, оглушает. Она настолько затянулась, что у меня возникает искушение обернуться, чтобы изучить его лицо.

— Τα μάτια πάνω μου (Ta mátia páno mou). — [ «Глаза на меня»].

Мне нужно успокоиться. Я чувствую слишком много, всё сразу. Мои эмоции всегда гипертрофированы, и голова иногда за ними не поспевает. Сердце вечно встревает и заставляет меня совершать одну ошибку за другой.

Я поворачиваюсь к нему и замираю. Его лоб прорезала складка — он выглядит совершенно сбитым с толку.

— Я не спал с этой женщиной.

— Что, прости?

— Ты прекрасно меня слышала.

— Но она…

— Она уж точно вышла не из моей комнаты. Наверное, была у Афины… или Гермеса… может, у Аполлона.

Теперь я чувствую себя дурой. Впрочем, время для встречи было выбрано максимально неудачно. Я увидела, как она уходит, а через пару секунд выскочил он без одежды. Любой бы подумал плохое.

Боже, какой позор.

Моя ревность теперь как на ладони, выставлена словно ценная картина в главном зале музея. Под софитами, а Тимос сидит в первом ряду, наблюдает и смакует каждую деталь.

Это слишком неловко, поэтому я реагирую по-детски. Обхожу его и бросаюсь к лестнице, ведущей вниз. Глубокий голос Тимоса окликает меня, но он не следует за мной.

На террасе у кухни только Хайдес и Аполлон — самые ранние пташки в семье. Они потягивают кофе, причем пьют его диаметрально противоположными способами. Аполлон — черный, без сахара, крепкий. Хайдесу же нравятся… фраппучино. С кучей сливок и, иногда, с добавлением карамели. На тарелках для завтрака лежат два круассана и гроздь красного винограда.

— Доброе утро, — здороваюсь я бесцветным голосом.

— Привет, Аффи, — отзываются они в унисон.

Я не даю им времени заметить моё дурное настроение. Захожу в кухню и готовлю себе привычный завтрак. Обычно я нахожу его уже готовым, потому что прихожу одной из последних, и кто-то из братьев — обычно Герм или Хайдес — готовит его для меня.

Через пять минут, вооружившись капучино и тостами с малиновым джемом и арахисовой пастой, я снова выхожу на террасу. Сажусь за свой привычный столик и молюсь, чтобы никто со мной не заговорил.

Я еще не успела открыть книгу, когда появляется Тимос. Он выглядит запыхавшимся, будто бежал, чтобы оказаться здесь как можно быстрее. Его мощная грудь вздымается в неровном ритме, и хотя братья здороваются с ним, а он отвечает, его глаза прикованы ко мне.

Яростные.

Холодные.

И затуманенные еще каким-то чувством, которое я не могу распознать.

— В чем твоя проблема, можно узнать? — напирает он без долгих вступлений.

Я открываю книгу на закладке и машу ею в воздухе с ехидной улыбкой. — Я читаю. Никаких разговоров.

Успеваю прочесть от силы две строчки. Рука Тимоса осторожно забирает книгу и захлопывает её резким жестом, после чего кладет на стол, за которым едят Хайдес и Аполлон.

Братья следят за сценой, застыв с чашками в руках — они боятся даже кофе отхлебнуть, лишь бы не пропустить ни малейшей детали назревающей драмы.

— Отлично, — зовет меня Тимос. — Теперь можем поговорить.

Ни слова не добавив, я в три укуса приканчиваю тост и жадно жую. Чтобы он быстрее провалился, я выпиваю капучино огромными глотками, будто это вода, не оставляя ни капли.

Вскакиваю. — Прекрасно. Я в свою комнату. Приятного завтрака.

— Да что с вами такое сегодня утром? — Хайдес больше не может сдерживаться. Ему весело.

— Можете поставить эту сценку на паузу и подождать, пока придет Герм? — добавляет Аполлон. — Уверен, он не захотел бы такое пропустить.

Хайдес достает из кармана брюк телефон и, пытаясь быть незаметным, наставляет его на нас, изображая полное безразличие. Придвигается к Аполлону, чтобы шепнуть: — Сниму видео на всякий случай.

— Значит, ты решила, что не хочешь обсуждать, как сильно ты меня ревнуешь? — напирает мой телохранитель, провоцируя меня на глазах у всех.

Я вытаращиваю глаза.

— Я не…

Тимос отрывает меня от земли, взваливая на плечо как мешок с картошкой. Он обхватывает мои бедра руками, и я оказываюсь лицом к его спине.

— Тимос! — ору я. Ищу помощи у братьев. — Сделайте хоть что-нибудь!

Слишком поздно: мой телохранитель шагает быстро и в мгновение ока уже взбирается по лестнице к спальням. Я брыкаюсь ногами и умудряюсь заехать ему в пах.

Он стонет, но продолжает идти без колебаний. — Веди себя хорошо, звездочка, — дразнит он меня этим прозвищем.

Это меня и злит, и заставляет сердце пропустить удар.

Жалкое зрелище. Афродита, ты выше этого. Он всего лишь мужчина.

Как раз когда мы идем по коридору, дверь в комнату Афины распахивается. Сестра замирает, вцепившись пальцами в ручку, и наблюдает за сценой.

— Доброе утро, — вежливо здоровается Тимос.

— Доброе… утро… — отвечает она. — Пожалуй, не буду задавать вопросов.

— Отлично. Я бы всё равно не ответил.

Я закатываю глаза. Какой же он невыносимый.

Вместо того чтобы выгрузить меня в моей комнате, он затаскивает меня в свою. Поворачивает ключ в замке, что удивляет меня еще больше.

Только тогда он опускает меня на пол.

Наклоняет голову вбок, тень издевательской улыбки озаряет его лицо, делая его еще более неотразимым. — Ну что? Поговорим?

— Я подумала, что ты переспал с сотрудницей. Я ошиблась. Тема закрыта.

Он щелкает языком и делает два шага ко мне. Я не отступаю. — Ты забыла ту часть, где ты ревнуешь, смущаешься и убегаешь, отказываясь со мной говорить.

Я открываю рот, чтобы ответить. Он меня опережает.

— Сейчас ты снова выдашь мне какую-то херню, Афродита. — Его тон низкий, одурманивающий, и, хотя он меня отчитывает, во всем этом есть что-то возбуждающее. И я знаю, что он чувствует то же самое. — Расскажи мне, — чеканит он каждый слог, пропитанный отчаянием.

— Я ревную! — кричу я ему, измотанная и больше не способная сдерживаться. — Я ревновала. Я не хочу, чтобы ты был с другими женщинами, ясно? Не хочу, хотя ты имеешь на это право. И это убивает меня, сводит с ума, заставляет сердце бешено колотиться, а руки дрожать от ярости!

Я тут же жалею об этом. Не стоило этого говорить. Теперь я выгляжу еще более жалкой, чем раньше. С силой прикусываю внутреннюю сторону щеки, пока не чувствую вкус крови на языке.

Тимос пытается поймать мой взгляд. А мне слишком стыдно, чтобы сдаться. У меня нет ни мужества, ни сил посмотреть в ответ. Я пялюсь в пол, как наказанный ребенок.

— Афродита.

Если он произнесет свою дежурную фразу, мне конец. Я сдамся.

— Не избегай меня. Возьми на себя ответственность за то, что говоришь.

Я поджимаю губы. Продолжаю смотреть вниз.

— Глаза. На. Меня. Афродита. — Он выделяет каждое слово, голос стал еще глубже и полнее эмоций.

Я подчиняюсь. И всё во мне будто рассыпается на тысячи осколков, которые может собрать только он.

— Пожалуйста, — шепчу я.

— Тебе не нужно стыдиться своей ревности ко мне, — успокаивает он, и его тон становится мягче. — Ты понятия не имеешь, как это возбуждает.

— Серьезно?

Он вздыхает, запуская руки в волосы. — Я никогда не смог бы трахнуть другую, потому что в моей голове только ты. И каждая секунда, проведенная с кем-то другим, была бы пустой тратой времени, ведь я думал бы только о тебе. Я бы использовал её, чтобы притвориться, будто на её месте ты. Понимаешь, насколько это больно? — сипит он. — Я не хочу тебя в своей голове. Ты — пытка. Ты — неконтролируемое желание, Афродита. И я должен перепробовать всё, лишь бы оттолкнуть тебя. Всё что угодно. Понимаешь? Ты не можешь кричать мне, что ревнуешь, с этими раскрасневшимися щеками и глазами, горящими от злости. Ты не можешь говорить мне, что ревнуешь, окончательно вынося мне мозг.

Как только он договаривает, оглушительный раскат грома сотрясает небо, заставляя меня вздрогнуть и напоминая, что в мире существуем не только мы с Тимосом. Начинается ливень; дождь хлещет без остановки, обрушиваясь на остров.

Есть одно «но», размером с целую вселенную, оно вот-вот прозвучит, и я к нему не готова.

— Ты — это слишком для меня, Афродита, — шепчет он, теперь уже покорно. — Каждый имеет право на желания, какими бы великими они ни были. И если жизнь достаточно добра, возможно, она их исполнит. Но с тобой всё иначе. Ты — то желание, о котором мне даже думать запрещено. Ты… слишком.

Мой мозг перестал работать.

Делаю шаг вперед. Он следит за движением моих ног, лаская их пристальным взглядом, и я боюсь, что начну бесконтрольно дрожать перед ним. Делаю еще шаг. Тимос выгибает бровь.

Когда он пытается снова открыть рот, я упираюсь ладонями в его живот и толкаю назад, пока не прижимаю к стеклу балконной двери. За его спиной серое небо озаряется молниями, делая его больше похожим на божество, чем на человека.

Я задираю голову, встречаясь с его темными и нежными глазами, которые резко контрастируют со сжатыми челюстями и прерывистым от ярости дыханием. Перемещаю руку к его бедру, и он вздрагивает от неожиданности. Запускаю два пальца в карман его брюк, прекрасно помня, куда он положил ключ, когда мы вошли.

Я забираю его, и он меня не останавливает. Не останавливает даже тогда, когда я прячу ключ в задний карман своих светлых джинсов.

— Поцелуй меня, Тимос, — приказываю я. — Мы не выйдем из этой комнаты, пока ты этого не сделаешь.

Глава 15. ВЕЧНО…

Вынужденная по воле Геры выйти замуж за Гефеста, Афродита вовсе не хранила ему верность. Интрижка с Аресом была, пожалуй, самой громкой. Гефест, будучи чрезвычайно талантливым конструктором и инженером, смастерил особую золотую кровать, чтобы застать жену с поличным. В самый разгар их любовных утех обнаженные и сплетенные в прелюбодейных объятиях Афродита и Арес были скованы золотыми цепями, вырвавшимися из кровати. Их позор стал безмерным, когда Гелиос, бог Солнца, направил свой свет на пару, чтобы все боги Олимпа могли их видеть.

Афродита

— Поцелуй меня, Тимос, — повторяю я с еще большей решимостью. — Мы не выйдем из этой комнаты, пока ты этого не сделаешь.

Его кадык судорожно дергается, а глаза превращаются в две черные пучины. Он смотрит на меня с такой силой, что у меня начинают дрожать ноги. Не думаю, что когда-либо желала кого-то так, как желаю его. Меня никогда не тянуло к мужчине так, как тянет к Тимосу.

— Ты не понимаешь, о чем просишь, Афродита, — отвечает он грубо.

Я кладу ладонь на его горячую грудь. — Я прошу тебя меня поцеловать. Ты этого не хочешь? Потому что если так, то извини. Я отступлю, верну тебе ключ, и мы уйдем отсюда.

Когда я пытаюсь отстраниться, он хватает меня за запястье и не дает уйти. Он колеблется, не в силах облечь свои жесты в слова. Затем он шумно выдыхает — так яростно, что в этом выдохе слышится всё его разочарование.

Он наклоняется вперед, пока его губы не касаются мочки моего уха. — Проблема в том, что если я поцелую тебя, Афродита, я уже не смогу остановиться, — шепчет он хрипло. — Если я поцелую тебя сейчас, я захочу большего. Мне всегда будет мало. Мне захочется сорвать с тебя все эти ненужные тряпки, прикрывающие твое чудесное тело, и я швырну тебя на кровать. Я не смогу больше находиться рядом с тобой, не думая о твоих губах на моих и о твоих ногах, раздвинутых для меня. Ты заставишь меня потерять голову, Афродита, и я не могу себе этого позволить, поверь мне.

Волна жара обжигает низ живота. — Ты можешь делать со мной всё, что захочешь. Ты можешь брать меня, когда угодно, Тимос.

Он деревенеет рядом со мной. — Исключено. Если я тебя сейчас трахну, Афродита, ты будешь орать так громко, что твой отец услышит и прибежит прикончить меня на месте.

Каждая его попытка отговорить меня от моего безумного плана выглядит нелепо, будто он специально подначивает меня не сдаваться.

— Моего отца сейчас нет на острове, он уехал по делам. Вернется только завтра утром.

Свободной рукой он обхватывает мой бок и заводит кончик указательного пальца под пояс джинсов, дразня кожу. Пытается пробраться глубже, но ткань слишком плотно облегает тело.

— Я бы так тебя отымел, что твой отец мог бы находиться хоть в Китае, но всё равно услышал бы стоны своей обожаемой дочурки.

Тот факт, что это говорит тот самый человек, который отодвигает ветки деревьев у меня на пути или завороженно смотрит на меня и просит рассказать об астрофизике, хоть ничего в ней не смыслит, заставляет меня желать его еще сильнее.

— Афродита… — он произносит мое имя так, будто я — его величайшая мука. — Я тебя не достоин.

— Чушь собачья, — тут же набрасываюсь я на него. — Не начинай эти свои дебильные речи.

Мой гнев вызывает у него слабую, умиленную улыбку. Он убирает мне прядь волос за ухо. — Знаешь, что я выяснил, когда искал в интернете информацию про Сириус?

Ничего такого, чего бы я уже не знала, но мне интересно, куда он клонит. — И что же?

— Сириус — самая яркая звезда на небосводе, но Сириус Б — это его спутник, белый карлик, который светит в десять тысяч раз слабее. Это остаток звезды, которая исчерпала свое ядерное топливо и погасла миллионы лет назад, — объясняет он. — Не понимаешь? Мы — это Сириус и Сириус Б. Ты и я. Ты сияешь и ослепляешь, Афродита. Ты Сириус, звезда, которую легче всего увидеть с Земли. А я — Сириус Б, невидимый человеческому глазу. К этому моменту уже вырожденная звезда.

Я беззвучно открываю рот. — Что ты…

— Мне нужно выкинуть тебя из головы, Афродита, — добавляет он. — Я не знаю, что мог бы дать тебе такого, чего у тебя еще нет или чего не смог бы дать кто-то получше. Кто-то, кого одобрит твой отец. Кто-то такой же умный, как ты. Кто-то, кому не приходится тратить все деньги на лечение отца и еду для семьи. Кто-то такой же солнечный, как ты. Мужчина честнее меня. Мужчина, который действительно сможет…

Я начинаю качать головой, готовая спорить с тем бредом, что льется из его уст. Он не дает мне этого сделать. Выскальзывает в сторону, подальше от меня, и начинает мерить комнату шагами, уперев руки в бока.

— Я достойна кого-то другого, Тимос, но ты ведь ревнуешь меня к Гефесту до беспамятства. Или я ошибаюсь? Так разберись уже со своими мозгами. Ты не хочешь, чтобы я была с другим, но и сам меня не хочешь!

Он резко поворачивает голову. — Я не хочу, чтобы ты была с тем, кто тебя не достоин, Дейзи, это совсем другое! Гефест тебе не ровня, и когда ты с ним, у тебя лицо несчастнее, чем у приговоренного к смерти. Твой отец так плотно засел у тебя в голове, что ты уже думаешь, будто первые встречные придурки могут быть хоть капельку тебя достойны!

Я замолкаю, не в силах вымолвить ни слова. Пораженная тем, что Тимос видит так много во мне и так мало в остальных.

— У тебя настолько низкая самооценка, что ты веришь, будто я, — он делает ударение на слове и тычет пальцем себе в грудь, — могу быть тебе парой. Что я могу заслужить право прикасаться к тебе, целовать и трахать.

Чем больше он твердит, что не достоин меня, тем сильнее моё тело рвется сократить дистанцию и поцеловать его.

— Ну скажи хоть что-нибудь, — умоляет он.

— Пошел ты, — выпаливаю я.

— Что-нибудь более вразумительное!

— Нет у меня ничего! Пошел ты еще раз, — кричу я еще громче.

Он запускает руки в волосы, взъерошивая их, и вздыхает. У меня такое чувство, что сколько бы я его ни убеждала, я никогда не докажу ему, что он мне не ровня в плохом смысле. И для меня слышать такое просто абсурдно. Потому что всю жизнь отец твердит мне, что я — «недостаточно», что у меня есть только красота и моё будущее — это выйти замуж за богатого дельца и рожать детей.

— Тимос, — шепчу я. Он стоит, опустив голову к полу, но издает короткий звук, давая понять, что слушает. — Я не хочу, чтобы ты выкидывал меня из головы.

При этих словах его глаза впиваются в мои, полные недоверия.

— А главное, — продолжаю я и отваживаюсь сделать шаг к нему. — Я не хочу, чтобы в твоей голове жила мысль, будто ты для кого-то «недостаточно хорош». Будь то я или кто-то другой. Не хочу, чтобы ты был о себе такого низкого мнения. Ты не «вырожденная звезда».

Тимос дергается, возможно, чтобы подойти ко мне. Я в последний момент обманываю его и ускользаю в сторону. Кладу обе ладони ему на плечи и с силой заставляю его сесть на кровать.

Тимос раздвигает ноги, создавая пространство, будто специально предназначенное для меня. Но не я в него втискиваюсь — это он подхватывает меня под бедра и притягивает, зажимая между своих ног. Он отклоняет голову и смотрит на меня снизу вверх, пока я возвышаюсь над ним.

Новая тень грусти ложится на его лицо.

Я обхватываю его лицо ладонями, придвигаясь еще ближе. Смотрю ему в глаза, безмолвно вызывая его прервать зрительный контакт. Он этого не делает. Тимос смотрит мне в самую душу, будто в отчаянии ища хоть слово, которое заставит его сдаться.

— Хватит решать за меня, чего я достойна. Позволь выбирать мне. Позволь мне желать тебя, потому что это то, что я чувствую и с чем не могу бороться.

Я глажу его по щеке, затем запускаю пальцы в его каштановые волосы, мягкие и гладкие, массируя кожу головы. Тимос прикрывает глаза и издает звук наслаждения.

— Сириус, Сириус, Сириус… — вздыхает он. — Что мне с тобой делать? Ты такая упрямая.

— Да.

— И заноза.

— Виновна.

— И неотразимая, — шепчет он, распахивая глаза.

От его взгляда я замираю. В его зрачках промелькнуло нечто такое, что заставляет меня заподозрить: ему в голову пришла внезапная идея.

Он впивается пальцами в заднюю поверхность моих бедер и тянет меня на себя, заставляя упасть к нему на колени. Я упираюсь коленями в матрас по бокам от его ног и устраиваюсь сверху, не проронив ни звука. Тимос кладет руки мне на бедра и барабанит пальцами по ткани джинсов.

— Я предлагаю тебе сделку, Афродита.

— Я слушаю.

Тимос жестом просит меня подойти ближе, и я подчиняюсь. Он убирает волосы от моего правого уха и, прижавшись к нему губами, шепчет: — Твои игры в приватке изменятся. И они будут только моими.

Я хмурюсь. — Что ты имеешь в виду?

— Раз уж на людях нам нельзя касаться друг друга, мы будем делать это наедине, — объясняет он. — Каждый день у нас будет двадцать пять минут — это сумма пятиминуток каждого билета, которые ты вынуждена продавать. Двадцать пять минут, вдвоем, за закрытыми дверями, чтобы делать всё то, что нам запрещено на публике.

Он оставляет легкий поцелуй под моим ухом, отчего у меня по коже бегут мурашки.

— Ты не можешь тратить столько денег каждый вечер, Тимос. Я верну тебе и те, что ты отдал за билеты, пока тебя не было. Тем более теперь, когда я знаю, что они нужны твоей семье.

Он кивает, чем удивляет меня. — Верно. Но мы поступим как в твоем клубе. Если я выигрываю, сумма, которую я потратил, удваивается.

— И каково условие между нами? В клубе проигрывает тот, кто до меня дотронется. Ты хочешь так же, Тимос?

Сердце колотится в груди при мысли о том, что это и есть его план. Тот вечер, когда мы играли в первый раз, был забавным, да, но я не собираюсь и дальше обходиться только своими руками, когда он прямо передо мной.

Тимос издает хриплый смешок. — В нашей вариации игры я проигрываю, если не доведу тебя до оргазма. Сумма удваивается, если ты его получаешь. Как тебе идея?

Я с трудом сглатываю. И заставляю себя кивнуть в знак согласия.

— Это будет наша игра желаний. Без границ, Афродита: ты должна загадывать любые желания, и я буду исполнять их так, словно это мой долг.

— Хорошо. Давай деньги и начнем прямо сейчас, — вырывается у меня.

Тимос запрокидывает голову и разражается громовым хохотом. Я впервые слышу, как он смеется, и это длится слишком недолго. Внезапно я ловлю себя на мысли, что хочу найти и другие способы заставить его снова так смеяться.

Но он уже снова серьезен.

— Как бы мне ни хотелось в это самое мгновение раздвинуть тебе ноги и зарыться лицом у тебя между ног, сейчас не время. Уж поверь, вечером я о тебе обязательно подумаю, не сомневайся.

И как мне дотерпеть до вечера?

Мягким и заботливым жестом, который разительно контрастирует с его похотливым тоном и взглядом пару секунд назад, Тимос спускает меня со своих колен, ставит на ноги и встает сам.

— Мне нужно обсудить кое-что с другими парнями из охраны. Можешь подождать меня в доме, никуда не уходя и не творя никакой херни? — сообщает он.

— Обсудить убийства? Есть новости?

Тимос уже стоит у балконной двери. — Нет, но сегодня пятница. Может случиться новое убийство, и мы должны быть готовы следить за каждым, кто высадится на острове.

Я подхожу к нему. — Ладно. Тогда увидимся позже.

Тимос открывает дверь, а затем оборачивается, приблизив своё лицо к моему. Когда я уже думаю, что он собирается меня поцеловать, он дает понять, что я ошиблась.

— Я скоро вернусь.

— Пойдешь по улице? Там дождь.

— Так быстрее, — бросает он, будто это сущая мелочь.

Затем его рука перехватывает мою и подносит к губам. Он оставляет нежный поцелуй на тыльной стороне ладони, как истинный джентльмен.

Заметив моё растерянное лицо, он кривит губы в усмешке. — Ты сказала, что я не выйду из этой комнаты, пока не поцелую тебя. Я это сделал.

— Я уж точно не это имела в виду.

Вспышка лукавства мелькает на его лице, разбивая маску профессионализма, которую он натягивает на себя как телохранитель. — Ты не тот человек, который заслуживает поцелуя на бегу. Ты заслуживаешь настоящего поцелуя, Афродита. Я хочу посвятить тебе всё своё время.

Он уходит, не давая мне времени на ответ. Я остаюсь здесь, одна, с бешено колотящимся сердцем и отчаянным желанием догнать его и взять то, чего я хочу. И неважно, что это будет в спешке. Моё тело больше не в силах выносить разлуку с ним.

В какую же кашу я влипла?

Я всегда была восприимчива к любви, но больше всего — к физическому влечению. Я никогда не умела контролировать ни то, ни другое. Когда я люблю, я не ставлю себе преград. Когда я хочу кого-то, я делаю всё, чтобы его получить. У меня нет страхов, нет сомнений, нет колебаний.

С Тимосом всё иначе. С ним мне страшно. Страшно, что мне всегда будет его мало. В конце концов, он мой телохранитель. Рано или поздно его работа закончится, рано или поздно эти убийства прекратятся, и Тимоса уволят. Что я буду делать тогда? Вернусь к своей жизни как ни в чем не бывало?

Выхожу на террасу как раз вовремя, чтобы увидеть фигуру моего охранника, который начинает спускаться по боковой лестнице. Он вот-вот выйдет на открытое пространство под дождь без зонта.

— К чёрту всё, — вполголоса восклицаю я.

Ноги двигаются сами собой.

— Тимос! — зову я его, подбегая.

Он оборачивается — сначала в замешательстве, но потом, кажется, понимает мои намерения. Он широко разводит руки, готовый принять меня, и я ныряю в его объятия. Обхватываю его лицо ладонями и впиваюсь своими губами в его губы.

Дождь хлещет по обоим, но Тимос осторожно отталкивает меня назад, чтобы мое тело было под защитой навеса. Сам же он остается во власти ливня.

Убедившись, что я в безопасности, он сосредотачивается на том, что я только что сделала. Его рот открывается, и язык настойчиво ищет пространство в моем, который уступает ему без малейших колебаний.

Я представляла, как целую его, в темноте своей спальни по ночам. Но воображение меркнет перед реальностью. Я и представить не могла, как его руки будут сжимать мою талию, прижимая меня к себе властно, но в то же время нежно. Как не могла представить и движений его языка, играющего с моим в медленном, глубоком танце, настолько чувственном, что ноги вот-вот подогнутся от желания, которое он во мне разжигает.

Но больше всего я не могла вообразить этот хриплый, скрежещущий звук тихих стонов, срывающихся с его мягких, полных губ, пока он целует меня с такой неистовостью, что мне не хватает дыхания.

Я запускаю пальцы в его волосы у основания затылка и притягиваю его к себе еще сильнее, углубляя поцелуй, в котором уже есть всё. И которого в то же время всегда будет мало.

Я не хочу отрываться. Не хочу, чтобы это заканчивалось. Жалею, что мы не сделали этого раньше. Хочу затащить его в свою комнату и позволить ему делать всё, что он пожелает.

Это желание, о котором молишься день и ночь, стоя на коленях, и которое никогда не приестся, несмотря на осознание опасности. Сладострастие риска. Адреналин. Страх крушения. И облегчение, когда ты продолжаешь прибавлять скорость, а столкновение так и не наступает.

Тимос прерывает поцелуй, но оставляет наши лица так близко, что губы едва не соприкасаются. Мы оба тяжело дышим, грудь вздымается в неестественном ритме. Его дыхание замедляется первым.

— Больше никогда так не делай, — отчитывает он меня.

— Как?

— Не целуй меня так внезапно.

— Я… не… Прости…

Он целует меня снова — быстрее, но так же глубоко, как в первый раз. — Никогда больше не целуй меня без предупреждения, Афродита, потому что у меня так может случится чертов инфаркт.

Я выдавливаю облегченную улыбку. — Я больше не могла ждать.

Одна из рук, всё еще лежавших на моих бедрах, скользит вверх по спине, но затем он замирает и разрывает контакт. — Для этого у нас есть те двадцать пять минут. Правила нельзя нарушать.

Верно. Отступаю на несколько шагов и киваю.

Его лицо расслабляется, становясь более безмятежным, будто он хочет меня успокоить. — Увидимся позже. Будь осторожна.

Я морщу нос. — Мало ли, вдруг я вздохну слишком сильно, кислород пойдет не в то горло, и я задохнусь.

Он закатывает глаза. — Иди в дом, чертова искусительница.

Я позволяю ему уйти, не протестуя.

Решаю зайти к себе, но вместо того чтобы остаться там, спускаюсь на первый этаж. В гостиной никого нет, хотя стеклянная дверь на террасу открыта. Дождь всё еще идет, гремит гром, в небе изредка вспыхивают молнии. Расположившись под навесом, я сажусь на террасе и беру одну из книг, которые вечно оставляю по всему дому.

Мне удается осилить тридцать страниц под запах дождя и грохот бури, но глаза то и дело косятся на дверь в ожидании Тимоса. Резким жестом закрываю книгу, не в силах больше концентрироваться, и возвращаюсь в дом.

Не задумываясь, сворачиваю в коридор, где находятся комнаты, которыми чаще всего пользуются родители. Прохожу мимо комнаты, где отец иногда задерживается, чтобы поиграть на своей любимой скрипке. Миную кабинет матери.

Дверь в кабинет отца приоткрыта, и кажется, внутри кто-то есть: я слышу какой-то шум и замечаю тонкий луч света. Но отца нет на острове. И только ему разрешено там находиться.

Я толкаю дверь ногой, распахивая её настежь. Я готова увидеть что угодно.

Кроме того, что там оказывается на самом деле.

Парня, которого я в жизни не видела.

Он сидит за письменным столом, закинув ноги на столешницу из темного дерева. Я скольжу взглядом по его длинным ногам в фиолетовых брюках, поднимаюсь к торсу — на нем пиджак того же цвета, часть костюма. Два ярко-зеленых глаза вставлены в бледное лицо с острыми чертами.

Он взмахивает бутылкой вина в руке в знак приветствия. — Bonjour (Добрый день). — Подносит её ко рту и делает внушительный глоток.

Я настолько ошарашена, что не нахожу слов для ответа.

— Это означает «добрый день» по-французски.

Я делаю несколько шагов вперед, в полном замешательстве. — Ты кто такой? И что ты делаешь в кабинете моего отца?

— Рылся в его вещах, — отвечает он. Компьютер отца включен, и синий свет экрана слегка подсвечивает его лицо. — К сожалению, всё под паролем. Ты его случайно не знаешь?

Я снова лишилась дара речи. Незнакомец сидит в офисе моего отца, вероятно, уже пьяный с самого утра, и с полным спокойствием просит меня дать ему доступ к частным семейным файлам. Наглец, пофигист или идиот?

Незнакомец улыбается мне во все тридцать два зуба, будто подчеркивая иронию момента. — Ну так что, ma chère (дорогая моя)? — Он говорит с безупречным французским акцентом.

— Кто ты, черт возьми, такой? — повторяю я. — И почему ты пьешь вино в девять утра?

Он задумчиво разглядывает бутылку. — Ну, вино делают из винограда. На завтрак совершенно нормально есть фрукты. В конечном счете, вино — это просто фруктовый смузи, не находишь?

Я и бровью не веду. — Нет. Это алкоголь.

Он улыбается. — Мы живем в свободном мире, и каждый имеет право на собственное мнение.

Что-то подсказывает мне, что этот парень не опасен — просто придурок, которому хочется подействовать на нервы и влипнуть в неприятности. Поэтому я подхожу к столу и упираюсь в него обеими руками, подаваясь в его сторону.

— Кто ты? Я не стану спрашивать еще раз, прежде чем вызову охрану.

Он вздыхает, будто я задала скучнейший вопрос. — Дориан, очень приятно. — Он протягивает мне свободную руку. — Теперь ты счастлива? Имя — это всего лишь имя.

— Дориан кто?

Поняв, что руку я ему не пожму, он убирает её. — На данный момент это не важно. Но могу заверить тебя, что через несколько месяцев мы познакомимся официально. Не бойся. Просто наберись терпения.

Бесполезно задавать другие вопросы — он из тех, кто доводит до исступления своим умением от них уклоняться.

— Ладно, Дориан. Можешь брать свою бутылку виноградного смузи и валить отсюда.

Он по-детски надувает губы. — Уже? Но я хочу получить доступ к файлам Кроноса Лайвли. Повторяю: есть идеи насчет пароля? Вот варианты, которые я набросал, посмотри. — Он берет листочек и протягивает его мне. — У меня всего три попытки, прежде чем компьютер заблокируется, так что будь искренней и скажи, какие два самых вероятных.

Несмотря на всю абсурдность ситуации, мне любопытно взглянуть на его список.

КрасныеЯблоки666

КроносЛучший

ТитанСверхОдаренный

РеяЛайвли (на случай, если он романтик, но я сомневаюсь)

1234 (на случай, если он тупее, чем я думала)

ABCD (см. выше)

Я сдерживаю смешок и заставляю себя принять серьезный вид. Возвращаю ему листок. — Как ты сюда попал? Тут же охрана.

С полным спокойствием Дориан запускает руку во внутренний карман пиджака и достает пистолет. Я отскакиваю назад. — Я подстрелил троих людей Кроноса. Четвертый сдался и впустил меня. Вам стоит его уволить. Кажется, его звали Никос.

Я забираю свои слова обратно. Пожалуй, этот парень — не просто придурковатый пьяница с безобидным желанием позлить окружающих. — Убери это…

Он вздрагивает и отводит пистолет. — О, да-да, конечно, прости! Спокойно. Я не хочу причинить тебе вреда. — Он прячет его, посмеиваясь. Затем осушает остатки вина. Бутылка кажется почти пустой.

— Что тебе нужно в компьютере отца? Что ты надеешься там найти?

Он жмет плечами и беспорядочно клацает по клавишам. — Доказательства, чтобы уничтожить эту семейку психов.

Должно быть, какой-то бывший клиент, который спустил все деньги в игровом зале. Часто бывает, что кто-то возвращается ради мести. Разница в том, что никому и никогда не удается миновать ворота поместья. А ему — удалось. Значит, он может быть кем-то посерьезнее, чем просто обманутый игрок. Сомневаюсь, что пистолет был его единственным подспорьем.

Дориан переворачивает бутылку вертикально над широко раскрытым ртом. Высовывает язык и трясет стекляшку, вылавливая последние капли вина. Поняв, что там больше ничего нет, он кривится и швыряет её в стену слева от себя. Бутылка с грохотом разлетается на куски, осыпая паркет осколками.

— Отличное вино. Взял из коллекции твоего отца. Кажется, 1903 год… — Он задумчиво прищуривается. — Если подумать, мог бы оставить её себе и загнать за приличные деньги. Мама с папой закрыли мой счет после того, как я украл у них несколько миллионов. Не знаю, на сколько мне их хватит. У меня очень… роскошный образ жизни. Люблю себя побаловать, понимаешь?

Указываю на дверь. — Убирайся.

Он выгибает бровь. — Какая ты милая. Совсем не внушаешь страха, Афродита.

Дориан окидывает меня игривым взглядом, после чего отодвигает обитое красным бархатом кресло и встает. Я не двигаюсь ни на миллиметр, пока он приближается. Он выше меня как минимум на пятнадцать сантиметров.

От него исходит тошнотворный запах алкоголя. Не думаю, что это была первая бутылка за сегодня. — Поверь мне, ma chère (дорогая моя), через пару месяцев ты всё поймешь и перейдешь на мою сторону.

Я открываю рот, чтобы возразить.

Он обхватывает моё лицо рукой. Я бы испугалась, если бы он не сделал это так вежливо и элегантно, почти без нажима. Кажется, будто он меня и не касается вовсе. — Когда мы увидимся снова — а это случится, — притворись, что мы никогда не были знакомы. Эта встреча будет нашим маленьким секретом.

— Как только ты выйдешь за дверь, я сообщу…

Его рука сжимается крепче. — Не тупи. Ты первая должна желать смерти своему отцу и краха всей этой империи афер и подстав.

Тщетно пытаюсь вырваться из его хватки. — Отпусти!

В его глазах нет агрессии. Даже злости. Внезапно он начинает выглядеть нервным и обеспокоенным. На грани истерического припадка. — Я серьезно, не смей говорить об этом отцу. Ты же сама знаешь, что без него твоя жизнь была бы лучше.

— Отпусти!

Я заезжаю кулаком ему по руке, но это на него никак не действует. Боже, какая же я жалкая. Даже Гермес умудрился бы сделать ему больно. Я единственная в этой семье, кто не умеет защищаться.

— Афродита…

У виска Дориана появляется пистолет. Прицел уткнут прямо в затылок, в густые каштановые волосы. И рука, которая его держит, принадлежит Тимосу. Его глаза — как две черные дыры, челюсть сжата, и он дышит так тяжело, что я всерьез боюсь, как бы он не выстрелил.

— Она сказала тебе отпустить её, — выплевывает он. — Что тебе непонятно?

Дориан вскидывает руки, прерывая его прежде, чем тот закончит угрозу. — Ладно-ладно. Всё. Не кипятись, здоровяк, и убери пушку.

Тимос отводит ствол на пару сантиметров и снова прижимает его к затылку. — Нет-нет-нет, — бормочет он. — Пора преподать тебе урок, который пригодится в будущем: женское «нет» весит столько же, сколько мужское.

— Ты свихнулся? Что тебе еще надо, черт возьми? — Дориан мигом растерял всю свою дерзость.

— Ты должен убрать от неё руки не потому, что я угрожаю тебе оружием. Ты должен подчиняться не мне, а ей. Так что давай всё сначала. — Он отводит пистолет, держа его наготове, и указывает на меня. — Снова схвати её. Живо.

— Тимос, не надо, — пытаюсь я его успокоить.

Тимос на меня не смотрит. — Надо. Потому что если я не увижу, как он делает то, что ты велишь, следующим пунктом я засуну этот ствол ему в задницу.

Дориан делает глубокий вдох, на миг пошатываясь под действием алкоголя. Он нерешительно снова берет меня за лицо, его рука слегка дрожит. — И что теперь?

Теперь мой черед. — Брось меня, — приказываю я.

Тимос встряхивает оружием. — Слышал?

Дориан отпускает меня и делает три шага назад, натыкаясь на шкафчик с древнегреческими текстами. Еще одна редкая и дорогая коллекция.

Улыбка на лице Тимоса широкая и полная ярости. — Видал? Сегодня ты узнал, как нужно уважать людей. А теперь вали, пока я и правда не вызвал охрану. Тебе повезло, что я ненавижу Кроноса Лайвли так же сильно, как и ты.

К Дориану возвращается ровно столько наглости, сколько нужно, чтобы одарить меня прощальной ухмылкой, прежде чем выскочить из кабинета. Его шаги эхом отдаются в коридоре и обрываются грохотом входной двери.

Тимос убирает пистолет в кобуру на поясе и поворачивается ко мне. — А тебе нужно поскорее научиться бить по-человечески, Афродита. Что это был за пушёк?

Я игнорирую его подначку — попытку разрядить обстановку и одновременно в мягкой форме отчитать меня. — Этот спектакль был лишним.

— Напротив. Я не могу вмешиваться в каждую ситуацию в мире, но в то, что касается тебя — могу. Ты должна уметь постоять за себя. Никто не смеет проявлять к тебе неуважение.

Я решаюсь взглянуть на него. Он смотрит на меня с такой силой, что я вмиг забываю о Дориане, его пистолете, его руке на моем лице и последних пятнадцати минутах. — Ты меня научишь?

Тимос сокращает дистанцию, но решающий шаг делаю я. Наши тела почти соприкасаются, и моя рука скользит по его ремню, там, где висит кобура. Я забираюсь чуть выше, под край футболки, и касаюсь его плоского живота. Тимос шипит, как змея, и я отстраняюсь, чтобы не вгонять его в еще большее замешательство.

— Я сделаю кое-что получше, Афродита. Я научу тебя пользоваться пистолетом. Чтобы тебе не пришлось даже касаться тех мерзких тварей, что ходят по этой земле. Для них было бы слишком большой честью получить даже твой удар кулаком.

Глава 16…И ОГРАНИЧЕННЫЙ

Другая версия греческого мифа гласит, что Афродита родилась от союза Зевса и морской нимфы Дионы. Кипр, который также называют «Островом Афродиты», зимой видит, как морские волны неистово разбиваются о его берега, порождая антропоморфные водяные столбы — поговаривали, что это сама Афродита. Это явление можно наблюдать и по сей день; оно словно напоминает о бессмертии рожденной из моря богини, а также о её власти над первобытными влечениями человечества и о зыбком равновесии в отношениях между людьми.

Афродита

— Ты кажешься взволнованной.

— Я спокойна.

— Нет, ты именно взволнована.

— Эрос, ты начинаешь меня волновать этим своим постоянным утверждением.

— Видала? Значит, я прав. Ты взволнована.

Я бросаю на него яростный взгляд. — Заткнись.

Эрос поправляет пиджак своего костюма — сегодня он желтый — и одаряет меня дерзкой ухмылочкой. — Мы друзья. Я один из твоих лучших друзей и беспокоюсь за тебя. Если что-то не так, ты можешь свободно мне об этом рассказать.

Я возобновляю ходьбу по периметру приватки.

Тимос сидит на одном из диванов и не сводит с меня глаз. Его внимание ко мне вызывающе: он делает это нарочно, чтобы смутить меня перед Эросом и посмотреть, как скоро я сломаюсь.

— Афродита, — зовет меня мой телохранитель, — этот гномик тебе не надоедает? Хочешь, я вмешаюсь?

Эрос громко фыркает и допивает ликер, оставляя бокал в барном уголке комнаты. — Между прочим, я звонил матери на днях. Она говорит, что в нашей семье у меня самые развитые кости. Мой рост совершенно нормальный, если не сказать выдающийся.

Тимос смеривает его взглядом, и на его лице проскальзывает подобие улыбки. Даже Эрос удивляется — обычно тот никогда не улыбается. — Ты — самый высокий в семье? Вот это действительно выдающееся достижение.

Эрос бормочет серию проклятий, которые я не могу разобрать. Он просто прихватывает бутылку ликера под мышку, игнорируя бокал, которым пользовался пару минут назад.

Я прочищаю горло. — Всё в порядке, Эрос, не обращай внимания, он просто строит из себя мудака. А теперь иди в зал и развлекайся, ладно?

Мой друг вскидывает брови. — Здесь не нужен мой надзор во время игр? Я знаю, что все пять билетов были раскуплены в рекордные сроки.

Тимос кашляет, внезапно насторожившись — он прекрасно знает, что сейчас произойдет. — Да, я всё проверил. Я сам позабочусь о том, чтобы отрубить пару лап этим тварям. Проваливай.

Глаза Эроса мечутся от моего лица к лицу Тимоса столько раз, что я уже готова на него наорать от досады. — Ладно. Тогда увидимся позже… — Он пятится к выходу, продолжая смотреть на нас. Ударяется спиной о дверь, открывает её, бросает на меня последний многозначительный взгляд и исчезает.

Оставшись одна, я только сейчас осознаю всю тяжесть того, что должно произойти. Тяжесть ожидания, казавшегося бесконечным, которое мучило меня весь день при мысли о том, что я окажусь здесь, сейчас, с ним.

Я снова прочищаю горло и делаю шаг к стереосистеме, чтобы включить музыку. Тимос мгновенно преграждает мне путь, я почти врезаюсь в его живот. — Нет.

Я задираю голову, встречаясь с его темными глазами. — Нет? Никакой музыки?

Он качает головой. — Я хочу, чтобы эти игры ведомы были твоими желаниями, Афродита. Любое желание, которое ты выразишь, я исполню с величайшим тщанием. Чтобы компенсировать все те ночи, когда тебе приходилось подчиняться воле отца, сидя здесь взаперти с незнакомцами, которые только и ждали случая распустить руки. Но… позволь и мне выразить одно маленькое, крошечное желание. Позволишь?

Его голос звучит так нежно, когда он наполняет мою голову этими прекрасными словами, что мне хочется плакать. — Конечно. — Сегодня мы играем не здесь. — Что? — Пойдем наружу.

Я беззвучно открываю рот. — В общественное место? Ты уверен, что… Я с трудом сглатываю. Тимос протягивает руку, готовый коснуться моего обнаженного плеча, но замирает на полпути. — Доверься мне.

Я киваю, и он слегка улыбается, прежде чем поднять мою сумочку и подать её мне. Он открывает дверь, ведущую на задний двор, а не в общий зал клуба. Проверив обстановку, он возвращается ко мне и ждет, пока я выйду первой.

Мы идем в темноте. Обходим главный вход, где толпится обычная уйма клиентов, и спускаемся по скрытой лестнице, спрятанной в густой листве двух деревьев. Тимос, кажется, сам выучил все тайные тропы острова.

Мы идем молча. С моей стороны — потому что ожидание скручивает желудок. Ждать лишнюю секунду, чтобы начать игру с ним — это почти физическая боль. С его стороны — потому что, боюсь, его не покидают обычные занудные мысли о нарушении профессиональной этики.

Когда мы выходим на частный пляж перед нашей виллой, я выгибаю бровь. — Тимос?

Он резко останавливается, затем опускается на колени и расстегивает ремешки на моих сандалиях. Одной рукой он держит мою обувь и кивком головы побуждает меня идти по песчаному берегу.

В тот момент, когда теплая морская вода омывает мои ноги, я понимаю, что наша цель — кромка прибоя.

Тимос несколько мгновений наблюдает за ленивым движением волн. Вечер очень темный, луна скрыта за пушистыми белыми облаками. Вокруг нас полная тьма — такая, что моим глазам еще нужно к ней привыкнуть.

Тимос бросает взгляд на циферблат своих часов. — Помнишь, что сказал мне твой отец при знакомстве? Что отрубит мне обе руки, если я тебя коснусь.

— Ты еще можешь отступить, — заверяю я его, решив, что он уже передумал.

Он медленно поворачивается; его челюсть сжата, а глаза смотрят на меня жестко. Он выдает ироничную усмешку. — Знаешь, думаю, я всё-таки рискну.

С щелчком он запускает таймер на двадцать пять минут. Игры начались.

— А если нас кто-нибудь увидит? — спрашиваю я. На самом деле мне плевать. По крайней мере, не за себя боюсь. За него.

Тимос едва касается моего плеча и с такой же нежностью стягивает бретельку платьица. Ткань соскальзывает вперед, обнажая половину моей правой груди.

Он не колеблется ни секунды и не дает ответа.

Его ладони ложатся мне на плечи и слегка надавливают, приглашая опуститься на колени у кромки воды. — Любое желание, Афродита, — напоминает он, ожидая моих указаний и глядя на меня сверху вниз.

Волна набегает, смачивает мои колени и отступает. — Я желаю, чтобы ты меня касался.

Не теряя больше времени, я перехватываю край платья и скидываю его, отбросив в сторону — туда, где песок сухой и вода не достанет. После чего я откидываюсь назад и ложусь на спину, закинув руки за голову, с вызывающей улыбкой.

Тимос долго сканирует взглядом моё тело, и судя по тому, с каким трудом дергается его кадык, я делаю вывод, что увиденное ему нравится.

— Слова растерял, Тимос? — спрашиваю я. — Если не хочешь использовать рот для разговоров, тогда используй его для чего-то другого.

Мучительный стон повисает между нами, но его заглушает шум волн. Тимос опускается предо мной на колени и надавливает на мои обнаженные колени, заставляя раздвинуть ноги. Оказавшись в образовавшемся пространстве, он втискивается между ними, и наши тела идеально смыкаются.

Одна рука остается на моем бедре и замирает у края трусиков. Другая касается моих губ — сначала нежно, затем грубее.

— А ты остра на язык, да?

— Я могу быть той девушкой в цветочном платье на балконе, которая читает книгу. А могу быть этой обнаженной девушкой на берегу моря, которая умоляет тебя коснуться её. Кого ты выберешь, Тимос?

Его челюсть дергается, и он отпускает мои губы. — Первая — моя любимая. Но в эту минуту я хочу вторую.

— Тогда действуй.

Он словно собирается начать, но вдруг замирает. — Еще кое-что.

Я жду.

— Эти… — он указывает на моё тело и на себя. — Эти двадцать пять минут, эти чисто физические игры — не единственное, чего я хочу. Вне этих двадцати пяти минут я хочу говорить с тобой, узнавать тебя дальше. Мне бы очень этого хотелось, Дейзи.

То, как он делает ударение на моем имени, заставляет сердце биться чаще.

— Да? — шепчу я в поисках подтверждения.

Он убежденно кивает, его взгляд обжигает, и он не смеет отвести глаз. Ни на какую другую часть моего тела. — Мне нужно от тебя не только это. Ты для меня — не только это.

Он замолкает, словно сдерживается, чтобы не сказать больше. Что-то крайне опасное, что чувствую и я, но боюсь признать.

— Я могу быть мужчиной, который пробует на вкус каждую твою частичку и раздевает тебя каждую ночь, пока длится наше время, но я могу быть и тем, кто слушает твои рассказы о любимой книге или сверхсложной астрофизике, которую он не поймет даже с картинками.

От одной мысли о том, как сильно я хочу и того, и другого, становится страшно.

Но пора отбросить слова. Время течет, оно наш враг, каждая секунда на счету.

Кажется, он думает о том же, потому что его ладонь скользит по моему торсу. Он долго, пожалуй, слишком долго медлит на моем животе. Ласкает мои изгибы, далекие от совершенства, и смотрит с таким восхищением, будто они — самое сексуальное в мире.

Мне никогда не было дела до пары лишних килограммов, и уж тем более до отсутствия плоского живота. И всё же я прекрасно понимала, что стандарты красоты совсем другие. Но то, как он смотрит на меня, кружит мне голову; я чувствую себя красивее, чем когда-либо за всю свою жизнь.

— Отец пытался посадить меня на диету, — признаюсь я. Его рука замирает. — Видимо, кто-то с моим именем и лицом не может позволить себе складочки или полные бедра.

— И что ты ему ответила? — Он продолжает ласкать мой живот, затем переходит к бедрам, таким же мягким и округлым. Поднимается выше и накрывает ладонью мою правую грудь, которая как раз умещается в его руке.

— Я продолжала есть всё, что хотела, — спокойно говорю я. — Отказывалась от крошечных порций без углеводов. И он сдался.

Тогда вмешались братья, чтобы защитить меня. Никто не промолчал. Аид, Гермес, Аполлон и Афина. Все до одного. И отец отступил. Разумеется, не обошлось без одной из его типичных мелодраматичных сцен.

— Ты прекрасна такая, какая есть, — бормочет Тимос, явно смущенный собственным комплиментом. Он даже не смотрит мне в глаза.

— Глаза на меня, Тимос, — поддразниваю я его, хотя в чем-то я серьезна. — Если хочешь сказать девушке, что она красивая, нужно смотреть ей в лицо.

Его карие глаза мгновенно встречаются с моими. — Ты прекрасна такая, какая есть, Дейзи.

Обе его руки ложатся на мою грудь. Пока правая медленно разминает её, пальцы другой дразнят сосок, играя с ним даже искуснее, чем это делала я сама пару вечеров назад по его приказу.

Я запрокидывает голову, мыча от наслаждения; по всему телу пробегают разряды электричества.

Когда что-то влажное смыкается вокруг соска, и я понимаю, что это рот Тимоса, я вскрикиваю от неожиданности и удовольствия. Он не останавливается. Двигает языком в точности так же, как сегодня утром во время поцелуя — лижет и сосет с нарастающим неистовством. Слегка покусывает и снова лижет, чередуя движения в безумном танце.

Морская вода накрывает меня, смачивая тело, и её шум сливается с моими стонами и звуками рта Тимоса, пожирающего каждый сантиметр моей плоти.

Он отрывается, но лишь для того, чтобы уделить то же внимание другому соску. Тем временем его руки хватаются за края моих черных трусиков и стягивают их вниз. Я помогаю ему, слегка приподнимаясь на мокром песке.

Язык Тимоса очерчивает ключицу и замирает на шее. Кончик скользит к уху, он покусывает мочку.

Когда он приближает губы, и я понимаю, что он хочет что-то шепнуть, его рука проскальзывает между моих ног, лаская меня по всей длине. — Скажи мне, что делать дальше, — шепчет он. — Загадай еще одно желание, Дейзи.

Мозги набекрень. Сердце вот-вот откажет. Я так возбуждена, что могу кончить в любую секунду — достаточно лишь снова почувствовать его руку в моих складках и этот низкий голос, шепчущий на ухо.

Но так нельзя. Это моя игра. Моё желание. И я хочу взять всё прекрасное, что мне позволено.

— Я хочу, чтобы ты разделся, полностью, — говорю я, хватая его за шею. — А потом лег здесь, на песке, чтобы я могла сесть тебе на лицо.

Из его горла вырывается шипение, от которого волоски на моих руках встают дыбом.

Тимос отстраняется и встает. Впивается взглядом в мои глаза и срывает черную футболку.

Я уже видела его без неё, но найти его здесь, перед собой, всецело моим — это зрелище иного рода. На его теле нет ни одного места без мышц. Каждый сантиметр смуглой кожи высечен идеально.

Он скидывает обувь, не развязывая шнурков, и расстегивает брюки-карго. Остается в боксерах, но уже сейчас эрекция, натянувшая ткань, оставляет мало места для воображения.

Тимос избавляется и от белья, оставаясь обнаженным передо мной. Впрочем, мы оба такие. Я сижу, он стоит. И всё же мы смотрим друг другу в глаза.

Я встаю, чтобы он мог лечь на моё место. Когда я окидываю взглядом всё его тело, распростертое на спине, он кажется мне еще красивее, чем прежде.

Лишь на миг я медлю, прежде чем опуститься раздвинутыми ногами ему на лицо. Упираюсь коленями по бокам и пытаюсь найти равновесие. Руки Тимоса хватают меня за ягодицы и, прежде чем я успеваю сделать это сама, он с силой прижимает меня к своим губам.

Первый же мазок языка такой резкий, что я издаю приглушенный крик удовольствия. Тимос проходится по всей длине моих губ, медленно вылизывая их, не торопясь, будто у нас впереди вечность, а не всего двадцать пять минут.

Его подушечки пальцев впиваются в мою кожу, а кончик языка играет с моим клитором, совершая круговые движения. Сначала он вылизывает ритмичными толчками, затем всасывает губами — так громко, что почти заглушает шум волн.

Мои бедра начинают мерно качаться вперед-назад, двигаясь в такт его рту; я ищу большего трения, облегчения, тесного контакта. Тимос приподнимает голову, чтобы перевести дух, и, когда я смотрю вниз, вижу, как он облизывает губы.

— Продолжай, — это звучит как приказ, но в моей голове это мольба, почти молитва.

Его глаза прищуриваются, и левая рука отвешивает мне по ягодице хлесткий шлепок. Я снова опускаюсь, и он возобновляет всё с еще большим ритмом и яростью, чем прежде.

Рука проскальзывает между моих ног.

— Пожалуйста, — шепчу я. — Тимос.

Он входит в меня одним пальцем, но этого достаточно, чтобы у меня перехватило дыхание. Он начинает двигать им внутри, толчками, синхронизированными с движениями языка. Я не успеваю привыкнуть, как он добавляет второй.

Мне приходится упереться ладонями в песок под собой, чтобы не рухнуть.

Я извиваюсь над ним во власти наслаждения, какого не знала в жизни. Стоны срываются с губ, будто я больше не контролирую собственное тело. Мне хочется быть тише, сдержаннее, но не из страха, что нас услышат. Я хочу этого, чтобы иметь возможность слышать и его тоже.

Я даже не замечаю, что нараспев повторяю его имя, пока он не присоединяется, подбадривая меня вполголоса. — Вот так, — одобряет он. — Двигай этими прекрасными бедрами и бери всё, что пожелаешь.

Его пальцы входят и выходят с силой, длинные и крупные, и мой таз вторит им в танце настолько слаженном, будто мы репетировали месяцами. Свободной рукой он проводит по моему обнаженному животу и хватает левую грудь, снова принимаясь дразнить сосок.

Я на пределе. И мне хочется умолять его остановиться — только ради того, чтобы начать всё сначала.

Но у меня давно не было близости настолько прекрасной и интенсивной.

Тимос не дает мне передышки ни на секунду. У меня возникает искушение закрыть глаза и отдаться оргазму; но я делаю усилие и смотрю на него, кончая на его пальцах с громким стоном.

Ноги дрожат, и его пальцы замедляются, провожая меня до самого конца.

Чтобы не упасть вперед, лишившись всех сил, я упираюсь ладонями в его грудь.

Тимос обхватывает меня за талию и поддерживает — бережно, с такой нежностью, что я готова расплакаться.

— Всё хорошо, — успокаивает он.

— Всё что угодно, только не «хорошо».

Он отодвигает меня, продолжая поддерживать. На его лице недоуменное выражение. — В каком смысле? Ты жалеешь о…

Я спешу возразить. Меньше всего я хочу, чтобы он думал, будто я раскаиваюсь.

— Нет, нет, абсолютно нет. — Видя мою нервозность, он улыбается. — Всё не «хорошо», потому что я хочу немедленно повторить. И не знаю, как буду соблюдать правила игры.

Тимос запускает руку в мои волосы — сегодня они прямые — и обхватывает затылок, притягивая меня вниз для мимолетного поцелуя.

Слишком мало. Снова возвращается физическая боль.

Мне никогда не бывает достаточно. Влечение к этому мужчине сведет меня с ума.

— В следующий раз…

Его прерывает звонок мобильного. Но это точно не мой телефон.

Тимос вздрагивает, а затем каменеет. Мы переглядываемся, мгновенно насторожившись. Наш пузырь лопнул.

Он осторожно снимает меня с себя и бежит туда, где оставил брюки. Отвечает на звонок.

— Что случилось?

Следует тишина. Я уже стою и собираю свои немногочисленные пожитки. Тело мокрое, но платье, к счастью, сухое. Натягиваю его, пока Тимос говорит: «Уже иду».

Он быстро одевается и достает пистолет, снимая его с предохранителя. Смотрит прямо перед собой; вся похоть и легкость мгновенно исчезли с лица.

— Нужно вернуться в клуб, — приказывает он, напряженный как струна. — Следуй за мной и не отставай.

Тимос встает впереди, закрывая меня собой как щитом, и мы выдвигаемся. В одной руке он держит пистолет, пальцы другой переплетает с моими, ища физического контакта — будто хочет убедиться, что я всё еще с ним.

Мы не проронили ни слова, пока не добрались до игрового зала.

В клубе полный хаос. Музыки нет, сотрудники и клиенты мечутся из стороны в сторону. Кто-то убегает, другие толпятся у дверей женских туалетов в левом крыле.

— В чём дело? Афродита в опасности? — спрашивает Тимос.

Эрос, бледный как полотно, бежит нам навстречу, качая головой. — Нет, нет, нет, не она. Нашли еще одно тело и… Это не… Вам нужно самим увидеть. В служебном туалете.

К Тимосу присоединяются еще шестеро мужчин и две женщины из охраны — все при параде и с оружием наготове. Они расталкивают толпу, преграждающую путь, и смыкаются вокруг меня, создавая непроницаемую крепость.

Тимос идет впереди и то и дело оборачивается, чтобы убедиться, что я всё еще за его спиной. Теперь, когда мы не одни, он больше не может держать меня за руку.

В помещении три душевые кабинки. Занята только одна.

— Твою мать, — выдыхает один из охранников.

Тимос сохраняет бесстрастие, но я чувствую, что увиденное выбило из колеи и его.

С потолка свисает тело. Шланг от душевой лейки захлестнут вокруг шеи, голова склонена набок. Это знакомое лицо Оливии, одной из моих сотрудниц. Голубые глаза, как у меня. Светлые волосы, как у меня. И имя, начинающееся на «О».

Киллер «закрыл» первые пять букв моего имени.

— Нужно её снять, — чеканит Тимос. — И отвезти к врачу здесь, на острове, для осмотра.

Эрос умудряется прорваться к нам, расталкивая гвардейцев вдвое крупнее него, которые смотрят на него как на назойливую муху. — Вы не поняли. Это не убийство!

Мы с Тимосом переглядываемся. — Что?

Мой друг сглатывает, его взгляд всячески избегает тела, раскачивающегося под потолком. В конце концов, мы оба её знали.

Эрос с силой прикусывает губу, затем выдыхает. — Элине проводила её сюда полчаса назад, — объясняет он. — Оливия жаловалась на плохое самочувствие и едва держалась на ногах. Элине помогла ей дойти до туалета. Внутри никого не было, кроме них. Само собой, она не пошла за ней в кабинку, осталась ждать здесь, где мы сейчас стоим. Она ничего не заметила. Оливия повесилась там, внутри. Без всякой видимой причины.

Эта новая деталь меняет всё.

— Она покончила с собой, — бормочет Тимос.

Интересное открытие, которое подбрасывает нам новые вопросы, не отвечая на старые.

— А что, если всё это были самоубийства? — парирую я.

— Именно к этому я и вел, — соглашается Эрос. — С чего бы это вдруг пяти сотрудницам клуба Афродиты кончать с собой? Всем до единой? И всем, кто так на неё похож?

— Первопричина у всех должна быть одна, — предполагаю я. Но какая?

Трое мужчин приближаются к бездыханному телу Оливии и начинают отцеплять её от потолка, чтобы уложить на пол. Женщина за моей спиной, стоящая на карауле у двери, с кем-то говорит по телефону. Судя по приглушенному тону и формулировкам, я предполагаю — с моим отцом.

Я отвожу взгляд от трупа. К горлу подступает комок, меня тошнит, приходится вцепиться в раковину за спиной. Открываю кран и плещу ледяной водой в лицо.

Тут мне в голову приходит еще кое-что.

— А лицо? У Оливии лицо не тронуто.

Тимос слегка расширяет глаза. Он не обратил на это внимания. Затем ледяная улыбка кривит его губы, и на секунду мне становится страшно. — Там была вторая девушка, и киллер не смог вмешаться. А это значит только одно.

— Что? — напирает Эрос.

— Если убийца — психопат, который помешан на своем модусе операнди… он вернется, чтобы срезать лицо Оливии. И на этот раз мы его не упустим.

Глава 17. ПОКОЙ…

Афродита облачилась в одежды, окрашенные цветами весны, созданные для неё Харитами и Орами, принося красоту на бесплодную землю.

Афродита

Раздражающий треск будильника вырывает меня из мира грез. Протягиваю руку, чтобы выключить его, не размыкая глаз. Сквозь стеклянную дверь солнечный свет бьет мне прямо в лицо. Перекатываюсь на другой бок и накрываю голову подушкой.

Я всё еще прячусь под ней, когда слышу щелчок ручки балконной двери. Каждая мышца в моем теле каменеет, а сердце начинает колотиться так сильно, что, боюсь, оно проломит мне грудную клетку.

Никто не входит в мою комнату без стука. Тем более спозаранку. И уж тем более — через балкон.

Я слышу, как дверь распахивается. Приподнимаю подушку, готовая к защите, но не успеваю даже взглянуть на незваного гостя — тяжелое тело рушится прямо на мою кровать. Он запрыгивает на меня верхом, отрезая любую возможность к бегству.

Я начинаю кричать в ту же секунду, когда незваный гость вопит: — С днем рождения, близняшка!

Выражение лица Гермеса мгновенно меняется, и он начинает орать в ответ.

Он машет руками, будто в конвульсиях, пока я брыкаюсь, требуя, чтобы он слез и отпустил меня. Он подчиняется. Я соскальзываю вправо, прочь с кровати, и падаю коленями на пол. Гермес прыгает влево и замирает: половина тела в одеялах, половина — на полу.

— Ты с ума сошла? — набрасывается он на меня. — Чего ты орешь? Это же я!

Прижимаю руку к груди — сердце скачет как ненормальное. Сегодняшний день я навсегда запомню как тот, когда едва не схватила инфаркт.

Я собираюсь ответить, но тут наше внимание привлекает другой шум.

Через мгновение в мою комнату врывается Тимос с пистолетом в руке, готовый открыть огонь. — Какого хрена тут происхо…

Гермес вытаращивает глаза и вскидывает руки вверх. — Это я! Это я! Опасности нет, Термос! Место!

Тимос не опускает пистолет, хотя черты его лица становятся менее напряженными. На нём только черные боксеры, и больше ничего. Он выскочил из своей комнаты почти голым, чтобы прийти сюда.

— Опусти оружие, Тимос, — напоминаю я ему.

Он впивается взглядом в мои глаза и, кажется, на мгновение теряется в своих мыслях, но затем делает, как я сказала. — Христос, да какого хрена вы вдвоем творите?

— Я пришел поздравить её с днем рождения! У нас сегодня день рождения, — объясняет Герм. — А эта сумасшедшая начала орать так, будто из неё кишки выпускают.

— Ты ворвался в комнату и прыгнул на меня, Гермес. Я даже не поняла, что это ты!

Тимос протягивает мне руку, и я её принимаю. Наши пальцы слишком долго медлят, переплетаясь, даже когда я уже стою на ногах, и голубые глаза моего брата прикованы именно к этому контакту. Я поспешно отпускаю руку.

— Гермес, на острове серийный убийца, который убивает девушек, похожих на твою сестру, и который, вероятно, хочет добраться до неё. Помнишь? Ты не можешь выкидывать такие фокусы.

— Оу, точно. Похоже, ты прав.

Тимос награждает его суровым взглядом.

— Ладно, ты прав и точка.

— Чудесно. — Он поворачивается ко мне, подходя ближе. — Всё в порядке? Я могу идти?

Киваю и избегаю его взгляда. В присутствии Гермеса трудно сохранять отстраненность. Боюсь, он прочитает по моему лицу всё, что я вытворяла со своим телохранителем. Хуже того — весь тот хаос чувств, что я испытываю.

— Увидимся чуть позже за завтраком, — прощается мой бодигард. Прежде чем исчезнуть, он показывает жестом, что приглядывает за Гермесом. — А ты постарайся успокоиться, ты вечно выглядишь так, будто обдолбался кокаином.

Гермес зажимает одну ноздрю и делает вид, что шмыгает носом. Тимос уходит, не добавив больше ничего, кроме невнятного ворчания.

Оставшись одни, брат хлопает в ладоши, будто ничего не случилось. Он широко разводит руки в ожидании, с огромной улыбкой на лице. Когда испуг окончательно проходит, я подхожу к нему, и мы обнимаемся. Настолько крепко, насколько это возможно.

— С днем рождения, Илай, — шепчу я, называя его первым именем — тем, что было у него до того, как нас усыновили Кронос и Рея.

— С днем рождения, Дейзи.

Мы стоим так несколько секунд, потом Гермес дергает меня за волосы, а я щипаю его за бок, заставляя отпрыгнуть. Он боится щекотки больше всего на свете.

— Быстро собирайся. Мы ждем тебя внизу за твоим подарком! — Он колеблется. — Ну, за нашими подарками.

На этот раз он выходит через главную дверь. Я замираю на мгновение, прежде чем пойти в ванную, чтобы привести себя в мало-мальски презентабельный вид. Принимаю прохладный душ, учитывая уже высокую температуру за окном, и едва подсушиваю волосы феном. Надеваю платье в цветочек, одно из моих любимых, и спешу на кухню вместе с Гермесом.

Моя семья уже там, в полном составе. Даже Тимос — он держится чуть в стороне, с видом человека, который чувствует себя не в своей тарелке.

Кронос и Рея первыми встречают нас, уже на ногах. Пока мать сжимает Гермеса в объятиях, отец ждет меня. Он улыбается мне — один из тех редких случаев, когда его улыбка кажется счастливой и совсем не пугающей. Он раскрывает объятия, как Герми мгновение назад, и я заставляю себя принять их.

— Χρόνια πολλά, κόρη μου (Chrónia pollá, kóri mou) — «С днем рождения, дочь моя».

— Ευχαριστώ, πατέρα (Efcharistó, patéra) — «Спасибо, отец».

Про себя я отсчитываю секунды нашего контакта, и когда дохожу до десяти, мы, к счастью, отстраняемся.

Объятия матери более утешительные и нежные. Она не такая, как Кронос, хотя, кажется, и не особо старается сдерживать безумие мужа. Она шепчет мне поздравления, тоже по-гречески, и я отвечаю ей на том же языке.

Первым из братьев вперед выступает Хайдес. Он отрывает меня от земли, не давая времени осознать маневр, и кружит в воздухе. Затем опускает, чтобы крепко прижать к себе, пряча мою голову у себя на груди. Целует меня в макушку — влажную и пахнущую шампунем.

— С днем рождения, Аффи.

Я бы никогда не хотела выпускать его из объятий, но нас вынуждает Афина. — А ну оставь мне мою сестру. — Она вырывает меня из хватки Хайдеса, встречая с бурным восторгом.

За моей спиной Хайдес обменивается рукопожатием с Гермом. — Поздравляю, придурок.

— Спасибо, моя Дива. Жду поздравительный пост в твоем блоге на Tumblr.

Хайдес рычит как зверь. — Да завязывайте вы уже с этой историей.

Кронос наблюдает за сценой; тень веселья искажает его вечно нахмуренные черты. — Ты сидишь в Tumblr, Хайдес? До сих пор? Это разве не прикол из 2012-го?

Хайдес фыркает. — Нет у меня блога на Tumblr. Это всё обычный бред Гермеса.

Тот заливается смехом, а Рея ерошит его копну золотистых кудрей.

Афина отстраняется, и я оказываюсь лицом к лицу с Аполлоном. Мой милый, молчаливый Аполлон. Такой робкий и спокойный, что не решается обнять меня первым даже в мой день рождения. Я обхватываю его за талию и прижимаюсь к нему; он отвечает без колебаний.

— С днем рождения, — шепчет он так, чтобы слышала только я. — Я тебя люблю.

— И я тебя, — отвечаю я и, прежде чем мы расходимся, ласково глажу его по лицу. Он на несколько мгновений прикрывает глаза, наслаждаясь физическим контактом.

Аполлон не из тех, кто просит ласки — он этого стесняется. Но он из тех, кто втайне надеется её получить и ценит её больше любого другого.

— А теперь к подаркам, давайте! — Гермес хлопает в ладоши, возбужденный как ребенок в рождественское утро. Он всегда был таким.

Кронос ухмыляется и запускает руку в карман своих элегантных темно-синих брюк. Достает ключи от машины с красным бантиком — неумелая попытка сделать подарочную упаковку. Он бросает их брату, который, как ни старается, не может поймать их на лету.

На помощь приходит Хайдес: он перехватывает их без усилий, издавая вздох. — Вот, держи.

Гермес делает вид, что всё в порядке, но его глаза расширены так, будто сейчас выскочат из орбит. — Это та самая Bugatti, которую я хотел? Та, что выпущена тиражом всего в сорок штук на весь мир?

Кронос кивает, довольный тем, что порадовал сына. — Bugatti Divo, верно.

Афина, прислонившись к парапету и скрестив руки на груди, тихонько смеется. — Bugatti Divo? Мы уверены, что это машина не для Хайдеса?

— Заткнись, а то скину вниз, — монотонно отвечает тот.

— Мне достаточно просто тронуть твои волосы, чтобы ты сдался и заныл как малявка.

— А мне достаточно легкого усилия, чтобы выбить тебе плечо.

— Рискни, я жду.

Хайдес идет к ней с притворно угрожающим видом, но его губы расплываются в улыбке, которая передается и Афине. Он отрывает её от земли — она заливается смехом, — и имитирует рестлерский захват.

Кронос наблюдает за ними, качая головой. От меня не скрывается тень улыбки, которую он пытается подавить. Отец обожает, когда мы ладим и дурачимся. Это создает у него иллюзию того, что мы — счастливая семья, несмотря на всё то ужасное, что он совершил и продолжает совершать.

— А теперь для Афродиты, — вмешивается Рея, которая одним жестом руки приказала Хайдесу поставить Афину на место. — Кронос?

Отец переводит на меня свои янтарные глаза и достает из другого кармана брюк бархатную коробочку. Ювелирка, само собой. Он протягивает её мне, и я бормочу слова благодарности.

Перед моими глазами предстает кольцо с синим камнем — прямоугольным, со скругленными углами, в серебряной оправе. Когда я надеваю его на средний палец левой руки, размер оказывается идеальным, будто кольцо ковали специально для меня. Оно прекрасно.

— Это бриллиант под названием «Голубая луна». Несколько лет назад его приобрел один миллиардер из Гонконга. На самом деле, он увел его у меня на аукционе в Женеве. Мне удалось забрать его обратно, чтобы подарить тебе, — рассказывает Кронос. Он смотрит на меня почти с нерешительностью, словно моё «да» значит больше всех миллионов, что он потратил.

— Двенадцать карат, — добавляет мать.

Я улыбаюсь обоим, разглядывая камень на пальце. — Он чудесный, спасибо. Правда.

Каждый год мой отец соревнуется сам с собой, пытаясь найти самое драгоценное украшение. Понятия не имею, сколько миллионов он потратил на кольца с редкими камнями всех мыслимых цветов. Они мне нравятся, они бесспорно красивы, но они не отражают мой вкус. Если бы он подарил мне кулон в форме звезды за пять долларов, я бы, наверное, оценила его выше. Но я не могу ему этого сказать, иначе он сочтет меня неблагодарной. Будто деньги, которые он на меня тратит — это лучшее доказательство любви.

— Мы знаем, что ты любишь астрономию и астрофизику. Когда я узнал, что камень называется «Голубая луна», я подумал, что он идеально тебе подойдет, — продолжает отец, удивляя меня. Это слишком милый жест даже для него.

Я пользуюсь моментом, чтобы парировать: — Было бы совсем идеально позволить мне изучать астрофизику в Йеле вместо психологии.

Он даже не воспринимает меня всерьез. Смеется и гладит меня по щеке. — Опять ты за свою чепуху, Афродита? Пора бы уже завязывать. В следующем году подарю тебе подзорную трубу, чтобы на звезды смотреть, может, тогда угомонишься.

У меня отвисает челюсть, хотя он этого не замечает. А вот Рея — да. Она выглядит расстроенной. Слегка качает головой, и по движению её губ я читаю: «Терпи его».

Я устала терпеть, мама.

Я оборачиваюсь, ища темные глаза моего телохранителя. У Тимоса такое выражение лица, будто он готов придушить моего отца голыми руками.

— А теперь наш! — Афина пританцовывает перед нами, предлагая отличное отвлечение. Сегодня она разговорчивее и в лучшем настроении, чем обычно.

В руках она держит две черные коробочки, очень простые и без каких-либо логотипов. Одну дает мне, другую — Гермесу.

Мой близнец вне себя от восторга, он почти подпрыгивает на месте от любопытства. — Можно открывать? Можно? Ладно, я всё равно открываю.

Он делает это первым, я — через мгновение. Это еще одно украшение, но явно куда дешевле того, что уже красуется у меня на пальце. Но как только я присматриваюсь и понимаю, что это, глаза застилают слезы, и одна из них, сорвавшись, катится по щеке. Я даже не пытаюсь её вытереть.

Кулон необычной формы. Он состоит из двух букв и двух цифр. A3H2.

Три «А» — как Афродита, Афина и Аполлон. И две «Н» — как Хайдес и Гермес.

В тот миг, когда я беру его в руки — он на простом черном шнурке, готовый к тому, чтобы его надели на шею, — наши братья достают еще три таких же. Они подарили по одному нам и сделали такие же для себя.

— Это лучший подарок в мире, — шепчет Гермес дрожащим голосом.

Я продолжаю касаться букв и цифр, не в силах выразить словами свои чувства. Знаю только одно: я ни за что на свете не сниму этот кулон.

Никогда.

Проходит несколько минут, в течение которых мы помогаем друг другу завязать шнурки, пока Кронос и Рея наблюдают за нами с сияющими глазами. Если бы не эта империя азарта и казино, они могли бы быть обычной парой. А мы — более счастливой семьей.

— Чья это была идея? — спрашиваю я, продолжая трогать буквы, свисающие у меня на груди.

Хайдес толкает локтем Аполлона, который делает вид, что ни при чем, и поясняет: — Хайдеса. Видишь, какой он сентиментальный? Грозился мне врезать, если я проболтаюсь.

Хайдес не успевает накинуться на Аполлона, потому что Гермес запрыгивает ему на руки, сдавливая так сильно, что тот начинает хватать ртом воздух. Аполлон пользуется моментом, чтобы улизнуть, не сдерживая довольного смешка. Я смотрю, как он на несколько секунд исчезает на кухне и возвращается с подносом в руках.

— Сюрпризы не закончились, — объявляет он.

Это два торта, небольших. Один для меня — в моем вкусе, и один для Гермеса. Мой — в форме звезды, покрытый желтой глазурью, а внутри бисквит с заварным кремом и каплями горького шоколада. Торт Гермеса — в виде яркой клубники с шоколадной начинкой.

Весь следующий час мы едим их, сидя на воздухе и сдвинув три столика. Сам Кронос приглашает Тимоса составить нам компанию, но тот сидит молча у меня за спиной с тарелкой и вилкой в руках. Кажется, он оценил кулинарные таланты Аполлона.

Пока мы убираем со стола, Кронос подходит ко мне и Гермесу. Мы уже знаем, что он скажет. — Всё будет готово к семи вечера. А мне пора. С днем рождения.

Мы с Гермом всегда устраиваем вечеринку. Мы здесь единственные, кому не плевать на этот праздник.

И мы всегда организуем её в Лабиринте Минотра.

Его переделывают так, чтобы там была открытая зона с музыкой и напитками, а остальная часть остается настоящим лабиринтом, где выход, однако, подсвечен огоньками среди живой изгороди — чтобы можно было уйти, не рискуя заблудиться. Мы приглашаем сотрудников острова, которые в этот единственный вечер не работают, и друзей, с которыми знакомы через связи отца.

Разумеется, в лучших традициях Лайвли, организуются игры. Каждый год за них по очереди отвечает один из именинников, и этим летом — моя очередь.

Когда родители уходят, Тимос, как обычно бесшумно, оказывается рядом со мной, и порыв ветра доносит до меня его свежий аромат.