Игра желаний: Преданность

— Зацикленность на проблеме не поможет её решить, — изрекает Эрос. Его пальцы точными движениями сворачивают длинную бумажку. Он смотрит на меня. — Погоди, ты же не коп, а? Не сдашь меня за это?

Я закатываю глаза. — Кури свою траву, Эол, и не парься.

Афродита же цепляется за первую фразу. — Зацикленность на проблеме как раз помогает её решить. Потому что это дает возможность обдумать выход.

Эрос на мгновение задумывается, вслепую шаря по полотенцу в поисках зажигалки.

— Ладно, перефразирую. Если ты будешь пялиться на проблему, она не исчезнет. Но если ты дашь себе шанс отвлечься, тебе станет легче. Что бы ты ни выбрала, проблема никуда не денется, так? Так почему бы не воспользоваться моментом?

Невеселый смешок срывается с розовых губ Афродиты.

Издалека доносится женский голос, который кажется мне почти знакомым. Обернувшись, я замечаю Афину: она идет по песку в бикини изумрудного цвета. Её длинные бледные ноги движутся так, будто она на подиуме, а каштановые волосы слегка колышутся на легком ветру.

Рядом с ней идет девушка чуть пониже, с белокурыми волосами, уложенными мягкими волнами, и в белом бикини. Когда Афина что-то шепчет ей на ухо, я мгновенно понимаю — это «трофей» сегодняшнего дня.

В нескольких метрах позади следуют Аполлон и Хайдес. Ни один из них не выглядит особо воодушевленным этой встречей.

Хайдес устраивается рядом с шезлонгом Афродиты. На нём панама, скрывающая черные волосы, а мускулистое тело выставлено напоказ в плавательных шортах.

— Эй, Терминатор, хочешь с нами сыграть? — восклицает Герм, усаживаясь на песок.

Он весь перепачкан в песке, а по телу в разных местах размазаны белые полосы солнцезащитного крема.

Я лишь рычу по-звериному, надеясь, что этого ответа ему хватит.

Гермес поджимает губы. — Окей, тогда в другой раз. Видимо, тебе нужно быть начеку, чтобы вломить какой-нибудь морской волне, если она слишком угрожающе приблизится к Афродите.

Я прищуриваюсь и подаюсь вперед так сильно, что мой подбородок почти касается затылка Афродиты.

Гермес вскидывает руки и беспорядочно машет ими.

— Всё, молчу, молчу, ладно, клянусь. Полегче, Рокки.

Я с большим трудом сдерживаю смех. Этот парень настолько же бесячий, насколько и забавный.

Эрос привлекает наше внимание; косяк свисает у него с губ. — Начинаем игру, живее!

Затем он машет кому-то, кто приближается к нашей группе.

Двое парней, видимо, друзья Эроса, быстро идут к нам с широкими улыбками. Первый — азиат, его волосы черны как смоль, глаза — узкие и темные. У другого смуглая кожа и бритая голова; его взгляд прикован к Афродите, пока он шагает по песку. Он игриво улыбается ей и не перестает этого делать, пока не усаживается рядом.

На что он, блядь, надеется?

Только. Не. Под. Моим. Присмотром.

Внезапно, пока все сосредоточены на выборе игры, я снова склоняюсь к Афродите. Подавляю желание убрать её волосы, чтобы открыть ухо, и снова предлагаю ей путь к отступлению: — Хочешь уйти?

— Почему ты спрашиваешь?

— Ты вся напряжена, тебе не по себе. Твой язык тела говорит об этом яснее ясного.

Она поправляет позу, стараясь расслабить мышцы и казаться безмятежной. — Я останусь еще ненадолго. В любом случае, в десять мне нужно быть в клубе на работе.

— Не думаю, что тебе стоит работать после того, что случилось прошлой ночью.

— Попробуй объяснить это Кроносу Лайвли, а потом расскажешь, насколько бесполезным был этот разговор.

Я барабаню пальцами по мягкой ткани шезлонга, и мои глаза не отпускают её взгляда, словно я стал жертвой заклятия, которому не в силах сопротивляться.

Все вокруг смеются над чем-то, что мы пропустили. Эрос размахивает рукой; теперь в его ладони бутылка пива сменила косяк, который он курил. — Мы можем начать с… Ой, Афина! — стонет он.

Та уже сидит верхом на блондинке, с которой пришла. Она сжимает лицо девушки ладонями и страстно целует её, будто нас всех не существует.

— Кто это? — шепотом спрашивает Афродита у Хайдеса.

— Геба. Работает в заведении Зевса.

Мой денежный мешок на ножках тут же ловит немой вопрос, застывший у меня на лице, и улыбается.

— Геба — это богиня, воплощающая юность, дочь Зевса и Геры. Одна из немногих детей, которых бог завел со своей законной женой. Как я говорила тебе раньше, у многих залов нет владельцев. Пока их не найдут, бразды правления переданы младшим божествам, всё равно связанным с ними. Как в случае с Гебой.

Афина и Геба всё еще сплетены в объятиях и шепчут что-то неразборчивое друг другу на ухо.

Гермес вскакивает и отряхивается от песка; всё его внимание приковано к черноволосому парню, который, кажется, отвечает ему взаимностью. На полпути к нему он замирает. Вытягивает шею, глядя куда-то вдаль, и лицо его мрачнеет, предвещая катастрофу.

— О нет. А этим-то что нужно?

Его нервный тон — решающий сигнал.

Я мгновенно оборачиваюсь, уже готовый выхватить пистолет из кобуры. Три девушки, близнецы, идут рука об руку. Они одеты одинаково: красные атласные туники до щиколоток, из-под которых виднеются босые ноги. Они перешептываются и громко, неприятно смеются, будто насмехаясь над нами.

— А это еще кто? — допытываюсь я.

— Это Мойры, — отвечает мне Аполлон.

Простите, что?

А, ну да, должно быть, очередная клоунада этого места. Грандиозно.

Мне только не хватает, чтобы сейчас выскочил трехглавый пес и баба со змеями вместо волос.

Атмосфера мгновенно накалилась. Похоже, здесь никто не в восторге от этих тройняшек.

— Мойры? — повторяю я, ожидая пояснений от моего личного справочника по греческой культуре.

— В мифологии это пряхи человеческой судьбы, — начинает Афродита.

— Первая слева, блондинка, — это Клото. Её греческое имя означает «я пряду». Она та, кто начинает прясть нить, а значит, определяет рождение человека, — продолжает Аполлон, не сводя с них глаз.

Хайдес вклинивается: — Та, что в центре, шатенка — Лахесис. Согласно мифу, она отмеряла нить, метафорически выражаясь; её задачей было определять жребий в жизни человека. Короткую или длинную жизнь, счастливую или несчастную, славную или унизительную…

Меня пробирает дрожь, когда я встречаюсь с ледяным взглядом последней, что справа.

— Атропос, — заканчивает Афродита. — Её мифологическому прообразу полагалось обрезать и перерубать нить, которую Клото начала прясть, а Лахесис продолжала тянуть. Неумолимая и неподкупная карательница. Та, кто определяла смерть человека.

Она поворачивается ко мне и жестом просит наклониться, чтобы доверить что-то шепотом.

— Кронос годами их искал. Он убежден, что они ясновидящие, способные видеть то, что скрыто от нас. В особенности он всерьез верит, что Атропос может предсказывать смерть людей. Самая большая проблема во всей этой истории в том, что она действительно ни разу не ошиблась. Эти трое вечно бродят по острову, особенно по ночам. Клиенты платят огромные деньги в надежде получить какое-нибудь предсказание. Будто они оракулы. Но чаще всего Мойры просто издеваются над ними, и всё, что их интересует, — это опустошить карманы какого-нибудь простофили. — В её голосе слышна отчетливая неприязнь. — Кронос на особом счету держит эту троицу, поэтому даже выделил им жилье в частной зоне Олимпа.

— Добрый вечер, — приветствуют они хором.

— А вам чего надо? — набрасывается на них Гермес.

Афина вмешивается, хватая его за запястье. Она тянет его вниз, рядом с собой на полотенце. Геба отодвигается, чтобы освободить место, явно чувствуя себя не в своей тарелке.

— Те, кто их не ненавидит, — боятся. Потому что даже те, кто не верит в их силы, убеждены: их предсказания смерти сбываются потому, что они сами убивают людей, которым их делают, — продолжает Афродита шепотом, который, кажется, слышу только я.

Только сейчас, когда они подошли достаточно близко, я замечаю деталь, которую упустил. От указательного пальца Клото тянется голубая нить, она тянется и обвивается вокруг запястья Лахесис, а заканчивается у Атропос, которая с сомнением вертит её в руках.

— Смерть придет, — шепчет последняя.

— Да заприте уже этих чокнутых су… — шипит Гермес.

Атропос впивается глазами в Афродиту. От этого ледяного и злобного взгляда у меня, вопреки всему, волосы на руках встают дыбом.

— Смерть придет, — повторяет девушка, — но от руки одного из тех людей, кого ты любишь больше всего на свете.

Резким жестом она перерезает голубую нить, вынося приговор жизни Афродиты.

Глава 7. СОЛНЦЕ…

Яблоко — это священный плод Афродиты по преимуществу, поскольку оно отсылает к золотому яблоку, положившему начало Троянской войне. Однако таковым является и гранат — символ, помимо прочего, женского плодородия: согласно мифу, именно богиня первой посадила его на Кипре.

Афродита

Когда я спускаюсь в кухню, уже в бикини и пляжном платье, моим глазам предстает довольно забавная сцена.

Все мои братья собрались вокруг кухонного острова и переговариваются вполголоса, будто делятся государственными тайнами. Стоит мне войти, как они замолкают.

Тимос же прислонился к перилам на балконе с яблоком в руке. В тот самый миг, когда его зубы вонзаются в мякоть плода, наши взгляды встречаются.

Он кивает мне, и я понимаю, что это его «доброе утро».

— Что происходит? — допытываюсь я.

— Обсуждаем предсказание Мойр, — отвечает Гермес. — Помнишь же? Они сказали, что ты умр…

Тимос подходит бесшумно. Он появляется у меня за спиной и кладет свою большую теплую ладонь мне на плечо, заставляя обернуться. Он мягко подталкивает меня к стеклянной двери, и через мгновение я оказываюсь на свежем воздухе.

Здесь уже готов мой завтрак. Он отодвигает стул, приглашая присесть.

— Ты что творишь? — спрашиваю я его.

— Тебе нравится завтракать здесь, на улице, в одиночестве, с капучино, тостами и книгой в руках, — перечисляет он, будто я сама не знаю своих привычек. — Самая необременительная часть моей работы с тобой — это стоять здесь утром и смотреть, как ты читаешь, пока закрытые двери отсекают голоса твоих чокнутых братьев. Так что, пожалуйста, давай не будем нарушать традицию. Садись и игнорируй их болтовню.

Афина слышит это и вскакивает. — Кем ты себя возомнил? Мы пытаемся найти способ помочь нашей сестре, потому что, в отличие от тебя, который защищает её только ради денег Кроноса, мы её любим!

Тимос и бровью не ведет. Он остается стоять, скрестив руки на груди. — Я её как раз и защищаю. От всей той паранойи, которую вы можете вбить ей в голову. Если вы верите в предсказания трех девиц в занавесках с шерстяной ниткой в руках… то вы еще более сдвинутые, чем они.

— Он прав, Афина, — вмешивается Хайдес.

Она издает презрительный смешок и больше ничего не добавляет.

Когда я устраиваюсь на стуле, Тимос пододвигает его вперед, помогая мне, и я бормочу слова благодарности. Без каких-либо указаний он подходит к стопке из пяти книг на другом столике и достает ту, которую я читала в последние дни. Не думала, что он запомнил.

Он кладет её передо мной и садится рядом со своим надкушенным яблоком.

Теперь братья смотрят на меня, я смотрю на Тимоса, а Тимос сверлит взглядом яблоко, которое вертит в руке.

— Полагаю, мне не стоит спрашивать и о вашей страсти к яблокам.

Я улыбаюсь и открываю книгу, взяв чашку капучино. Мало-помалу, пока бегут минуты и мелькают абзацы, я замечаю, как братья заканчивают завтрак и исчезают, не проронив больше ни звука.

Гермес — единственный, кто медлит; он стоит, уперев руки в бока, в распахнутом халате, выставляющем напоказ его наготу, и хмурится. — Ну, похоже, и мне пора идти, так что наши пути…

— Пока, — равнодушно обрывает его Тимос, не сводя с меня глаз. Он держит огрызок яблока за плодоножку указательным и большим пальцами, медленно вращая его подушечками.

Я мгновенно забыла всё, что только что прочла. Делаю вид, что ничего не произошло, и закрываю книгу.

Гермес что-то ворчит под нос и скрывается в доме, а Тимос продолжает вертеть яблоко. Сегодня он кажется более склонным к диалогу, чем обычно.

— А оно вкусное, кстати. Не приторное, как это обычно бывает с красными яблоками.

Я откусываю большой кусок тоста и, проглотив его, поправляю: — Это потому, что оно не красное.

Тимос смотрит на меня так, будто я только что заявила ему, что Земля плоская. Он указывает на кожицу, оставшуюся на мякоти возле черенка.

— По мне, так оно красное.

Я встаю и жестом прошу его подождать. Зайдя в кухню, я присматриваюсь к корзине с фруктами на острове. Беру яблоко того же сорта, что ел Тимос, и возвращаюсь к нему, останавливаясь у него за спиной.

Я четко чувствую момент, когда его тело замечает моё присутствие и напрягается.

— А ведь я шла совершенно бесшумно, — защищаюсь я, пораженная тем, насколько его чувства обострены ко всем стимулам вокруг.

— Когда ты военный, ты учишься замечать малейшее движение воздуха, — бормочет он. — И в любом случае, я почувствовал твой парфюм. Кокос и ваниль.

Я застываю с открытым ртом, радуясь, что он меня не видит, потому что почти уверена: я покраснела. Прогоняю смущение, наклоняюсь над ним и подношу яблоко к его лицу.

— Это сорт Канзи, он типичен для одного итальянского региона под названием Альто-Адидже. Если заметишь, оно не совсем красное. На нём желтоватые и зеленоватые полоски, несмотря на то что красный цвет кожицы преобладает. У Канзи высокое содержание кислоты и сравнительно низкая сладость, теперь понятно, почему такому, как ты, оно понравилось.

Тимос перехватывает яблоко, накрывая мою руку своей с такой непринужденностью, что моё сердце пропускает удар. Он подносит плод к носу и делает глубокий вдох, прежде чем отвести его на несколько сантиметров.

— Но оно очень ароматное, я не ошибся?

Мне приходится подождать пару секунд, чтобы убедиться, что голос не задрожит. — Верно. Мякоть у них плотная и хрустящая, и помимо аромата, они очень сочные.

Тимос снова подтягивает наши руки с яблоком к своему лицу, пока не подносит его к губам. Не отпуская моей руки, он вгрызается в самую середину. Он поворачивается в профиль — ровно настолько, чтобы смотреть мне прямо в глаза, пока тщательно пережевывает кусок.

Его кадык дергается.

— Определенно хрустящее и плотное… — Он вытирает левый уголок рта, подбирая выступивший сок, и быстро его слизывает. — И сочное.

Его карие глаза светятся весельем, хотя лицо не выдает никаких эмоций, кроме привычной серьезности.

Крик чайки, пролетающей над нами, возвращает меня в реальность. Тимос убирает руку, оставляя яблоко мне.

— Ладно, — говорю я наконец, всё еще в замешательстве от того, что только что произошло.

— Планы на сегодня? — спрашивает он. Снимает солнцезащитные очки, висевшие на воротнике черной футболки, и надевает их.

— Проведу пару часов на пляже, — сообщаю я. Допиваю остатки капучино и собираю все книги, включая ту, что пыталась читать несколько минут назад. — Мне нужно развеяться: отдохнуть, позагорать и поплавать.

Тимос со слишком явным интересом смотрит на книги у меня в руках.

Я начинаю пятиться, и он следит за каждым моим движением, а складка у него на лбу становится всё глубже.

— В общем, увидимся позже. Можешь провести время в тренажерном зале или окунуться в бассейн. Он там, сзади…

Тимос кривится и встает. — Я не хочу в тренажерный зал. И не хочу в бассейн.

— Тогда ты мог бы…

— Я хочу быть с тобой, Афродита. Я должен.

Это может стать большой проблемой. Нет, это станет огромной проблемой. Которую я смогу обойти, если буду идти быстро и попробую его стряхнуть с хвоста.

Он идет за мной. Стоит мне сделать несколько шагов по боковой лестнице, ведущей к тропинке перед пляжем, как Тимос уже тут как тут, следует за мной как верный песик.

— Афродита, надеюсь, ты не пытаешься меня срезать или как-то сбежать. Сама понимаешь: глупо даже думать, что у тебя получится.

Я передразниваю его про себя.

— Тебе нельзя со мной на пляж. Уходи, Тимос.

— Я тебе не друг, которого можно прогнать, когда захочется побыть одной. Я твой телохранитель, и я не могу оставить тебя одну. — Он вытягивает руку, чтобы отвести ветку дерева, свисающую прямо ко мне. — И смотри под ноги, ради всего святого.

Сегодня он бесит меня еще сильнее, чем обычно. У меня есть свой ритуал, когда я решаю провести утро на пляже в одиночестве. И он не должен при этом присутствовать.

Я тяну время, устраиваясь на одном из белых шезлонгов у самой кромки воды. Кладу книги и под пристальным взглядом Тимоса стягиваю через голову сарафан, надетый поверх бикини. Аккуратно складываю его и кладу на соседний шезлонг. Он садится прямо туда, стараясь не помять моё платье.

— Тимос, я серьезно, тебе нужно оставить меня одну.

— Я тоже был серьезен, когда ответил, что не сделаю этого.

Ладно. Придется сказать ему прямо.

— Я купаюсь без купальника.

Он напрягается. — Ты никогда не посмеешь сделать этого при мне.

Я наклоняю голову набок и одаряю его ангельской улыбкой — самой лучшей, на которую способна. — Раз уж ты здесь, я могу оставить хотя бы трусики. Так что, если ты не уйдешь, боюсь, тебе придется лицезреть мою грудь.

Его губы слегка приоткрываются, выдавая изумление.

Медленно он поднимает руку и снимает солнцезащитные очки, чтобы посмотреть мне в глаза. — Афродита, это не смешно.

Чтобы раззадорить его, я подношу руки к завязкам верхней части бикини, завязанным бантиком на шее. — Глаза на меня, Тимос, — поддразниваю я его его же любимой фразой.

— Афродита, — одергивает он меня сурово.

— Не похоже, чтобы ты был против, ты ведь продолжаешь смотреть…

Должно быть, я вогнала его в полнейший ступор, потому что его взгляд падает на моё тело и на несколько мгновений задерживается на моей всё еще прикрытой груди.

— А теперь ты посмотрел мне на грудь. Я видела это, Тимос.

Он издает какой-то звериный звук и, отвернувшись в сторону моря, что-то бормочет. Могу представить, какую бесконечную серию проклятий он сейчас шипит сквозь зубы.

— Будь проклят тот день, когда я согласился на эту работу. Ты доведешь меня до нервного срыва.

Внезапно в голове вспыхивает идея. И то, что она абсолютно невыполнима, заставляет меня желать этой попытки еще сильнее.

— Хочешь остаться здесь?

— Я остаюсь здесь. Точка.

— Хочешь, чтобы я не раздевалась?

Услышав вопрос, его глаза стреляют в мои. — Да.

— Тогда давай сыграем в игру, и на этот раз я не буду снимать купальник для заплыва, — предлагаю я.

— И речи быть не может. Я ни в какие игры не играю.

Я театрально вздыхаю и хватаюсь за завязку лифа. — Ну ладно, тогда…

— Хорошо, стой, стой! — кричит он. Он запускает руки в волосы, шумно выдыхая. — Боже, Афродита, почему ты так осложняешь мне жизнь?

Я сдерживаю улыбку и сажусь на шезлонге, скрестив ноги и подавшись к нему.

Тимос ждет, что я скажу, и я тщательно подбираю слова.

— Игра проще простого, не переживай. Тебе нужно всего лишь ответить на один личный вопрос.

По сравнению с теми испытаниями, что устраиваем мы с братьями, моё предложение Тимосу — сущая ерунда. Тем не менее он деревенеет, будто я сказала худшее, что он мог услышать в жизни.

Он сжимает челюсти. — Что еще за личный вопрос?

Я знаю его едва ли неделю, но с первого же вечера нашего знакомства я задаюсь вопросами о нём. Это сильнее меня — желание узнавать людей и всю ту историю, которую они за собой тянут.

Я протягиваю руку, указывая указательным пальцем на его лицо. — Что означает этот «Икс», татуированный у тебя на скуле?

Его брови сдвигаются. Глаза следят за моим пальцем, затем скользят по моей руке и возвращаются к лицу, замирая на нём. Он мог бы проделать то же самое своей рукой, но меня всё равно больше пронимает его взгляд.

— Какая тебе разница, Афродита? Мы не обязаны знакомиться и становиться друзьями.

Я и не ждала вежливого ответа. — Мне есть разница. Я хочу знать. Это проблема?

— Да.

— Значит, ты не хочешь мне говорить.

— Проницательно.

— В игре правила ясные. Ты не отвечаешь… — Я оставляю фразу незаконченной и снова кладу руки на завязки купальника.

Тимос не сводит глаз с моего лица, и я замечаю, как его пальцы впились в края шезлонга, а кадык судорожно дернулся.

Его губы приоткрываются, но требуется несколько секунд, прежде чем он обретает голос. — Это нечестная игра. Потому что я в ней ничего не выигрываю.

Я замираю с поднятой рукой, зажав завязку между большим и указательным пальцами, готовая потянуть. Возможно, он в чем-то и прав, но Лайвли плевать на то, выиграет ли что-то противник. — И что же ты предлагаешь?

Тимос копирует мою позу и подается вперед. Теперь наши лица в нескольких сантиметрах друг от друга, вот только дерзость в его взгляде заставляет меня насторожиться. — Ты ведь хочешь, чтобы я оставался одетым, Афродита?

Его горячее дыхание касается моих губ.

Я несколько раз моргаю. — Очевидно.

— Тогда, если раздеваешься ты, это сделаю и я. Что скажешь?

Я сохраняю бесстрастное выражение лица, хотя в голове мысли вихрем проносятся, не давая зацепиться ни за одну. — А как же твои опасения насчет моего отца?

Тимос придвигается еще ближе, если это вообще возможно. В его облике нет ни капли нежности или доброты. Но за его гневом кроется нечто более глубокое. И часть меня надеется, что это та же эмоция, которую чувствую я.

Возбуждение.

Каждое нервное окончание в моем теле вспыхивает, а адреналин готов подтолкнуть меня к тому, чтобы коснуться мужчины передо мной.

— Твой отец сказал, что я не должен к тебе прикасаться, — напоминает он. — Если мы хотим играть по правилам Лайвли, то здесь есть несколько лазеек. Например, «смотреть» не входит в понятие «трогать». Я мог бы смотреть, как ты раздеваешься, и смотреть на твою грудь безо всяких последствий. И, следовательно, я мог бы раздеться тоже. Или я ошибаюсь?

Лазейка, мягко говоря, притянутая за уши.

— Тебе не кажется это непрофессиональным, Тимос? — шепчу я.

Он слизывает с нижней губы невидимую каплю. — Да, но с самого моего приезда ты не перестаешь провоцировать меня и испытывать моё терпение. Посмотрим, как далеко ты зайдешь, Афродита. Возможно, тебе послужит уроком понимание того, что если ты перейдешь черту, я смогу зайти еще дальше.

— Ладно.

Я подношу руки к завязкам голубого купальника и распускаю узел. Медленно я отпускаю их, и лиф-треугольник падает вперед, обнажая меня перед моим телохранителем.

Тимос никак не реагирует. Как бы пристально я ни изучала его, он не выдает ни единой эмоции.

Его взгляд прикован к моему лицу, он непоколебим. Однако я знаю, что разозлила его. Ему даже не нужно этого показывать.

— Не смотришь? — подначиваю я. — Да брось, Тимос, это просто женское тело, как и все остальные. Полагаю, ты их уже немало повидал. Или я ошибаюсь?

Он выгибает бровь.

Я провожу ладонями по животу, и от этого движения его взгляд почти соскальзывает вниз. Я продолжаю играть пальцами, и руки начинают дрожать. Не от страха, что он опустит глаза и увидит меня наполовину обнажённой, а потому что в глубине души я надеюсь: он это сделает, и ему понравится.

— Ты совсем не в себе, Афродита, — шипит он.

— Раздевайся, — приказываю я. — Правила игры нельзя нарушать.

Тимос хватается за футболку и отстраняется лишь для того, чтобы сорвать её с себя резким жестом. Он швыряет её за спину, будто это нечто омерзительное, от чего нужно избавиться как можно скорее.

Я позволяю себе долгий взгляд на его чётко очерченные мышцы груди, на смуглую и кажущуюся шелковистой кожу.

Меня снова пробирает дрожь — так хочется к ней прикоснуться.

Какая жалость, что у такого красивого мужчины такой угрюмый и несносный характер. И ещё большая жалость, что мне достался самый серьёзный и преданный делу телохранитель из всех возможных.

— Знай одно, Афродита, — прерывает он мои мысли, положив руки на ремень брюк. — Отныне каждый раз, когда ты попытаешься усложнить мне жизнь, я буду платить тебе той же монетой. Ясно? Это значит, что если ты будешь выкидывать свои фокусы — вроде того вранья, что пошла купаться в шторм…

Я хмурюсь с притворно-сомневающимся видом. — И что ты сделаешь? Отшлёпаешь меня?

Он шумно выдыхает, и я едва не смеюсь ему в лицо. — Нет. Я закину тебя на плечо и правда швырну в воду. Что бы ты ни делала. Швырну прямо в самом дорогом твоём платье или с книгой в руках.

— Только попробуй испортить мне книгу, и я испорчу тебе лицо, — выпаливаю я в ответ.

Тимос выдавливает ядовитую усмешку, в которой нет ни капли радости, и собирается расстегнуть брюки.

Я резко вскакиваю. Он отворачивается, чтобы не смотреть на моё тело. — Что ты теперь творишь? — рычит он.

— Мне не интересно видеть тебя голым. И плевать, почтишь ты правила игры или нет. Если бы ты не хотел, чтобы я раздевалась, ты бы выдумал какую-нибудь ложь, чтобы объяснить свою татуировку. Так что я уже выиграла, Тимос, и мне этого достаточно.

Его глаза снова впиваются в мои. На этот раз он в ярости. Я не даю ему возможности открыть рот и попытаться оправдаться.

Я распускаю узел лифа на спине и окончательно снимаю верхнюю часть купальника.

И швыряю её в него.

Инстинктивно Тимос ловит её и прижимает к своей голой груди, застыв с открытым ртом.

— Я пошла плавать, — предупреждаю я, прежде чем направиться к кромке воды, кожей чувствуя его безраздельное внимание.

Глава 8…И ДОЖДЬ

В свиту богини Афродиты входили Оры — богини времён года и законности, среди которых была Эвномия, божество благозакония. Также в её свите числились Геба — богиня юности и виночерпий Олимпа, и Гармония — дочь богини.

Афродита

Прошло два дня с той нашей игры на пляже, и отношения между мной и Тимосом натянуты как никогда.

В первую же ночь нашего знакомства я сиганула с балкона, и всё же тогда он не казался таким злым на меня, как сейчас, после выходки с купальником.

Каждое утро я нахожу его за столиком на террасе с неизменным яблоком Канзи в руке и в той же чёрной одежде. Он кивает мне в знак приветствия, я отвечаю коротким «доброе утро» и сажусь напротив.

Обычно я даю ему время, помешивая свой капучино, и когда понимаю, что говорить он не намерен, открываю книгу. Из стопки в пять книг, что я запланировала, четыре уже прочитаны.

Он сопровождает меня повсюду. Вечером мы едем в клуб, и он присутствует на моих играх, ни разу не взглянув на меня — как и обещал в первый раз. Единственные моменты, когда я остаюсь одна — это время в моей спальне.

С Эросом он общается больше, чем со мной. Хотя вряд ли фразы типа: «Эол, тебе помочь залезть на барный стул?» — это предел мечтаний в плане светской беседы.

Мне трудно понять, что между нами: неловкость из-за моего поступка или из-за того, что я сказала ему потом, перед самым прыжком в море. А может, никакой неловкости нет, и Тимос просто-напросто достиг предела своего терпения.

Я-то считала себя более приятным человеком, но, судя по всему, это не так.

На часах восемь вечера, когда мы с братьями входим в столовую, чтобы поужинать с родителями.

Я оглядываюсь на Тимоса. Каждый раз, когда мы заходим в этот зал на обед или ужин, он реагирует одинаково: задирает голову и рассматривает потолок, сплошь расписанный фресками с историей сотворения мира согласно греческим мифам.

Не пойму, то ли ему очень нравится, то ли это какой-то… благоговейный трепет.

Гермес входит первым, но тут же замирает, так что я чуть не врезаюсь в него. — Ну что, на этой неделе у нас «ужин с убийством»? — В его голосе слышна ирония с примесью брезгливости, но он не шутит.

В нескольких метрах от стола на полу лежит труп. Ну, по крайней мере, я так решаю по чёрному полотну, которым накрывают тела. Судя по очертаниям, под ним действительно человек.

— Пятница, блондинка, голубые глаза, спорим… — предполагает Афина.

— Без лица, — подтверждает отец.

Он сидит во главе стола, а Рея напротив него потягивает вино из бокала, изучая распростёртое на полу тело так, будто в этом нет ничего особенного.

— Кто это? — спрашивает Аполлон.

— Роксана, — продолжает Кронос.

— Значит, имена жертв теперь складываются в первые четыре буквы имени «Афродита», — заключает мать.

Мы медленно рассаживаемся. Отец решил выделить место за столом и для Тимоса — он всегда сидит слева от меня.

Официанты подают первое блюдо, и несколько минут никто не произносит ни слова.

Кронос имитирует полное безразличие, словно трупа в паре шагов от нас не существует. Он даже не притронулся к приборам, чтобы начать есть. — Мои люди ведут расследование, чтобы найти киллера, — говорит он наконец. — Мы решим проблему до того, как они доберутся до Афродиты.

— Вы решите проблему до того, как убьют ещё одного ни в чём не повинного человека, — поправляю я.

Не могу сказать, что я дружила с каждым сотрудником в «Саду наслаждений», но я и не бессердечный монстр, которому плевать на остальных.

У меня работает как минимум тридцать человек, парней и девушек, но Роксану я помню хорошо. Она была влюблена в Эроса и, в отличие от того, как развязно она вела себя на танцполе, рядом с ним становилась ужасно робкой и теряла остатки уверенности в себе.

— Приоритет — это ты, — без тени эмпатии отрезает отец, берясь за вилку. — Верно, Тимос?

Тот не колеблется: — Да, сэр.

— Были какие-то проблемы за эти первые дни работы? — продолжает Кронос.

Тимос бросает на меня быстрый взгляд. Мы оба думаем о том, как я сиганула с балкона. О шутке с купанием в море. И, возможно, о той сцене на пляже два дня назад.

— Один парень в клубе пытался её потрогать. Я сломал ему запястье.

Все мои братья одновременно поворачиваются к моему телохранителю. Аполлон замирает с вилкой в воздухе, и спагетти, намотанные на зубцы, соскальзывают обратно в тарелку.

Кронос разражается громовым хохотом и хлопает в ладоши. — Вот это я люблю слышать, отличная работа. Никто не смеет прикасаться к моему нежному цветку. — Он подмигивает мне. — Если только это не одобрено мной лично.

Тимос кивает, будто ему отвесили комплимент.

— Кстати об этом… — вмешивается Рея. — Пора начать обсуждать бал.

О нет. Бал.

Одна вещь, от которой Кронос и Рея Лайвли просто фанатеют — это организация балов здесь, на острове. Приглашённые — почти всегда исключительно богатые семьи со всей Греции и из любых уголков мира, где у них есть связи.

Самых важных балов четыре: Зимний, Весенний, Летний и Осенний.

Немного банально, да?

Это также единственные случаи, когда мой отец предлагает четыре игры для развлечения. Каждый год они разные. На прошлом Весеннем балу, пару месяцев назад, двое мужчин и женщина едва не погибли.

Они проходят в огромном бальном зале в самой дальней части острова, соединённой с виллой. Буфет, шампанское и элитные вина, роскошные наряды и оркестр — это лишь малая часть того, что там можно увидеть.

— Что за бал? — шепчет Тимос мне на ухо.

Я и не заметила, что он так близко придвинулся.

— Летний бал, — отвечаю тихо. — Мы организуем их несколько. Самые важные — сезонные.

— В этом году мы не будем проводить его в июне из-за убийств, которые пытаемся раскрыть, — берет слово Кронос. Он вытирает рот салфеткой и делает глоток красного вина. — Я назначил дату на 15 августа, в целях предосторожности. Хотя надеюсь остановить киллера гораздо раньше. Что касается правил…

Каждая клеточка моего тела замирает в ожидании очередной порции безумных правил моего отца. Он никогда не разочаровывает, и мой мозг начинает подбрасывать бесконечный список вариантов, один хуже другого.

— У каждого должен быть сопровождающий или сопровождающая, — сообщает он нам. — Можете сами выбирать, кого привести, при условии, что вы не придете в одиночку. Не думаю, что это такая уж сложная просьба, верно, παιδιά μου (пайдья́ му)? — [ «дети мои»].

— Можно мне привести двоих? — спрашивает Гермес с набитым ртом.

Кронос закатывает глаза. — Приводи кого хочешь, Эрми́, главное, не создавай проблем, как ты обычно это делаешь. То, что я вообще позволяю тебе участвовать в этом балу — уже большая удача.

Традиция такова, что Гермес каждый раз напивается и влипает в историю. Два года назад он поджёг скатерти на накрытых столах; на последнем Весеннем балу его застукали на террасе, когда он трахался с замужней дамой. Муж это не оценил, как и наши родители.

Я сижу, опустив глаза и глядя в тарелку, чувствуя на себе взгляд отца. — Вы все вольны выбирать, кроме… Афродиты.

Я никогда не ошибаюсь в своих худших предчувствиях.

— Почему все могут выбирать, а я нет, πατέρα (пате́ра)? — [ «отец»].

— Потому что ты ни разу не доказала мне, что умеешь выбирать тех, кто рядом с тобой. Парни, с которыми ты встречалась последние годы — и которых ты, к счастью, так и не посмела мне представить, — были худшим отребьем, которое только можно найти, — говорит он без тени жалости. — Я не хочу видеть тебя на балу с очередным идиотом, который с тобой только потому, что ты красивая и богатая.

Я вскидываю голову, и во мне вскипает гнев такой силы, что в первые мгновения я не могу даже слова вымолвить.

— Парни, которые со мной встречались, были со мной не только из-за внешности и денег! — выпаливаю я.

Кронос машет рукой в воздухе, будто отмахивается от жужжащей мухи. Вот каков вес моих слов, моего мнения и моих чувств для него.

— Парень, которого я выбрал для тебя, — идеальная партия. Из богатой семьи, воспитанный и красивый. Поверь, когда ты его узнаешь, сама будешь счастлива.

— Я не хочу ничего узнав…

— Я думаю, вы могли бы даже пожениться. Было бы здорово принять его в семью. Его родители — судьи Верховного суда США. Они не раз помогали мне с делами, которые были… скажем так, непростыми.

Я сжимаю руки в кулаки под столом до тех пор, пока не чувствую, как ногти впиваются в кожу, причиняя боль.

Затем что-то касается меня — я чувствую легкое прикосновение пальца. Молчаливая просьба разжать руки и не мучить себя. Это не мой близнец, это мой телохранитель.

— Афродита, — тихо шепчет он, замечая, что я не хочу его слушать.

— Знаешь, что я скажу? Почему бы нам не решить дело сразу и не познакомиться сейчас? Его семья сегодня будет на острове, они собираются заглянуть в наши заведения, — продолжает Кронос.

Если еще минуту назад я думала, что ситуация — дерьмо, то теперь всё стало еще хуже.

— Гефест, прошу, заходи! — кричит он в сторону ближайшей двери.

Гефест? Как бог, который в мифологии был мужем Афродиты?

— Ты издеваешься? — вскрикиваю я.

Кронос ухмыляется, пока дверь открывается. — Это прозвище, которое я ему дал, ты же знаешь мои привычки. Когда он официально станет частью семьи, мы сменим ему имя и в документах. Как это было с вами.

В дверях появляется высокий парень с угольно-черными волосами и миндалевидными глазами. У него настолько бледная кожа, что, встреть я его на улице, я бы приложила два пальца к его запястью, чтобы проверить, жив ли он. Его фигура — стройная и худощавая, подчеркнутая элегантным костюмом темно-красного цвета. Белая рубашка расстегнута почти до середины живота. Он, без сомнения, красавец. Но это не то, чего я хочу.

Когда его взгляд останавливается на мне, губы расплываются в вежливой улыбке.

— Добрый вечер всем, рад знакомству.

Кронос идет ему навстречу и жмет руку. Редко я видела его таким воодушевленным. — Моя дочь как раз говорила, что сгорает от нетерпения пойти с тобой на Летний бал. Вы же будете, ты и твои родители?

Гефест кивает. — Конечно, если наше присутствие желательно, мы ни в коем случае не пропустим такое событие. — Он продолжает смотреть на меня. — Тем более если мне позволено быть рядом с такой женщиной, как ваша дочь.

Тимос бормочет что-то невнятное, но я почти уверена, что это было грубое ругательство.

Гефест и мой отец начинают переговариваться, стоя во главе стола и понизив голос так, чтобы мы не могли разобрать ни слова. Мое тело двигается на автомате — я не в силах вынести в этом зале ни секунды больше.

— Афродита… — зовет меня мать. Она хорошо меня знает.

— Нет! — выкрикиваю я во весь голос. Теперь на меня смотрят все. — Я не хочу знакомиться с Гефестом. Не хочу идти с ним на бал. Я вообще не хочу идти на этот бал, честно говоря. Мне плевать на ваши планы.

— Если она не хочет, я заберу его себе. С превеликим удовольствием, — вклинивается Гермес, подняв руку.

Новичок отступает на шаг с типичным смущением человека, оказавшегося в центре семейной драмы.

Отец же прищуривает янтарные глаза и упирается руками в стол, пригвождая меня к месту взглядом.

— Афродита, я пытаюсь построить для тебя будущее, которое ты сама не в состоянии обеспечить. Хороший муж, хорошая семья. Тебе стоило бы на колени встать и благодарить меня, а не разговаривать со мной в таком тоне.

— А если я не хочу замуж? Если семья — не моя цель на ближайшее будущее? — наступаю я.

Я резко вскакиваю, так что стул скрежещет по полу. Гермес пытается схватить меня за запястье, чтобы усадить обратно, но я отмахиваюсь.

— И какие же у тебя цели, Афродита? Ну же, просвети нас! — Насмешливый тон Кроноса заставляет мой желудок сжаться.

— Карьера, — парирую я, но слова выходят не такими решительными, как мгновение назад. — Я хочу сначала учиться и работать. Хочу достичь важных целей, сама, благодаря своим усилиям.

— Чушь, — отмахивается Кронос. — Зачем тебе так тратить время? Ты же знаешь, что любого успеха в работе ты добьешься только благодаря внешности. Ты куколка, Афродита. Никто и не взглянет на твой диплом Йеля с отличием. Всем плевать на твои мозги. — Он разводит руки, и его губы растягиваются в улыбке — настолько же сияющей, насколько пугающей. — Но здесь ты — божество. Ты двигаешься, и люди сходят по тебе с ума. Ты хорошо делаешь свою работу, и тебя никто не тронет. Вот твоя судьба. Замужество и дети. Почему ты не можешь это принять?

— Отец, хватит уже… — пытается защитить меня Хайдес.

— Тебя никто не спрашивал, Ади, — обрывает его Кронос.

Я начинаю пятиться. Я не могу оставаться здесь ни секундой дольше. Прежде всего потому, что от ярости у меня наворачиваются слезы. А мой плач отец истолкует как еще одно доказательство моей слабости, того, что я — лишь «нежный цветочек».

— Ну же, Афродита, — Кронос пытается сбавить тон и делает шаг ко мне. Я увеличиваю дистанцию, и он замирает.

— Афродита, сядь. — Мать говорит это не как приказ, а скорее как мольбу.

Я быстро качаю головой и спешу к выходу, противоположному тому, где стоит Гефест. Я не слышу шагов Тимоса, но уверена, что он идет за мной. Если только отец не приказал ему оставить меня в покое — на что я надеюсь всей душой. Это было бы единственным светлым моментом за вечер.

Я пробегаю по светлому коридору, миную двух охранников и оказываюсь в гостиной. Выхожу через главную дверь, прихватив ключи, и углубляюсь в сад — единственное место, где у меня есть время, прежде чем кто-то меня найдет.

Когда подошвы начинают шуршать по траве и веткам, я получаю подтверждение: за спиной кто-то есть. Каким бы тихим ни был Тимос, здесь его невозможно не услышать.

— Я никуда не убегу! — кричу я, не оборачиваясь. — Уходи, пожалуйста. Неужели ты не можешь оставить меня в покое даже когда мне хреново?

Ответа нет. На долю секунды я пугаюсь, что ошиблась и за мной пошел кто-то из братьев, Афина или мать.

Фигура Тимоса внезапно вырастает передо мной, преграждая путь. Мое сердце пропускает удар. Я не успеваю затормозить и врезаюсь в него, но его руки хватают меня за плечи, удерживая на таком расстоянии, чтобы мы могли смотреть друг другу в глаза.

— Я пришел не проверять тебя, — бормочет он. — Я здесь, чтобы узнать, как ты. Поговори со мной, Афродита.

Глава 9. ШУМ…

Кастор и Поллукс — двое из самых знаменитых героев греческой мифологии: несмотря на то что они были сыновьями разных отцов, их всё равно знали как «Близнецов». Их захватывающая и сложная история сделала их символами братской преданности, мужества и трагической разлуки.

Тимос

— Поговорить? — повторяет она в замешательстве.

Слова даются мне с трудом. То, что я делаю, — непрофессионально. Я должен следить за ней, а не разводить беседы. Но вместо этого я ловлю себя на том, что почти умоляю её.

— Да. Поговори со мной. Расскажи, что у тебя в голове.

Она поворачивается ко мне спиной и скрещивает руки на груди, издавая презрительный смешок. — Только бесконечный поток ругательств в адрес отца и навязчивый вопрос: с чего это ты вдруг решил, что я должна перед тобой изливать душу?

Я подхожу ближе, прежде чем успеваю запретить себе это. Я нависаю над её миниатюрной фигуркой, и её сладкий аромат накрывает меня с какой-то чертовски приятной силой.

— Если ты скажешь «глаза на меня, Афродита», знай: я развернусь и врежу тебе.

— Попробуй. Мне любопытно.

Она резко оборачивается, вскинув руку и сжав кулак. Я быстрее. Перехватываю её запястье и удерживаю в воздухе, неподвижно. Затем притягиваю её к себе, пока моя грудь не касается её груди.

Два синих глаза впиваются в мои.

— Не так, Афродита, — тихо бормочу я.

— Ты сам сказал — попробуй, — напоминает она. — Почему остановил?

Я медленно провожу пальцами по коже её запястья, поднимаясь к мягкой ладони. Опускаю её руку, не выпуская из своей, и постукиваю по её большому пальцу. — Его нужно держать снаружи кулака, иначе можешь серьезно покалечиться.

Она тут же его выправляет. — Я не знала.

Я коротко усмехаюсь. — Ты даже не знаешь, как бить?

Что-то в ней меняется мгновенно.

— Вот именно! — кричит она. Затем переводит дух. — Мой отец хочет, чтобы я была куколкой, которая только и делает, что скупает шмотки, наводит красоту, пробует косметику и соблазняет мужиков в своём клубе, чтобы потом танцевать с подружками. Он хочет, чтобы я была беззащитным щенком, который ищет опеки у других и не имеет права знать даже основ самообороны.

— Значит, я был прав. Ты ненавидишь свои игры в клубе.

— Конечно, я их ненавижу, Тимос! — вопит она, на грани истерики. — Как они могут мне нравиться? Люди платят, чтобы получить свой кусок мяса в приватной каморке. Вот чего они от меня хотят. Моё тело. Знаешь, сколько раз я слышала: «Детка, просто помолчи, мне достаточно того, как ты двигаешься»?

Гнев бьет меня как пощечина. У меня есть сестра чуть старше неё, и родители всегда учили меня уважать женщин. Видеть, как с Афродитой обходится её собственный отец, — это сводит меня с ума.

— Покажи мне их в следующий раз, и я заставлю их замолчать навсегда.

Она издает горький смешок и пытается высвободить руку, всё еще зажатую в моей ладони. Я сопротивляюсь и снова притягиваю её к себе.

Остановись, тебя заносит. Прекрати немедленно, — орет голос в моей голове, моя рациональная часть, которая стремительно летит к чертям.

— Не уходи. Разожми пальцы и сделай несколько глубоких вдохов, ну же.

Не знаю почему, но она подчиняется без возражений. Вдыхает и выдыхает, жадно хватая воздух, и позволяет пальцам раскрыться. Я киваю в знак одобрения и разрываю наш контакт.

— Почему ты здесь? — шепчет она. — Почему тебе не плевать?

— Знаешь, что я думал?

— И что ты думал, Тимос?

— Что тебя всё устраивает. Что ты любишь свою жизнь. Что тебе нравится, когда о тебе заботятся и делают за тебя грязную работу, что ты нежишься в отцовских деньгах и роскоши. Я думал, мне придется иметь дело с избалованной девчонкой и… невероятно красивой, — признаюсь я.

Её глаза вскидываются на меня, как только я произношу последнюю фразу. — Ты понял, что ошибался?

— Я ошибался во всем, кроме одного.

В том, что ты чертовски красивая. Вот в чем я не ошибся.

Не знаю, поняла ли она это, но это и не важно, потому что моя рука задевает юбку её платья на бедре.

Она с трудом сглатывает, и от корней волос по её шее скатывается капелька пота.

— Единственное, что я люблю в своей жизни здесь, — это то, что я могу быть со своими братьями. В остальном я ненавижу всё. Всё, Тимос.

Я начал испытывать к этой девушке глубокую симпатию. Не могу это объяснить, но в ней столько доброты, мягкости и красоты, что мне кажется преступлением то, как жизнь обходится с ней.

Меня наняли защищать её от таинственного киллера, рыщущего по острову… но кто защитит её от отца? Кто защитит её от злобы той жизни, к которой она принуждена?

— Чего бы ты хотела от жизни, Афродита? Скажи мне.

Она не велит мне не совать нос в чужие дела, как я ожидал.

— Я хотела бы изучать астрофизику, как всегда мечтала. Психология мне нравится, но это было единственное из предложенного, что отец счел «подходящим для такой леди, как ты». Астрофизика — для мужчин, по его мнению. Я бы хотела перестать носить эти платья, — она хватает ткань своего розового, бесконечно длинного наряда, облегающего тело, — и иметь возможность надевать те спортивные костюмы, в которых вечно ходят мои братья. Но они «недостаточно женственные», а я должна одеваться «как подобает девушке». Я хотела бы учиться, получить диплом, закончить магистратуру, сделать блестящую карьеру. Может, совершить что-то важное, открытие, которое останется в истории астрофизики, как это сделала Энни Джамп Кэннон. И я хотела бы подстричься. — Она перебрасывает длинную золотистую прядь, доходящую ей до талии. — Я бы хотела отрезать каре, если бы только Кронос Лайвли не считал, что короткие волосы — это неженственно, и что настоящая женщина должна быть длинноволосой. Я хотела бы, чтобы на каждого парня, с которым я хочу встречаться, я не получала стандартный ответ: «Ему нужны только твои деньги и внешность, ты даже выбрать не можешь». Будто невозможно потянуться к человеку ради его ума, ради того, что у него внутри. Я хочу жизнь, в которой первым делом обо мне говорили бы не «она красавица», а «она умная».

К концу монолога её дыхание сбилось, а глаза заблестели от слез. Я не могу сдержать лицо. Я… раздавлен.

— Почему я здесь? — я возвращаюсь к её первому вопросу. — Потому что от того, как с тобой обращается отец, меня тошнит. Это вызывает во мне слепую ярость. Я даже объяснить не смогу, но именно это я чувствую.

— Ты думал, он святой? — насмехается она.

— Нет. Все знают его репутацию. И всё же семья для него священна, как он всегда пытается показать, — я не представлял, что за этим скрывается столько дерьма.

Она жмет плечами, выставляя напоказ безразличие, которое, я уверен, ложно. Когда наши взгляды встречаются, она густо краснеет.

Она задирает голову и смотрит в небо над нами, избегая зрительного контакта, ставшего слишком интимным. Несмотря на величественные кроны деревьев, здесь есть просветы, в которых видно невероятное количество светящихся точек.

— Кто такая Энни Джамп Кэннон? — нарушаю я тишину.

Она улыбается мне. Она… растрогана? Или её забавит моё невежество? — Она была первой женщиной, занявшей пост руководителя Американского астрономического общества, который всегда считался мужским. Она разработала систему классификации звездных спектров, которой пользуются до сих пор.

— Значит, тебе нравится астрофизика, да? — продолжаю я. — Звезды, космос и всё такое?

Она хмурится, всё еще глядя в небо.

— Не совсем. Между астрономией и астрофизикой есть разница. Астроном наблюдает за космосом, а астрофизик пытается понять, как он устроен. Иными словами, первая наука составляет каталоги звезд, галактик, туманностей и космических объектов, измеряя их данные — например, яркость, расстояние, массу. Астрофизика же использует эти данные, чтобы строить теории о механизмах — таких как звездная эволюция, рождение планет и, в целом, все законы природы, управляющие Вселенной.

— Если честно, понятия не имел.

Она улыбается. И на этот раз я понимаю, что она смеется не надо мной. Напротив, она выглядит счастливой.

— Меня очаровывают обе. Я начала с астрономии, а потом захотела заниматься астрофизикой. Представь, в детстве я верила, что стану ученым в NASA и полечу на Луну.

— И ты больше в этом не уверена?

Она качает головой. — Пока мой отец жив, у меня никогда не будет той жизни, которой я хочу. И, скорее всего, когда он умрет, будет уже слишком поздно начинать жить так, как хочется мне. Если бы не мой близнец и братья, я бы не боялась смерти.

Она опускает голову, глядя на меня, и застает врасплох: я смотрю на неё уже долго. Слишком долго. Определенно.

— Бросай психологию и иди на астрофизику, — выпаливаю я.

— Не могу. Отец этого не переживет, он меня просто затерроризирует. Изучение психологии хотя бы позволит мне помогать другим. Я бы хотела заниматься детьми, в первую очередь, — рассказывает она. — До психологии в моих мечтах была медицина, но, мало того что это «абсолютно мужское дело», так это еще и стезя Аполлона, а родители не хотят, чтобы двое детей учились в одной области.

Боже, в этой семейке хоть что-то нормальное есть?

— Расскажи мне еще что-нибудь, — шепчу я. — Что-нибудь о звездах.

Она замирает, пораженная, приоткрыв рот и широко распахнув глаза.

Я машу рукой перед её лицом. — У тебя что, опять аневризма, Афродита?

— Эта шутка не была смешной в первый раз, и никогда не станет.

— И всё же ты улыбаешься.

— Это неправда.

— Правда, я же вижу.

— А я чувствую, что делаю. Я не улыбаюсь.

Но пока она это говорит, уголки её губ ползут вверх, и я указываю на них с победным видом. — Видишь?

Она фыркает и подходит к первому попавшемуся дереву; садится, прислонившись спиной к влажной коре, и вытягивает ноги, снова принимаясь изучать небесный свод над нами. Я без слов следую за ней и сажусь рядом. Ближе, чем когда-либо за эти дни.

— Созвездие Близнецов — одно из моих любимых, — тихо бормочет она. — Знаешь, что внутри него почти все звезды расположены парами?

— Расскажешь мне что-нибудь об этом созвездии? Разве со звездами обычно не связаны какие-то особенные мифы?

Она кивает и бросает на меня взгляд краем глаза, будто удивлена моим интересом.

— Кастор и Поллукс — самые яркие звезды в созвездии Близнецов. Поллукс сияет чуть сильнее напарницы, но его видимая звездная величина меньше, — начинает она. — Одна из самых известных легенд о Касторе и Поллуксе берет начало в Древнем Риме. Примерно в пятисотом году до нашей эры… — Она резко замолкает. — Прости, это совсем не интересно.

Что? Бред какой.

Я подаюсь вперед, пытаясь поймать её взгляд. — Напротив, я хочу знать. Продолжай.

— Ты уверен?

— Глаза на меня, Афродита.

Она подчиняется, как и всегда. И я пользуюсь моментом, чтобы одарить её самым мягким и подбадривающим взглядом, на какой только способен.

— Продолжай, пожалуйста, — шепчу я.

Мне хочется, чтобы она и дальше смотрела на меня, но она резким движением отворачивается к небу, ускользая.

— Примерно в пятисотом году до нашей эры царь Рима, Тарквиний Гордый, был изгнан из города из-за своего тиранического режима. Тогда вместе со своим зятем Октавием Мамилием и при поддержке латинских народов он решил напасть на Рим, чтобы вернуть себе трон. Это знаменитое столкновение вошло в историю как битва у Регилльского озера. Римская армия была вдвое меньше латинской, но, согласно легенде, диктатор Авл Постумий Альб, командовавший римскими войсками, воззвал к помощи греческих богов. Тогда Кастор и Поллукс, сыновья Зевса, спустились на поле боя, и римляне выиграли войну. На самом деле правильнее было бы сказать, что они победили благодаря лучшей военной стратегии, несмотря на численный перевес врага, но история звучит эффектнее, если остановиться на божественном вмешательстве Зевса.

— Что-то мне подсказывает, что историю ты тоже знаешь неплохо.

— Знаю основные факты, да, но я больше увлекаюсь историей Римской империи и Древней Греции, — признается она.

Я изучаю её с головы до ног, не веря своим глазам. — Что еще ты прячешь в этой головке, денежный мешок на ножках?

— Ну, я могу решить тебе любую задачу по физике меньше чем за полчаса. Мне нравится выводить производные в математических выражениях и решать логарифмы. Хорошо перевожу тексты с древнегреческого. С латынью справляюсь сносно. Знаю английский, современный греческий, итальянский, испанский и немного немецкий. А еще — половину столиц мира. Работаю над второй половиной.

Улыбка сама собой появляется у меня на губах; я даже не замечаю её, пока она не поворачивается и не улыбается мне в ответ.

— Ты самый умный человек из всех, кого я когда-либо встречал, — говорю я, снова не подумав и не сдержавшись.

Она убирает волосы назад, её щеки теперь цвета бордо. — Преувеличиваешь.

— Прости.

Это слово гулко звучит в ночи, между далекой музыкой клубов, стрекотом сверчков и безумным стуком моего сердца, отдающимся в ушах.

— Прости меня за то, что я судил тебя. Ты совсем не такая, как я думал. Ты просто девушка, которая любит читать и у которой есть большие мечты. Конечно, ты немного чокнутая, упрямая и гордая, но при этом ты умная, добрая и… я понял, что ты терпеть не можешь это слышать, но я просто обязан, Афродита. Сделаю это только один раз, обещаю, но позволь мне это сказать. Ты еще и невероятно красивая.

Мне не следовало во всём этом признаваться.

Она закрывает глаза и расплывается в легкой улыбке. — Спасибо, что сказал «умная» раньше, чем «красивая».

— Вообще-то я сделал больше упора на «чокнутую».

— Нет-нет, Тимос, ты не испортишь этот свой первый момент доброты. Ничто из того, что ты скажешь, не изменит ситуацию.

— Открой глаза, Афродита, — нежно прошу я.

Она открывает. И я теряюсь в этом моменте — кажется, идеальном. Лунный свет подчеркивает её лицо, придавая ей небесное сияние. Она будто и не принадлежит Земле, нам, простым смертным. Я прослеживаю каждый контур её черт, словно мог бы целовать их бесконечно.

— У тебя будет всё, чего ты хочешь, — обещаю я, сам не знаю, откуда во мне эта смелость. — Придет кто-то, кто даст тебе это.

— Я не хочу, чтобы мне это давали другие. Я хочу взять это сама.

Я застываю с открытым ртом. Затем снова становлюсь серьезным и сжимаю челюсти. — Тогда у тебя будет кто-то рядом, кто поддержит тебя и защитит от тех, кто попытается тебе помешать. Так лучше?

Она улыбается. — Намного лучше.

Я заставляю себя не улыбаться в ответ, потому что буду выглядеть как кретин, который втюрился. Я опускаю голову и проверяю время на часах. — Как насчет того, чтобы вернуться домой?

Она кивает. Я первым поднимаюсь с земли и протягиваю ей руку, чтобы помочь. Афродита улыбается и принимает её.

Она должна была работать, но отец решил закрыть клуб после обнаружения очередного тела. Иногда и он поступает правильно.

Афродита ведет меня через западную часть сада, чтобы обойти виллу снаружи, не заходя через главный вход и не рискуя встретить её отца и Гефеста.

Как только мы оказываемся на общей террасе, я первым делом проверяю, всё ли в порядке в её комнате, а затем иду открывать стеклянную дверь в свою. Но замок не поддается.

— Какие-то проблемы? — спрашивает она, уже переступив порог своей спальни.

Хмурясь, я несколько раз дергаю ручку и толкаю дверь, но та не шевелится. — Кто-то заперся изнутри. И это точно был не я.

Ни слова больше не говоря, я прохожу через её комнату, и она следует за мной по пятам. Мы выходим в коридор и пытаемся открыть главную дверь, но безрезультатно. — Здесь тоже заперто? Как это вообще возможно?

— У тебя нет с собой ключей?

— Нет, они внутри.

Пока я снова пытаюсь взломать замок, Афродита, кажется, уходит в свои мысли. Внезапно она разворачивается и идет по коридору. Останавливается у ближайшей к нам открытой двери слева.

— Ты… — начинает она вслух.

— Да, это я, — отвечает Гермес.

— Ты украл ключи Тимоса и запер его комнату?

— Именно. Приятного траха, сестренка. Завтра еще спасибо скажешь, так что не заставляй его ждать.

Я вздрагиваю. Эта картинка врывается в мой мозг с бешеной силой, и мне приходится стиснуть зубы, чтобы прогнать её и не сойти с ума.

— Герм, пожалуйста, отдай ключи, и закончим на этом.

— Прости, Аффи, но ключи я тебе не отдам. Смирись и иди надень какие-нибудь симпатичные кружевные стринги.

Дальше следует какой-то возбужденный шепот, из которого я почти ничего не разбираю. Поэтому, признав поражение, я вхожу в её спальню и устраиваюсь на краю кровати.

Когда Афродита заходит вслед за мной, она выглядит довольно взвинченной.

— Можешь переночевать в одной из гостевых комнат. Завтра мы всё решим, и ты вернешься в свою спальню.

Я вскидываю бровь. Мне это не нравится, совершенно. — Где находятся гостевые комнаты?

Она указывает на потолок. — Этажом выше.

Нет, мне это не нравится, подтверждаю. Более того — я это просто ненавижу. — И речи быть не может. Я не собираюсь находиться так далеко от тебя.

— Я запрусь на ключ, Тимос. — Она закатывает глаза. — А перед этим ты сможешь проверить, нет ли кого в комнате. Позволяю тебе даже заглянуть в шкаф и под кровать.

Я не двигаюсь с места. — Нет. Я остаюсь здесь с тобой.

— И где ты собрался спать, в одной постели со мной? — спрашивает она с напускным безразличием, однако от меня не ускользает то, как деревенеет её тело, а пальцы мелко подергиваются в нервном тике.

Я подаюсь вперед, упираясь локтями в бедра. — Это было бы непрофессионально, Афродита, — бормочу я низким, гортанным голосом. — Положу подушку на пол и как-нибудь устроюсь. Мне плевать.

Она замирает на мгновение, затем подходит и останавливается прямо передо мной. Я слегка отклоняюсь назад и задираю голову, встречаясь с ней взглядом. Если бы она подошла еще на пару сантиметров, мои губы коснулись бы её груди под тончайшей тканью платья. Мои руки вцепляются в покрывало на кровати, пальцы зарываются в материю; боюсь, что в любой момент могу её просто разорвать.

Она наклоняется ко мне. Я шумно вдыхаю, давая ей понять, что чувствую её парфюм.

В последний миг она уклоняется влево. Я резко поворачиваю голову, и мой нос задевает её руку. По её ногам пробегает дрожь. Мне нужно совсем немного…

— Что ты хочешь сделать, Афродита? Я вижу, тебе нелегко.

В ней что-то колеблется. Будто её посещают те же в корне неправильные мысли, что и меня.

Она игнорирует мои слова и хватает одну из четырех подушек на кровати. Швыряет её на пол, подальше от меня. — Вот твоя постель, Тимос. Приятных снов.

Она не смотрит мне в лицо. Подхватывает пижаму и быстро идет в ванную, где запирается на ключ.

Я считаю секунды, которые тянутся неумолимо и болезненно. И представляю, как вышибаю эту дверь, хватаю её и…

Афродита выходит из ванной в атласной пижаме: рубашка и шортики, белые в голубую полоску. Светлые волосы собраны в высокий хвост.

Ничего не говоря, я начинаю устраиваться на полу, на своей новой и «удобнейшей» кровати. Она следит за каждым моим движением. Кивком спрашиваю, могу ли я воспользоваться ванной, и она, ошарашенная, кивает. Я не запираю дверь, как она. Ополаскиваю лицо ледяной водой, надеясь, что это приведет меня в чувство и напомнит, зачем я здесь.

Вернувшись в комнату, я вижу, что она уже лежит в двуспальной кровати. Мы секунду смотрим друг на друга, затем я выключаю свет и укладываюсь на пол.

— Афродита?

— Да?

— Я всегда буду тебя защищать, но ты права: ты должна уметь постоять за себя сама в случае необходимости. Я тебе помогу. Не хочу, чтобы ты оказалась в опасности и пыталась размахивать своими жалкими кулачками. Ясно?

Проходит несколько мгновений полной тишины. Сердце колотится о ребра так сильно, что кажется, вот-вот их проломит.

Проклятье.

— Ладно. Спасибо.

— Καληνύχτα, Αφροδίτη (Kalinýchta, Afrodíti) — [ «Спокойной ночи, Афродита»].

— Хочешь лечь здесь, на кровати? Место есть.

Вопрос застает меня врасплох, я едва не давлюсь собственной слюной.

Да. Черт подери, да.

Нет. Нельзя. Прекрати. Через месяц всё закончится.

— Лучше не надо.

— Ты уверен…

— Не спрашивай меня больше об этом, пожалуйста. Иначе я могу и согласиться.

Я не тот человек, у которого железные моральные принципы. Совсем наоборот.

— В этом нет ничего… — пытается она.

— Καληνύχτα, Αφροδίτη (Kalinýchta, Afrodíti), — прерываю я её, пока не натворил дел, которые уже не исправить.

Она вздыхает. — Kalinýchta.

Глава 10…И ТИШИНА

Афродита, богиня любви и красоты, в греческой мифологии является героиней пылких страстей и сложных отношений. Одна из самых известных — её связь с Адонисом, смертным юношей необычайной красоты. Их история, отмеченная желанием и трагедией, затрагивает тему эфемерной красоты и её мощного соблазна.

Афродита

Тимос держится от меня на безопасном расстоянии. Между нами, всегда как минимум метр.

Будто что-то изменилось с той ночи, когда он спал в моей комнате. И такая ситуация тянется уже три дня.

Когда в то утро я открыла глаза, он уже проснулся и даже успел принять душ. Я сразу поняла: что-то не так, потому что стоило мне начать перемещаться по комнате, как он следил за каждым моим движением издалека.

Момент наибольшего сближения у нас случается за завтраком, когда он садится за мой столик, прямо напротив. Именно тогда он выдавливает из себя какую-нибудь дежурную фразу, брошенную лишь ради минимального подобия беседы. Ответ, который он получает теперь, звучит так: «Я читаю, поговорим позже, если ты не против».

Вежливость превыше всего. Но не выше гордости и обидчивости.

Я продолжаю загорать на пляже и много плавать. А он продолжает сидеть в нескольких метрах от меня, в полном молчании. Изредка он спрашивает, как я себя чувствую или не нужно ли мне чего. Я неизменно отвечаю: «Чтобы ты начал говорить нормально» или «Чтобы ты не шарахался от меня как от прокажённой».

Выражения его лица в такие моменты — просто умора. Он не ожидает от меня такой честности, но чем больше проходит времени, тем лучше он меня узнаёт, и его изумление сменяется затаённым весельем.

Даже сейчас, когда мы в клубе, Тимос держит дистанцию. Пока я сижу с двумя моими танцовщицами и Эросом, он стоит и сверлит нас взглядом. Это почти смешно: он застыл на диванчике, скрестив руки на груди, с напряжёнными челюстями и угрюмым видом, и всё это под Бейонсе и вспышки стробоскопов.

Эрос машет рукой, привлекая его внимание. — Эй, Тимми, ты чего там один? Иди к нам!

Тимос даже не отвечает. Смотрит на него долю секунды и снова переводит взгляд на зал вокруг меня в поисках угроз, которые нужно нейтрализовать.

— Хочешь травки? У меня есть лишняя доза, — настаивает Эрос. Из кармана своего белого пиджака он достает прозрачный пакетик и трясет им в воздухе. — Сделаю скидку по-братски.

Я толкаю его локтем; он вздрагивает, а затем заливается смехом. Эрос еще плохо знает Тимоса и не понимает, что нынешнее выражение его лица хоть и похоже на обычное, яростное, на самом деле означает, что тот закипает. Эрос бесит его еще сильнее.

Эрос поворачивается ко мне: — Можно узнать, что с ним сегодня? Он даже еще не спросил, достаю ли я в машине ногами до педалей.

Я размешиваю остатки коктейля золотистой соломинкой и вздыхаю. — Понятия не имею. Этот человек непостижим.

Но проблема в другом. Я злюсь из-за того, что не понимаю его поведения, или из-за того, что он так далеко, а я хочу, чтобы он был ближе?

Определенно второе. После того разговора три ночи назад, в саду, мне казалось, мы стали ближе. Пусть мы не превратились в закадычных друзей, я всё же думала, что он перестал видеть во мне просто клиентку, с которой нужно нянчиться. Я тешила себя иллюзией, что мы сможем наладить более дружеские отношения.

— Не знаю, что бы я отдала, чтобы пойти и поднять ему настроение, — комментирует Роди, моя танцовщица, изучая Тимоса и не сводя с него глаз.

Тесс, сидящая рядом, наматывает на палец светлую прядь и кивает. — Афродита, дашь нам «добро» на то, чтобы предложить ему сегодня утешение?

Соломинка выскальзывает у меня из пальцев. Я сижу, опустив голову, пока не убеждаюсь, что лицо приняло беспристрастное выражение. — Конечно, — бросаю я. — Моё разрешение вам не нужно. Делайте что хотите.

Они обмениваются удивленными взглядами. Не знаю, что тут навоображали себе о нас с Тимосом, но они ошибаются.

Чтобы окончательно это доказать, я машу рукой, призывая их действовать немедленно. — Ну же, идите. Может, вам удастся развеселить моего телохранителя, и он перестанет быть таким раздражающим.

Афродита, и что же раздражающего сделал Тимос? Ничего, кроме того, что он не находится так физически близко к тебе, как тебе бы хотелось.

Роди останавливается у его столика. Впервые в жизни мне хочется, чтобы музыку выключили и в зале воцарилась тишина — просто чтобы услышать, что она ему говорит.

У него лицо каменное. Он слушает, но глаза его прикованы ко мне. И когда Роди заканчивает и пытается коснуться его плеча, Тимос перехватывает её запястье, останавливая на полпути, и возвращает её руку ей же на бедро. Качает головой. И не произносит ни слова.

Роди снова что-то говорит.

Тимос снова делает отрицательный жест.

Разочарование, смешанное с унижением, отчетливо читается на красивом лице моей сотрудницы. Вместо того чтобы вернуться к нам, она бросается на танцпол и исчезает в толпе потных танцующих тел. Тесс машет нам рукой и спешит за ней.

— Ты улыбаешься, Дейзи, — шепчет мне на ухо Эрос.

Он прав. Проклятье.

— Я просто подумала о чем-то забавном.

— О том, как твой мужик отшивает всех остальных баб?

— Заткнись, ты начинаешь действовать мне на нервы, — обрываю я его. Поднимаю бокал к губам и допиваю коктейль.

Эрос вздыхает и откидывается на спинку дивана, глядя в сторону танцпола. — По крайней мере, твой брат развлекается.

Гермес сегодня решил провести вечер в моем клубе, оставив свой на попечение сотрудников. Он приехал раньше меня, и когда я с ним здоровалась, он уже был пьян. Сейчас он танцует на одном из подиумов в одних штанах. Даже потерял где-то ботинок, левая нога босая. Его кожа покрыта глиттером — его на нем гораздо больше, чем вчера. Он во всё горло подпевает каждой песне и тверкает, прижимаясь к задницам танцоров и танцовщиц, которые подходят поближе.

— Иногда я хотела бы быть как он, — бормочу я, сама того не замечая.

Эрос сидит достаточно близко, чтобы услышать. — Без единой заботы в мире? Согласен.

— И без сердечных драм, — уточняю я.

Ужасно завидовать неспособности Гермеса испытывать к кому-то глубокие чувства, учитывая, что это результат потери его первой и самой большой любви. Гермес любил лишь однажды, и того парня больше нет.

Будто почувствовав, что мы говорим о нем, брат спрыгивает с подиума и бежит к нашему столику. Он насквозь промок от пота, который приклеил светлые кудри к его лбу и смешался с блестками на гладком животе. Он улыбается так широко, что я гадаю, не болят ли у него мышцы лица.

— Эй, Тимос, что за мина? Кто тебя разозлил? Комар укусил Афродиту, а ты не успел вмазать ему кулаком?

Мой телохранитель закатывает глаза. И всё же я почти уверена, что он питает к моему близнецу симпатию — самую малость.

— Слушай, Терминатор, я должен тебе кое-что сказать… — продолжает Гермес, направляясь к нему.

Тимос, который тем временем встал и подошел ближе, теперь пятится. — Мне уже хватило этого Смурфика рядом с твоей сестрой, он мне все мозги вытрахал. Предупреждаю: моё терпение на исходе.

— А, да? Я-то думал, у тебя терпения вообще нет. Буду знать.

— Ну и чего тебе, черт возьми, надо?

Герм подается к нему, уперев руки в бока и так и лучась самодовольством. — Это я украл ключи от твоей комнаты и запер тебя тогда ночью. И буду продолжать в том же духе. Проявлю капельку милосердия и буду оставлять тебе в коридоре твой набор из одинаковых шмоток.

Я раскрываю рот от изумления. Он что, мазохистом стал? Это всё равно что подойти к Афине и оскорбить её. Ты ведь знаешь, что она плохо отреагирует и попытается уложить тебя одним ударом.

Действительно, мой телохранитель сокращает дистанцию и придвигается вплотную. Еще чуть-чуть, и он схватит его за глотку. — Ну-ка, просвети меня, Гермес, с какого хрена ты решил так поступить?

Сверкающая рука брата поднимается и указывает на меня. — Чтобы помочь тебе и Аффи хорошенько потрахаться.

Я вскакиваю, готовая подбежать и уволочь его прочь. Чувствую, что лицо у меня красное, как никогда в жизни. Но этот предатель Эрос хватает меня за талию и усаживает обратно. Хочет насладиться зрелищем.

— Гермес, иди выпей воды, дуй домой, вымой глиттер из подмышек и хорошенько выспись.

— В твоем списке нет пункта «вернуть тебе ключи». Значит, они тебе не нужны?

Тимос колеблется, собирается что-то сказать, но передумывает. Гермес разражается смехом и хлопает его по плечу, на что мой телохранитель реагирует без особого энтузиазма.

Я начинаю всерьез опасаться за брата. Когда он трезв, он человек прямой и без обиняков, способный вогнать в краску любого. Но когда он пьян, он становится настолько прямолинейным, что другие люди уже не раз пытались проучить его кулаками.

— Ты мог бы стать идеальной парой для моей сестренки, — продолжает Гермес как ни в чем не бывало. — Знаешь, на что она мне вечно жалуется? Что парни, с которыми она спит, никогда её не удовлетворяют, и ей приходится притворяться. Ты ведь не такой, а?

Выражение лица Тимоса — смесь комичного и неловкого. Его глаза ловят мои, полные губы приоткрываются, пока он изучает меня с такой интенсивностью, что кажется, каждая клеточка моего тела вот-вот взорвется.

Так продолжаться не может.

Пользуясь тем, что Эрос отвлекся, хихикая со своим «Маргаритой» в руке, я бросаюсь вперед и выбираюсь из угла диванчика. Хватаю Гермеса за руку и оттаскиваю его как можно дальше от Тимоса.

— Всё, хватит. Иди танцуй и приставай к кому-нибудь, кто не в три раза больше тебя.

Он начинает капризничать как ребенок и топает босой ногой по полу, прежде чем опустить взгляд вниз. — Твою мать, куда, блядь, делся мой ботинок? Я почти уверен, что на мне был еще и носок…

Я делаю знак Эросу, и тот спешит мне на помощь, сменяя меня на посту усмирителя Гермеса. — Проверю, всё ли с ним в порядке, и догоню тебя в приватке для игр…

Но то, как он это говорит, заставляет в моей голове звенеть тревожные звоночки. Главным образом потому, что он обменивается с Тимосом взглядом, в котором явно скрыта какая-то информация, мне не ведомая.

Я смотрю, как они уходят и исчезают в глубине клуба, где находятся туалеты. Провожу руками по распущенным волнистым волосам и собираюсь с силами.

Пять минут, Афродита. Пять человек. Двадцать пять минут игр. Нужно просто двигаться вокруг них, встряхивать волосами, провоцировать парой фраз — и всё закончится. А с Тимосом рядом они даже коснуться тебя не посмеют.

— Афродита.

Вот он — голос, такой глубокий и теплый, что у меня всё внутри сжимается. Я начинаю чувствовать себя в безопасности рядом с Тимосом, и это меня пугает. — Да, идем.

Я обхожу его, чтобы не смотреть в лицо, и направляюсь к приватной комнате, стараясь не задевать людей, столпившихся на танцполе.

Тимосу не составляет труда не отставать от меня, наоборот, он пристраивается рядом так легко, будто у меня и не было никакого преимущества.

Какой-то пьяный парень шатается перед нами и едва не врезается в меня. Тимос бесцеремонно отпихивает его, освобождая мне путь. — Твоя танцовщица ко мне подкатывала, — внезапно признается он.

— Роди, да.

— Я ей отказал.

— Я это поняла по тому, как она ушла, да.

Прежде чем я успеваю сама открыть дверь в приватку, Тимос останавливает меня и сам нажимает на ручку, галантно придерживая дверь.

Быстро прохожу мимо него, опустив голову. Мы остаемся одни, музыка здесь далекая и приглушенная. Я облегченно вздыхаю.

— Немного развлечься тебе бы не помешало, — возвращаюсь я к недавней теме. — Как давно у тебя не было женщины? Может, поэтому ты вечно такой хмурый.

Тимос медленно поднимает взгляд, хлопает длинными каштановыми ресницами и выдает мимолетную, полную лукавства улыбку. — А у тебя как давно не было оргазма, Афродита? Может, поэтому ты тоже вечно такая хмурая.

Сбита и потоплена. Чувствую себя «Титаником» после столкновения с айсбергом. С той лишь разницей, что я пошла на дно мгновенно.

Я делаю вид, что его фраза для меня ничего не значит. Поворачиваюсь к нему спиной и подхожу к стойке с алкоголем, наливая себе сама. Сегодня я выпила всего один бокал и заслуживаю как минимум еще один перед началом этой пытки. Я на середине бокала, когда Тимос нарушает тишину.

— Сегодня в эту приватную зону не войдет ни один клиент.

От этих слов я резко оборачиваюсь. Оставляю бокал на стойке, хотя шампанское еще не допито. — О чем ты говоришь?

Тимос с другого конца комнаты идет ко мне. Кладёт ладонь на стойку рядом с моей рукой и склоняется над мной. — Ни один клиент не появится.

Я прищуриваюсь. — Что ты натворил?

— Я их всех прогнал. До единого, — шепчет он.

Его взгляд скользит по моим губам, быстро возвращается к глазам и снова вниз. Только сейчас я замечаю, что на нижней губе еще блестит капля шампанского. Я провожу по ней кончиком языка, вновь приковывая внимание Тимоса; он шумно выдыхает.

— Отец разозлится. Я должна играть минимум с пятью клиентами за ночь, помнишь? Тридцать тысяч долларов за билет, итого сто пятьдесят тысяч. Если этих денег не будет, у меня начнутся крупные неприятности.

Тимос склоняет голову набок, и уголок его губ едва заметно ползет вверх. — Они будут. Я сам купил все пять билетов.

Мое сердце замирает. А затем пускается вскачь. Боюсь, даже Тимос это слышит. — Ты шутишь? Это же половина твоего первого гонорара.

— Ты это ненавидишь. А большинство тех, кого я вижу здесь, пытаются тянуть к тебе свои лапы, будто хотят сорвать одежду. — Его голос дрожит от ярости. — Так ты будешь счастливее, верно? Как и те придурки, которым я не вырву руки.

Я прикусываю губу, пораженная тем, что он решил сделать для меня такой добрый жест. Сто пятьдесят тысяч долларов только за то, чтобы я не чувствовала себя несчастной одну ночь — это сумма, которую никто не стал бы платить.

Гермес как-то пытался провернуть нечто подобное, но отец понял, что деньги перевел он сам. Впрочем, не очень-то умно было брать их со счета, к которому у родителей есть доступ. Но Гермес — это Гермес: насколько умен, настолько же порой невероятно наивен.

— Ты свободна, — говорит Тимос и широким жестом указывает на дверь. — Иди танцуй, раз тебе это так нравится. Развлекайся, Афродита.

Он собирается развернуться и тоже выйти, готовый проводить меня. Я протягиваю руку и хватаю его за край футболки — черной, как обычно. Случайно я задираю её настолько, что вижу плоский живот и изгиб мышц пресса.

Тимос опускает голову, глядя на участок обнаженной кожи, который я открыла, а затем снова впивается в меня взглядом.

Мне следовало бы убрать руку и прикрыть его. А ему следовало бы велеть мне отпустить.

Ни один из нас не шевелится.

Воздух между нами настолько наэлектризован, что не почувствовать этого невозможно. После трех дней на почтительном расстоянии так странно ощущать его близость. Это почти облегчение.

Мне хочется большего. Боже, как много всего мне хочется сделать в этот момент. И как много хотелось в последнее время. Вся накопившаяся фрустрация выходит наружу. Самая глупая идея на свете рождается в моей голове и умоляет выпустить её — произнести вслух.

— Раз ты заплатил… значит, ты должен сыграть со мной.

Я жду, что он спросит, не сошла ли я с ума, или поднимет на смех. Но вместо этого он поворачивается и снова подходит вплотную. Моя рука всё еще сжимает ткань его футболки.

Я сказала, что ненавижу эти игры. Да. Но с Тимосом я до смерти хочу сыграть.

Его лицо оказывается совсем рядом с моим, меня обдает его горячим дыханием. — Каждый билет дает пять минут, я правильно помню? Что ж, раз я купил пять, наша партия продлится двадцать пять.

Глава 11…И СЛАДОСТЬ

Афродита сыграла решающую роль в Троянской войне, одном из самых эпических событий греческой мифологии. Её самым важным вмешательством стал Суд Париса, когда в обмен на золотое яблоко она пообещала троянскому принцу прекраснейшую женщину в мире — Елену. Это привело не только к началу конфликта, но и доказало, что её очарование и влияние способны менять ход истории, сплетая любовь и войну в единую судьбу.

Тимос

Мне требуется пара секунд, чтобы осознать, что я только что ляпнул. Я делаю шаг назад, увеличивая дистанцию между собой и Афродитой.

— Прости, не знаю, что на меня нашло… — бормочу я.

Она деревенеет. — Что?

— Я твой телохранитель. Ты — моя клиентка. Твой отец платит мне за твою защиту. Я ни в коем случае не могу играть с тобой. Более того, прошу прощения за то, что повел себя так неподобающе.

Какого хрена мне вообще в голову взбрело? Купить билеты, чтобы избавить её от унизительной работы — это одно. Но предложить ей играть со мной двадцать пять минут… это безумие.

Я окончательно слетел с катушек.

— Тогда забирай свои деньги, — Афродита вырывает меня из раздумий. — И иди скажи Эросу, чтобы выбирал пятерых игроков на эту ночь.

Я резко сжимаю челюсти. Стоит ей сделать шаг к выходу, как я преграждаю ей путь. Прежде чем она успевает в меня врезаться, я мягко хватаю её за плечи. Афродита отстраняется.

— Об этом и речи быть не может. Я заплатил, деньги твои.

— Тогда играй, — чеканит она, и в её зрачках вспыхивает странный огонек, который меня почти пугает.

Мне хочется завыть от досады. И от разочарования из-за того, что я так сильно хочу то, чего иметь не должен. — Ты сама не знаешь, о чем просишь, Афродита. Это неподобающе. Это непрофессионально.

Даже мне самому смешно от того, что я несу.

Она скрещивает руки на груди. — Я прекрасно знаю, о чем прошу, не держи меня за дуру. Плевать мне на твой профессионализм.

— А мне нет.

Она пытается меня обойти. — Отлично. Пойду позову Эроса.

— Нет!

— Да! — восклицает она, перекрывая мой голос. От её внезапной холодности я невольно отступаю. — Я не дам тебе победить. Я устала вечно потакать чужой воле и слушать приказы. Либо ты играешь со мной, либо я иду искать какого-нибудь идиота там, в зале.

Боже, какая же она упрямая. Твердолобая. Невыносимая. Гордая.

Мне никогда не стоило соглашаться на эту работу. И всё же… здесь, в Греции, каждый знает: получить даже самую мелкую должность в огромной империи Лайвли — это лучше, чем выиграть в лотерею.

— Я не обязан демонстрировать кому-то свою верность, — напоминаю я ей. — Разве не в этом суть игры? Испытать человека и посмотреть, окажется ли он изменщиком?

— Я знаю.

— И я не хочу платить за твое тело, как остальные. Ты не вещь.

— Я и это знаю. И именно поэтому я хочу играть с тобой. Потому что ты не такой, как они.

Даже не знаю, что кажется мне более абсурдным: то, как настойчиво Афродита требует от меня этой игры, или тот факт, что я до смерти хочу поддаться.

Я боюсь не проигрыша. Я никогда до неё не дотронусь. Никогда бы не посмел. Никогда. Меня ужасает осознание того, что я хочу коснуться её сильнее всего на свете.

Афродита никогда не заставляла меня волноваться — вплоть до той ночи, когда мы говорили в саду. Именно поэтому я всегда старался держаться от неё подальше, сохранять наши отношения максимально поверхностными. Внешняя красота не имеет для меня значения, если она не подкреплена внутренней. А через ту маленькую трещину, которую Афродита приоткрыла во время нашего разговора в саду, я увидел поток света такой яркости, что у меня заболели глаза.

Когда я увидел её впервые, я подумал: красивая девушка, каких много. Когда я впервые увидел её на террасе с завтраком и книгой под носом, у меня сжалось сердце, и я всеми силами пытался сделать вид, что мне плевать. Когда она впервые показала мне, что у неё в голове, я подумал, что она — одна из прекраснейших женщин в мире.

Вне всяких сомнений, она эстетически безупречна. Но когда она говорит о своих страстях, когда делает то, что любит, когда касается своих братьев с материнской нежностью, когда ругается, читая что-то поразительное… она становится настолько чудесной, что это причиняет почти физическую боль.

— Ты боишься, Тимос?

Иногда я смотрю на её рот, когда она произносит моё имя, изучая движение губ, с которых соскальзывают буквы. Вчера ночью я поймал себя на том, что представляю, как оно звучало бы, вырвавшись стоном.

— Твой отец обещал отрубить мне руки. — Эта угроза прочно запечатлелась в моей памяти.

— Мой отец тебя сразу прикончит, — поправляет она. — Но мой отец никогда не узнает, что происходит здесь.

Афродита начинает пятиться. Ошибка. Потому что когда мы стояли вплотную, я мог сосредоточиться только на её лице. Но по мере того как расстояние увеличивается, мой взгляд охватывает её целиком.

Её соблазнительное тело, обтянутое коротким красным атласным платьем — настолько коротким, что ей достаточно слегка наклониться, чтобы у меня случился инфаркт. Мне нравится, что её живот не плоский, и ткань это подчеркивает. Мне нравится, что её бедра налитые, но переходят в тончайшие лодыжки. Мне нравится, как длинные светлые волосы ласкают её широкие бедра.

Я понимаю тех ублюдков, которые хотят её трахнуть. Понимаю, почему все смотрят на неё глазами, полными вожделения. Осталось только понять, почему мне хочется набить этим мужикам морды, всем до единого.

Афродита присаживается на подлокотник кресла и лениво покачивает ногой. — Подойдешь ко мне, Тимос? Тебе достаточно не трогать меня, и ты выйдешь отсюда с суммой вдвое больше той, что заплатил. Тебе бы они пригодились?

До смерти. Мне нужны деньги сильнее всего на свете. Мне пришлось заставить свою мораль замолкнуть, чтобы купить эти билеты на сто пятьдесят тысяч долларов.

Я наливаю себе стакан виски и осушаю его одним глотком, не сводя с неё глаз. Она может провоцировать меня сколько угодно, может притворяться, что вся власть и контроль в её руках, но я знаю — это не так. Знаю, что она тоже что-то чувствует. Влечение не бывает односторонним.

Я подхожу к ней и занимаю место в кресле игрока, окончательно посылая к черту и свою мораль, и проклятый профессионализм.

Рука Афродиты тянется к ширинке моих брюк. Я перехватываю её за запястье. — Что ты делаешь?

Она молча высвобождается. Касается моего левого кармана и запускает туда руку, выуживая мой мобильник. Я издаю приглушенный рык, раздраженный из-за эрекции, которая мучительно давит, и из-за того, что она её теперь точно заметила.

— Нам нужен таймер, — сообщает она. Она держит экран передо мной, чтобы я ввел код разблокировки. Сама устанавливает таймер и показывает мне бегущие минуты.

Начинается моя пытка.

Или моё ограниченное время в раю.

Афродита кладет телефон на диванчик рядом и встает, но прежде чем она успевает сделать шаг, я останавливаю её, подняв руку.

Мне нельзя её касаться. Даже чтобы перехватить её запястье и велеть остановиться — не теперь, когда игра официально началась.

— Я не хочу, чтобы ты вела себя так, как с клиентами, с этими скользкими ублюдками, — шепчу я. — Я хочу, чтобы ты была собой. Во всём. Без границ. Без стыда. Без тормозов. Ты можешь быть просто собой здесь, со мной, эти двадцать пять минут?

Афродита оборачивается с нарочитой медлительностью, её синие, как море, глаза впиваются в мои. Её губа вздрагивает. — Ладно. Но… Тогда ты должен кое-что знать.

Она упирается ладонями в подлокотники моего кресла и склоняется над мной. Золотистые волны волос падают вперед, и вырез платья слегка расходится, позволяя мне увидеть округлость её груди.

— Первое имя, которое у меня было и которое теперь стало вторым после Афродиты, — Дейзи, — шепчет она.

Маргаритка. Ей подходит. Маргаритка — самый простой и чистый цветок, прямо как она. — λουλούδι μαργαρίτας (louloúdi margarítas), — повторяю я по-гречески.

Она выдает слабую улыбку. — Θέλεις να μιλήσεις ελληνικά, Θυμό; (Théleis na milíseis elliniká, Thymó?) — [ «Хочешь поговорить по-гречески, Тимос?»].

Я задираю голову и смотрю на неё снизу вверх, сопротивляясь искушению коснуться хотя бы пряди её волос. Её аромат пропитывает воздух между нами.

— Θα μιλήσω όποια γλώσσα θέλεις, Daisy (Tha milíso ópoia glóssa théleis, Daisy). — [ «Я буду говорить на любом языке, на каком пожелаешь, Дейзи»].

Она проводит ладонями по подлокотникам кресла, пододвигая их ближе к моим рукам. — Ποιο είναι το πλήρες όνομά σου; (Poio eínai to plíres ónomá sou?) — [ «Как твоё полное имя?»].

— Тимос Лиакос.

Она словно пробует мою фамилию на вкус, решая, нравится она ей или нет. В конце концов она отстраняется и встает передо мной. — Θέλεις να χορέψω για σένα, Θυμό Λιάκο; (Théleis na chorépso gia séna, Thymó Liako?) — [ «Хочешь, чтобы я станцевала для тебя, Тимос Лиакос?»].

Я качаю головой, позволяя себе мимолетный взгляд на её губы. — Θέλω να χορέψεις για τον εαυτό σου, μπροστά μου (Thélo na chorépseis mónos sou, brostá mou). — [ «Я хочу, чтобы ты танцевала для себя, передо мной»]. — Ты становишься по-настоящему чувственной, когда забываешь обо всём и танцуешь вместе со своими девчонками. Если хочешь, чтобы я проиграл в этой игре, то танцуй так, как нравится тебе, а не так, как, по-твоему, должно нравиться другим.

Афродита окончательно отходит. Не знаю, подействовали мои слова на неё хорошо или плохо — она решает не давать мне ни единой подсказки.

Она идет в угол комнаты, где стоит стереосистема. Возится там пару секунд, прежде чем раздаются звуки медленной песни, которую я, кажется, никогда раньше не слышал. Она же, напротив, знает её идеально.

В тот момент, когда её губы начинают беззвучно повторять слова, а тело отдается музыке, я вижу настоящую Дейзи. Её губы синхронизированы с голосом певца, ни на долю секунды не опережая и не отставая от него.

Когда она запрокидывает голову и медленно, в ритм, вращает шеей, её тело расслабляется, сбрасывая неловкость от того, что приходится делать всё это перед своим охранником. Каждое движение становится энергичнее и точнее предыдущего, и ни одно не выбивается из такта.

Дейзи танцует с закрытыми глазами, не заботясь о том, что при определенных движениях юбка задирается, открывая мне вид на голубое кружево её трусиков. Она даже скидывает туфли на каблуках, оставаясь босой. Она скользит по полу с такой грацией, что кажется уже не плотской, а созданной из воздуха.

Из воздуха и моего желания коснуться её.

То, как она танцует, одурманивает. Одурманивает до такой степени, что я хотел бы стать полом, на который она опирается. Хотел бы стать воздухом, который её окружает, которым она дышит, который входит в неё, веет в её волосах, проникает под юбку платья и забирается в вырез. Хотел бы стать самими словами песни, которую она с таким упоением напевает вполголоса. Хотел бы стать музыкой, заставляющей её двигать бедрами с такой страстью. Хотел бы стать даже платьем на её теле, чтобы просто приклеиться к её коже.

Будто прочитав мои мысли, она впивается в меня взглядом — взглядом хищника, нашедшего свою добычу. Она приближается, шаг за шагом, едва касаясь пола кончиками пальцев ног. Я слишком часто сканирую взглядом длину её загорелых ног.

Она наклоняется в сторону, и от этого движения платье задирается так сильно, что я вижу изгиб её ягодицы. Она отворачивается, оказываясь ко мне спиной, но поправляет платье слишком поздно.

Я едва не давлюсь слюной и, чтобы она этого не заметила, чуть не задыхаюсь здесь, сидя в кресле как дебил. Устремляю взгляд в потолок, пытаясь успокоиться.

— Ты ведь хочешь коснуться меня, Тимос?

Её голос певучий, низкий и сладкий. Но он не дает ощущения невинной ласки. Это царапина на спине. Это её ногти, впившиеся в мою кожу.

Я с трудом выдыхаю. — Я хотел коснуться тебя с первого мгновения, как увидел, Дейзи, — признаюсь я. — Это был удар молнии. Мгновенное физическое влечение.

Она нависает надо мной. — Значит, ты такой же, как все остальные, кто видит во мне только внешность.

Я пригвождаю её взглядом, и внезапная ярость заставляет её отпрянуть на несколько сантиметров. — Нет, Дейзи. Потому что если бы мне предложили выбирать… я бы предпочел никогда не иметь возможности тебя коснуться, но вечно смотреть на тебя, пока ты сидишь на балконе и завтракаешь с книгой под носом. Вот этот момент меня… — я сглатываю. — Меня совершенно сводит с ума.

Её щеки заливает румянец. И я ухмыляюсь, радуясь, что контроль наконец-то вернулся ко мне.

Без предупреждения она упирается коленом в сиденье кресла рядом с моим бедром. Я тут же сдвигаю ноги, освобождая ей место, и она забирается на меня второй ногой. Теперь она сидит на мне верхом, стараясь, однако, не касаться моего паха. Она упирается коленями в кресло, а руками держится за края спинки, прямо возле моей головы.

Всё её тело здесь. Передо мной. Совсем рядом. А я не могу к ней прикоснуться — разве что взглядом.

— Тогда коснись меня, Тимос, — приказывает она, задыхаясь.

— Я проиграю, — напоминаю я. Тем не менее моя рука дергается и оказывается совсем рядом с её правым бедром. Кончики пальцев едва не касаются кожи.

— Я знаю. Но я хочу, чтобы ты коснулся меня, — признается она, и её глаза снова находят мои, зажимая их в смертельную хватку.

Я снова чуть не давлюсь слюной.

Сжимаю руки в кулаки. Глубоко вдыхаю и смотрю только на её пах, едва прикрытый мягкой тканью платьица. Разжимаю кулаки и собираюсь дотронуться до неё.

— Ты мой телохранитель. — Её тон меняется, она поддразнивает, но и укоряет меня. — Тебе нельзя меня трогать, помнишь?

Она права. И всё же она не единственная умная в этой комнате. Пусть её мозги светят ярче моих, у меня тоже есть свои козыри.

— Но ты можешь сама коснуться себя так, будто это делаю я, — шепчу я ей. — Тебе нужно только следовать моим указаниям и делать то, что я скажу, Дейзи.

Я отчетливо вижу дрожь в её бедрах. От неожиданности она едва не теряет равновесие. Она крепче вцепляется руками в спинку кресла и кивает.

— И что мне делать?

Я указываю на неё. — Первым делом сними эти крошечные кружевные трусики. Немедленно.

Жду, что она приподнимется, чтобы стянуть их, но у Афродиты другие планы. Она запускает руку под платье и тянет, пока не раздается звук рвущейся ткани. Она повторяет то же самое с другой стороны, и её слипы падают мне на ноги. Она разорвала завязки стрингов вместо того, чтобы снять их. И теперь этот клочок голубой ткани лежит на моих брюках.

У меня отвисает челюсть. Нет сил её закрыть.

— Дальше? — подгоняет она нетерпеливо.

Я сохраняю спокойствие. Или хотя бы пытаюсь создать видимость, надеясь, что получится. — Спусти вырез и обнажи грудь.

Ожидаю, что она заколеблется, начнет протестовать, но вместо этого она смотрит на меня с таким вожделением, что у меня перехватывает дыхание. Неужели она чувствует то же физическое влечение ко мне, что и я к ней?

Афродита стягивает платье, и её упругая грудь мгновенно оказывается на виду, вызывая у меня такое головокружение, какого я никогда не испытывал. Я жадно впитываю образ её груди, навсегда запечатлевая его в памяти. Возможно, это первый и последний раз, когда я это вижу.

— Смочи подушечки большого и указательного пальцев слюной, — приказываю я. — И начни ласкать соски, Дейзи.

Несмотря на попытку казаться непоколебимой, на мгновение она медлит.

Я улыбаюсь, без тени веселья. — Что такое? Слишком много для тебя?

Она выгибает брови. — Напротив, слишком мало. — Она придвигается ближе. Её грудь почти касается моей. — Я бы предпочла смочить их твоей слюной.

Боже.

Афродита ждет моего ответа или хотя бы какой-то реакции. Я не хочу давать ей фору, хотя, как бы я ни притворялся, я точно знаю: в нашей дуэли проигравшим всегда буду я. И мне плевать.

Уж конечно, я не стану говорить ей, что это прикосновение нарушит правила игры. Если это единственное, что я могу получить, пусть и обманным путем, я не откажусь.

Я открываю рот и высовываю кончик языка. Афродита убирает одну руку и подушечками пальцев сначала обводит контур моей верхней губы. После чего касается моего языка, собирая столько слюны, сколько считает нужным.

Не отстраняясь ни на миллиметр, она берет правый сосок и начинает с ним играть, размазывая по нему мою слюну. Она смотрит на меня, но я опустил голову, загипнотизированный её движениями.

Не давая ей дальнейших указаний, я смотрю, как она удобнее устраивается коленями на кресле и накрывает ладонями свою грудь. Она массирует её круговыми движениями, время от времени пощипывая эрегированные соски.

Если бы я видел своё лицо со стороны, я бы сам над собой посмеялся.

Жалкий придурок.

Разум внутри меня вопит: «Остановись! Приди в себя и осознай, что ты творишь!» Афродита Лайвли наполовину раздета передо мной. Моя клиентка. Дочь Кроноса Лайвли, самого могущественного человека в Греции. Он способен размозжить мне череп на тысячу кусков.

Я еще могу всё это прекратить. Могу. Могу ли?

Да, я должен велеть ей кончать с этим и отстраниться. Должен.

— Тебе нравится, Дейзи? — спрашиваю я вместо этого.

Она издает слабый стон. Затем кивает. — Но я бы предпочла твои руки.

Движения становятся более порывистыми, ведомыми фрустрацией; её бедра подрагивают — верный знак того, что скопившаяся там влага требует внимания.

— Позволь мне спуститься ниже, умоляю, — шепчет она. Руки скользят к животу, в сторону паха. — Σε παρακαλώ (Se parakaló), — повторяет она по-гречески. — [ «Пожалуйста»].

Вспышка желания, исказившая её лицо, ранит меня сильнее удара ножом.

— Засунь руку между ног, Дейзи, — говорю я тихо, потому что боюсь окончательно потерять контроль. — Тебе решать, задирать юбку или нет.

Её руки скользят по торсу, над животом, и ныряют под красную ткань.

Я на секунду закрываю глаза. Открываю. Её рука неподвижна. Она ждет приказа, ждет, когда я велю ей продолжать.

Кивком головы я даю разрешение. Если я сейчас заговорю, то прозвучу жалко. Я не контролирую своё тело, не говоря уже о голосе и мыслях.

Я вижу, как рука там, внизу, двигается, а затем появляется снова. Она протягивает её мне, и кожа на пальце кажется влажной и блестящей.

Я прочищаю горло и сглатываю. Её глаза, кажется, следят за тем, как дергается мой кадык. Я подаю знак продолжать.

Афродита ухмыляется — сущий дьявол-искуситель. — Слова растерял?

— Продолжай, — сиплю я, не сводя с неё глаз.

Должно быть, мне удалось придать голосу нужный тон, потому что она слегка вздрагивает и кивает. Её пальцы снова начинают двигаться. Мне хочется, чтобы она задрала платье. Но я не уверен, что в этом случае смогу сдержаться. Она сопровождает движения руки покачиванием бедер, подаваясь вперед и назад, теперь уже более ритмично, чем когда танцевала пару минут назад.

Афродита не колеблется ни секунды. Сладкое мычание вырывается из её влажных губ, пока она оседлывает собственную руку на моих глазах. Она с силой прикусывает губу, а её грудь вздымается в неровном ритме, от которого у меня окончательно сносит крышу.

— Введи один палец, Дейзи. Глубоко, насколько сможешь.

Дейзи слегка приподнимается, и по гримасе на её лице я понимаю, что она только что выполнила команду. Её рука толкается вперед, и когда она издает стон громче прежних, я понимаю — она вошла.

Я резко стискиваю зубы, пока она начинает извиваться надо мной, ни разу меня не коснувшись; палец входит и выходит в нарастающем темпе. Несмотря на музыку на фоне, я слышу звуки, которые издает палец, утопающий в её соках.

— Дейзи.

Она что-то мычит, всё еще откинув голову назад и зажмурив глаза.

— И последнее. — Я приближаюсь, стараясь не задеть её, и приподнимаюсь ровно настолько, чтобы губы оказались у самого её уха. — Глаза на меня, Дейзи. Смотри на меня всё время, до самого конца. Ясно?

Её веки резко распахиваются, и затуманенный удовольствием взгляд фокусируется на мне. С решимостью она возобновляет толчки, не отрывая от меня глаз. Мне хочется ответить тем же, но я слишком ошеломлен тем, как её тело дрожит надо мной.

Её стоны становятся всё чаще и громче, так что она пытается зажать рот, думая, что должна вести себя тише. Я качаю головой, давая понять, что, наоборот, хочу, чтобы она отпустила себя и наслаждалась моментом.

Комната наполняется звуками стонов Афродиты, дурацкой песней, которая почти их не заглушает, её тяжелым дыханием и бешеным стуком моего сердца.

Моё имя срывается с её губ как стон, полный боли. Лишь мгновение спустя я осознаю, что это не та боль, которую мы понимаем в негативном смысле. Это то же страдание, что чувствую я. Роковое влечение, которое выжигает мозг и разрывает грудь изнутри.

Афродита еще дважды повторяет моё имя. Затем замирает, задерживает дыхание и резко выдыхает. Она выгибается вперед и стонет — прямо мне в ухо, со всей силой и страстью. Её тело дрожит, рука движется всё медленнее, пока окончательно не застывает.

Музыка обрывается.

И в этой внезапной тишине, нарушаемой лишь гулом из зала за дверью, нас сопровождают только стуки наших сердец.

— Дейзи… — шепчу я с нежностью.

Прежде чем она успевает ответить, комнату заполняет навязчивый и резкий звук таймера. Хоть это и мой телефон, в этот миг я бы с радостью разбил его о стену.

Афродита поправляет платье, прикрывая обнаженную грудь, и встает на ноги, слегка покачиваясь. Она подходит к диванчику, на котором лежал мой мобильник, только чтобы выключить сигнал истекшего времени. Она остается там, не приближаясь ко мне.

Я смотрю на неё, сохраняя бесстрастный вид, хотя внутри я умер и воскрес тридцать раз подряд по её вине.

— Я выиграл, — объявляю я. Это первое, что приходит в голову. Нужно как-то отвлечься.

Она кивает. — Получишь деньги за билеты в двойном размере.

Среди всех мучений последних двадцати пяти минут это — глоток свежего воздуха. В одном она права: деньги мне нужны сильнее всего на свете. Именно поэтому я не могу потерять эту работу. Или позволить Кроносу Лайвли отрубить мне руки.

— Я распоряжусь, чтобы сумму зачислили, — заявляет она напоследок, разглаживая помятое платье. — А теперь лучше вернуться домой.

Её разорванное кружевное белье всё еще лежит у меня на коленях. — Ты забываешь… — слова выходят неуверенно.

Она поворачивается ко мне вполоборота и бросает такой равнодушный взгляд, что у меня снова встает. Господи Иисусе.

— Нет, я дарю их тебе. Можешь воспользоваться ими ночью, когда будешь дрочить, думая обо мне.

Глава 12…И ГОРЕЧЬ

Гефест, сын Реи, — один из двенадцати олимпийских богов. Бог огня и кузнечного ремесла, скульптуры, металлургии и инженерного дела, он является супругом Афродиты.

Тимос

После еще одной ночи, проведенной на полу в комнате Афродиты почти без сна, когда её тело находилось всего в нескольких шагах от моего, моё настроение нельзя назвать позитивным или умиротворенным.

Тем более после того вечера в её клубе.

Когда я выхожу из ванной, уже в чистой одежде, её в постели нет. Я заметил одну вещь: она никогда не заправляет кровать. Она неряшлива, хаотична, разбрасывает вещи, и мне приходится делать ей замечания, чтобы она убиралась. Может, это меня приучили к слишком жесткому, почти маниакальному порядку, а может, она и правда безнадежный случай.

Я спешу выйти из комнаты и спуститься на первый этаж. Захожу в кухню. Все братья уже снаружи, на террасе, кроме Гермеса. Он, как обычно, голышом, внимательно изучает содержимое холодильника.

— Доброе утро, Терминатор. Хорошо спалось?

— Нет. Верни мне ключи от моей комнаты. Живо.

Я не могу пойти с этим к Кроносу. Он поймет, что я несколько дней спал в комнате его дочери, и, думаю, он будет способен отрезать мне яйца, не моргнув и глазом. Я должен был предупредить его в первую же ночь, если бы только сама мысль о том, чтобы быть так близко к ней, не отшибла мне всякую способность к критическому мышлению.

Гермес поворачивается ко мне с баночкой клубничного йогурта в руке. Ложечка засунута за ухо. — Я подумаю и дам тебе знать, окей?

Я медленно иду на него, и он пятится, пока не упирается в край раковины. Его кадык дергается. — Слушай меня внимательно…

Гермес вскидывает руки ладонями вперед. — Окей, окей, ты меня убедил. Ключи будут в замке при первой же возможности. Клянусь.

Я выгибаю бровь. Всё раздражение, которое я чувствовал еще пару секунд назад, улетучивается, уступая место веселью.

— Я ведь даже не начал тебе угрожать…

— Знаю, но меня напугала сама мысль о том, что ты можешь начать. Спорим, ты можешь расколоть арбуз пополам голыми руками?

Я фыркаю. Так и не понял, почему этот парень видит во мне помесь Халка с Терминатором и верит, что я наделен сверхъестественной силой.

— Можешь ведь, Тим?

Я поворачиваюсь к нему спиной и беру яблоко из корзины на кухонном острове. Тот самый сорт, по которому Афродита читала мне лекцию пару дней назад. Улыбаюсь при этой мысли.

— Назовешь меня еще раз «Тим», и я расколю твою башку, — предупреждаю я.

— Тебе не кажется, что это капельку чересчур?

— Нет.

— Ну хоть чуть-чуть?

— Хочешь узнать, что…

— Ты прав. Нисколько не чересчур. Приятного завтрака, надеюсь, еда тебе по вкусу.

Сдерживая смешок, я наконец выхожу на балкон, свободный от этой занозы — близнеца Афродиты. Никогда не признаю этого вслух, но парень он неплохой. Может даже начать мне… нравиться. Совсем чуть-чуть.

В отличие от Афины. Хайдес, напротив, официально «в адеквате». А вот Аполлона я еще не раскусил. Он слишком спокойный и вежливый, а таких людей стоит опасаться больше всего.

— Доброе утро, — здороваюсь я.

Кто-то мне отвечает, но я не обращаю внимания, потому что все отделы моего мозга сфокусированы на незваном госте, возникшем на моей траектории. Тот богатенький азиат, которого Кронос хочет подложить под Афродиту. Он сидит с ней за столиком, разодетый как франт, элегантный в движениях и с такой прямой спиной, что мне хочется отвесить ему подзатыльник.

— Кто разрешил ему здесь находиться? — спрашиваю я. — Мне вызвать охрану или я могу вышвырнуть его сам?

Афродита переводит свои синие глазки с претендента на меня с отсутствующим видом. Будто её бесит моё присутствие. Жаль, что вчера ночью она была готова умолять меня засунуть ей пальцы между ног.

— Его пригласил мой отец. И я не против. Остынь, Тимос. — Её книга открыта, хотя я делаю вывод, что присутствие гостя не дает ей читать так, как она любит делать каждое утро за завтраком.

Буркнув что-то вроде «как хочешь», я сажусь за их столик, не забыв пройти прямо за спиной Гефеста и заставить его придвинуться к столу, чтобы освободить мне место.

Устроившись, я громко вгрызаюсь в яблоко и жую с максимально возможным шумом.

Я должен вести себя как взрослый. Я зрелый человек. Я телохранитель. Я здесь, чтобы работать. А не пускать слюни по клиентке и уж тем более не ревновать её.

И всё же я ревную.

Мне хочется схватить Гефе… как там его по-дурацки зовут, за голову и впечатать лицом в стол. За то, как он на неё смотрит. За то, что он может смотреть на неё сколько влезет, не вызывая подозрений.

И прежде всего за то, что он «одобрен» Кроносом. Да, у этого идиота на лбу штамп: «Богатый папаша-психопат решил, что я подхожу его дочери». Он ей ровня.

Афродита бросает на меня мимолетный взгляд, затем откусывает тост с арахисовой пастой и малиновым джемом, дожидается, пока проглотит, и заговаривает. — Так вот, Мин Джун, ты рассказывал о своем городе. Обещаю, Тимос не утащит тебя отсюда с обвинениями в том, что ты опасен.

Ну еще бы.

Она, во всяком случае, старается быть такой, какой её хочет видеть отец. Степенная девушка, которая откусывает маленькими кусочками и сидит, закинув ногу на ногу, слушая, как богатенький мальчик втирает ей про высоту деревьев на улице, где он живет. Если не можешь быть той, кем хочешь, стоит хотя бы умаслить папашу, верно? Нарушать все правила со мной наедине, а потом строить глазки папенькиному сынку на публике.

А чего я ждал? Я знал, что это будет игра, во всех смыслах. Я могу тайно учить её защищаться и правильно бить. Могу довести её до оргазма, заставляя трогать себя у меня на глазах, и слушать её рассказы о любви к астрофизике, но…

Она никогда не восстанет против отца. Я её понимаю. Ничего не изменится. Никогда.

И мне нужно с этим смириться.

Мне никогда и в голову не приходила мысль, что я смогу быть с ней всегда, но с той ночи в саду я начал надеяться, что она обретет независимость и сделает со своей жизнью то, чего хочет сама.

Не слишком ли это дерзкая надежда? Может, мне стоит не совать нос не в своё дело и просто быть её охранником?

На одну секунду… всего на одну я представил себя рядом с ней. Это было короткое мгновение, но от него перехватило дыхание, а в груди возникла острая боль. Не время становиться мечтателем. Я всегда был реалистом, местами переходящим в циника, и таким останусь до конца своей несчастной жизни.

Если я буду сидеть прямо перед этими двоими, я точно сойду с ума, поэтому я беспардонно отодвигаю стул со скрежетом и пересаживаюсь за стол к братьям.

— А вообще, он мне нравится, — комментирует Афина. — И если уж это говорю я, притом что я лесбиянка…

Я кашляю так сильно, что все трое одновременно поворачиваются ко мне.

— Хочешь леденец для горла, Тимос? — Гермес, вернувшийся уже в халате, подмигивает мне и садится рядом с Аполлоном. — Может, оно у тебя немного раздражено, а?

— Заткнись.

— Сам заткнись… Нет, пожалуй, лучше я помолчу, извини.

Хайдес смотрит на него с легкой усмешкой. Уголок губ ползет вверх, искривляя шрам, пересекающий его лицо.

— Я тоже его одобряю, — добавляет Аполлон. — Кажется, славный малый. Наша сестра заслуживает кого-то степенного, кто даст ей уверенность и будет её уважать.

«Нет», — хочется мне ему сказать. Ваша сестра заслуживает кого-то, кто будет её уважать, но при этом не будет более нудным, чем созерцание бетонного блока. Она заслуживает того, кто будет поощрять её учиться, кто будет по-настоящему её видеть, а не просто смотреть, и кто, прежде всего, будет делать это с восхищением. Того, кто позволит ей читать книги в тишине и будет рядом, когда она творит очередную безответственную херню. И, возможно, того, кто сумеет удовлетворить её в постели, кто будет ласкать каждый сантиметр её тела так, словно держит в руках величайшее сокровище в мире.

— Да, полагаю, он неплох, — соглашается и Хайдес. Но краем глаза он бросает на меня быстрый взгляд.

Я снова кашляю.

Афродита и Гефест, похоже, не слышат сплетен братьев — они слишком увлечены разговором о городе, где он вырос.

— Даже не знаю. Я топлю за неё и Тимоса. — Гермес делает вид, что принюхивается. — Неужели вы не чувствуете этот густой запах сексуального влечения, который они источают, когда находятся рядом?

Я едва заметно вздрагиваю и избегаю зрительного контакта с ним. Или с кем-то из других братьев, которые теперь изучают меня с живейшим интересом — будто только сейчас осознали, как сильно мне хотелось бы запереть Афродиту в своей комнате и сделать с ней…

Хватит.

Я сосредотачиваюсь на своём яблоке и приканчиваю его в несколько укусов. Как бы я ни старался не слушать разговор Афродиты и Мин Джуна, у меня не получается. Это настолько скучно, что, чую, этим утром мне понадобится двойная доза кофе. Впрочем, альтернатива их беседе — слушать бредни братьев Лайвли.

Я оказался между двух огней.

Новая возможность подворачивается в лице Кроноса Лайвли. Его суровый голос доносится со стороны пляжа; он стоит в нескольких метрах от балкона и ведет весьма оживленную дискуссию с мужчиной в пиджаке и галстуке. Тот заметно потеет — явно не столько от жары, сколько от психологического давления, под которым находится.

Я оставляю огрызок яблока на столе и резко встаю. Афродита тут же поворачивает голову в мою сторону. — Ты куда?

Я с трудом сдерживаю улыбку. Она следит за каждым моим движением точно так же, как я за её. С той лишь разницей, что мне платят триста тысяч долларов в неделю.

Мой денежный мешок на ножках начинает волноваться, стоит мне отойти.

— Нужно кое-что обсудить с твоим отцом. Я скоро вернусь, — обещаю я ей мягким тоном.

Гермес за её спиной складывает пальцы одной руки в кольцо и просовывает туда указательный палец другой. Его брови так и скачут вверх-вниз, намекая на его обычную пошлятину. Пошлятину, которой мне, по правде говоря, очень хотелось бы заняться.

Хоть меня это и забавляет, я предпочитаю не позволять ему лишнего. — Я могу переломать тебе кости на всех пальцах, имей в виду.

Он пожимает плечами. — Валяй. У меня ступни цепкие, как у обезьяны.

— Это правда, — подтверждает Аполлон. — Он умеет писать своё имя правой ногой.

Официально: я больше не желаю вступать в какой-либо коммуникативный акт с сыновьями Кроноса Лайвли.

Я направляюсь к лестнице на террасе, которая заканчивается секретной тропой — вымощенным камнем переходом, ведущим к частному пляжу семьи. Я чувствую на себе взгляд Афродиты всё время, пока не скрываюсь из виду. И только тогда позволяю себе мимолетную улыбку.

В начале тропы я замечаю, что Кронос и незнакомец сменили диспозицию и идут прямо мне навстречу. Я отступаю назад, стараясь слиться с окружением и спрятаться.

— …значит, ты подтверждаешь, что проблем не возникло и её приняли в Йель, помимо Стэнфорда? — спрашивает Кронос. В его голосе слышны нотки… волнения. Эмоция, которую я никак не ожидал услышать от такого человека, как он.

— Да, сэр. Принята.

— Отлично. А остальное?

— Стэнфорд предоставит ей частичную стипендию, — продолжает тот. — За Йель же мы, как вы и требовали, оплатили полную стоимость обучения, но это будет подано под видом полной стипендии. Таким образом, мы должны гарантировать, что она выберет именно этот университет.

— Прекрасно. Держи меня в курсе. Пока это всё.

Они обмениваются кратким прощанием. В этот момент я пользуюсь случаем: выхожу из укрытия и иду им навстречу, делая вид, что только что пришел.