Жуков. Если завтра война

Глава 17

— Тимофеев, — хмыкнул я. — Недалеко же ты убежал.

Он дернулся было, но конвой был начеку. Его схватили, заломили назад руки, повалили на пол. Я подошел к нему, остановился, глядя на него сверху вниз. Приятель детства Мирры Исааковны задрал голову, посмотрел на меня с ненавистью.

— Ничего, — процедил он.— Настанет час… Всех вас, жидов, красноперых… Под нож…

— Это мы еще посмотрим, кто кого, Тимофеев, — сказал я. — Говори, кто твои сообщники здесь, в расположении войск!

— Перебьешься, Жуков…

— Доставить в Киев, в распоряжение начальника особого оперативного отдела товарища Грибника, — распорядился я. — Вызов его группы отменить.

Дезертира, а вернее агента немецкого резидента Эрлиха фона Вирхова увели. Теперь понятно чьих рук дело и внезапная передача открытым текстом, а вернее провокация, и заложенная взрывчатка. Пусть теперь им и его подружкой Шторм Грибник занимается.

Информация о сообщниках пришла уже под утро, когда на востоке только начинала сереть полоса горизонта. Егоров доложил, что его группа захватила двух человек в лесном массиве, в пятнадцати километрах от станции «Рубин».

— Не немцы, конечно, и не румыны, — сказал начразведки, раскрывая полевую сумку. — Наши. Один — бывший связист из той же части, что обслуживает «Рубин», уволен в запас год назад по состоянию здоровья. Второй — его родственник, без определенных занятий, ранее судим за кражи. При них была переносная рация иностранного производства. И вот это.

Он положил на стол блокнот в кожаной обложке. Похожий на шифровальный, но внутри оказались не шифры, а список имен, должностей и проставленные суммы в рублях. Я пробежался глазами. Командиры взводов, начальник штаба полка, делегат связи из управления тыла округа. Суммы от пятисот до трех тысяч рублей. Немалые по этим временам деньги.

— Взяли с поличным? — спросил я.

— С поличным. Они как раз пытались передать по рации новые координаты. Как выяснилось, для минирования моста. Бывший связист Петренко отрицает свою связь с иностранными разведками. Заказчик вышел на него через шурина, который связан с киевскими барыгами. Платили за конкретную информацию. За схемы связи, пароли, графики перемещения штабов. А задача на срыв учений была уже отдельным, особо оплачиваемым заказом. Петренко утверждает, что не знает, кто конечный заказчик. Деньги передавали через третьи руки.

Все эти показания и список сами по себе ничего не значили. Это могла быть попытка дискредитировать военнослужащих РККА, с целью погрузить округ в атмосферу подозрительности и доносов.

Кому это выгодно? Вариантов было несколько. Конкурентам внутри армейской верхушки, связанных с Куликом. Националистическому подполью, намеревающемуся дискредитировать советскую власть в приграничье.

Или дельцам теневого рынка, чей бизнес был завязан на контрабанде, незаконном обороте наркотиков, оружия, ну и сведений для тех же разведок. Усиление пограничного контроля и увеличение присутствия войск в регионе нарушило тщательно выстроенные деловые связи.

Впрочем, последнее маловероятно. Зачем барыгам ввязываться в шпионаж, а тем более в диверсионную деятельность, рискуя попасть под статьи куда более суровые, нежели положенные за спекуляцию, торговлю краденным и прочую подпольную коммерцию.

— Передайте их особистам, — приказал я Егорову. — И желательно, не армейским. Здесь дела посерьезнее.

Итак, угроза локализована. Рация изъята, каналы передачи информации перекрыты, все упомянутые в списке командиры будут под разными предлогами отозваны с учений для «проверки» или взяты под незаметный контроль.

Главное, что сами учения не прерывались ни на минуту. Для большинства участников инцидент остался незамеченным. Что глубоко верно. Армия должна готовиться к военным действиям, а не ловить агентов и пособников врага.

Я вышел из палатки КП на утренний воздух. Внизу, в долине, гремела атака. Это шли в наступление танки Фотченкова. «Синие» отбивались от них артиллерийским огнем. Все шло по заранее намеченному плану.

Вот только не покидало меня горькое ощущение. Пробоина нашлась не в броне противника, а в нашей собственной. Армия, при всех своих жестких, прописанных в Уставах, законах, лишь часть общества.

И если в обществе есть какая-то гниль, она может заразить и армию. Я такое уже видел. В 90-е армейские интенданты, а то и просто военнослужащие в звании от старшины и выше растаскивали войсковое имущество, продавая его кому придется.

Ватутин доложил об успешном форсировании водной преграды передовыми частями «красных». Выслушав его, я сказал:

— Николай Федорович, по окончании учений подготовьте приказ о всеобщей негласной проверке личного состава, всех узлов связи и штабных служб округа на предмет выявления нежелательных связей с гражданскими лицами и фактов хищения имущества или использования его не по назначению. А также — об ужесточении процедур допуска к секретным документам и средствам связи.

— Вас понял, товарищ командующий, — откликнулся он, и в его глазах я увидел понимание всей серьезности произошедшего.

Москва, Кремль

Свет в кабинете был приглушенным, только настольная лампа отбрасывала желтый круг света на разложенные на столешнице бумаги. Товарищ Сталин медленно прохаживался по ковровой дорожке, изредка посасывая потухшую трубку.

В комнате стояла тишина, нарушаемая лишь скрипом паркета под дорожкой и ровным перестуком маятника напольных часов. Мыслями вождь был далеко, там где проходили сейчас учения Киевского Особого военного округа. И командовал этими учениями комкор Жуков.

Пока — комкор. Скоро он получит другое звание. В итогах работы аттестационной комиссии товарищ Сталин не сомневался. Его тревожило другое. Непредсказуемость и нестандартность поведения командующего КОВО.

На столе вождя лежали три доклада. Первый был от Берии и содержал лишь сухие факты. Наркомвнудел докладывал о нейтрализации попытки похищения семьи Жукова, о вскрытии агентурной сети, о задержании тех, кто входил в нее.

Автором второго доклада был Тимошенко. Нарком обороны сообщал о настойчивых, даже дерзких требованиях командующего Киевского Особого по модернизации техники, изменению программ подготовки, выделению дополнительных ресурсов.

Третий документ принадлежал перу Кулика. Замнаркома обороны жаловался на «самодеятельность», «прожектерство» и «ненужное усложнение боевой подготовки», которыми, по его мнению, грешил Жуков.

Сталин остановился у окна, глядя на рубиновые звезды, которые украшали башни Кремля. Каждый из докладов был словно мазок на портрете. Однако цельного изображения не получалось. Он словно расплывался на два образа.

Первый рисовал эффективного, жесткого управленца. Человека, который действует не по шаблону. Видит недостатки в организации и управлении войсками и пытается их исправить, не дожидаясь указаний сверху.

Вот и сейчас он укрепляет границу не только с помощью фортификации, но и с применением новой тактики. Чистит тылы, причем делает это руками людей самого Берии, что говорило о политическом чутье.

Этот Жуков был ценен. Весьма ценен. В преддверии большой войны такие командиры были на вес золота. Они не ждали приказов, они действовали с опережением, словно предвидя, как будут развиваться события на фронте.

Второй образ вырисовывался чрезвычайно опасным. Слишком самостоятельный. Слишком уверенный в своей правоте. Создает вокруг себя не просто команду, а нечто вроде личной «гвардии», продвигая своих людей.

Ломает устоявшиеся порядки снабжения и подготовки. Его требования бьют по интересам целых групп в наркоматах и Генштабе. Он наживает врагов среди таких, как Кулик, а значит, и среди их покровителей в ЦК.

Этот Жуков стал источником напряжения в системе управления государством, которую он, Сталин, создавал с двадцатых годов. А система должна была работать ровно, без перекосов. Не бросил ли герой Халхин-Гола, прорвавший линию Маннергейма вызов лично ему, вождю?

Трубка давно остыла. Сталин положил ее в пепельницу, опустился в кресло. Мысленно взвешивая все достоинства и недостатки комкора. Могла ли эта самостоятельность перерасти в бесконтрольность?.. А в бонапартизм?..

Нет. Пока — нет. Жуков был плотью от плоти созданного им, Генеральным секретарем ЦК ВКП (б) государства. Он не лез в политические игрища, он рвался воевать и побеждать. Его амбиции лежали в сугубо военной плоскости. Это было понятно и… приемлемо.

Более того, его активность была полезным противовесом. Она вскрывала недостатки, которые другие предпочитали замалчивать. К примеру, в отставании СССР в области военной промышленности.

Пусть Наркоматы и Генштаб учатся работать под давлением такого командира. Это хорошо, это закаляет аппарат. Однако и контроль необходим. Бесконтрольность порождает вредные иллюзии в собственной исключительности.

Сталин взял карандаш и на чистом листе выписал несколько фамилий. Берия, Тимошенко, Мехлис. Каждый из них должен был наблюдать за Жуковым в определенной плоскости. Берия — за связями и благонадежностью. Тимошенко — за сугубо военной эффективностью.

Мехлис — за морально-политическим состоянием в войсках округа. И все они должны были докладывать о комкоре ему, Сталину, лично, минуя инстанции. Что касается Кулика и его недовольства… Вождь отложил карандаш.

Кулик был полезен как консервативный балансир, тормоз для излишне радикальных предложений, но его упрямство не должно было мешать процессу изменений в ключевых областях производства и перевооружения армии.

Значит, нужно было дать Жукову зеленый свет по ключевым вопросам, но в рамках утвержденных планов и ресурсов. Пусть доказывает свою правоту результатами. Настоящие учения «Меч» станут для него экзаменом. Выдержит, подтвердит свое право на новаторство.

И последнее… Нельзя, чтобы похищали детей. Понятно, враг пытается бить по самому болезненному месту. Значит, Жуков стал для него настолько опасен, что он решился на столь отчаянную акцию. Это было косвенным, но весомым подтверждением эффективности комкора.

Охрану семьи следовало усилить, но сделать это незаметно для охраняемых. Вместе с тем так, чтобы Жуков не отвлекался. И вообще, следует продумать всю систему охраны семей людей, от которых зависит обороноспособность страны.

Сталин поднялся, снова подошел к окну. Решение созрело. Жукова нужно было поддерживать, но держать в жестких рамках общей стратегии. Дать ему возможность действовать, но окружить невидимым, но неусыпным контролем.

Использовать его энергию и ум для укрепления армии, но не давать этой энергии разрушить сложившееся равновесие сил. Он вернулся к столу, взял доклад Кулика. На полях ровным, четким почерком вывел:

«Тов. Кулик. Не увлекайтесь критикой. Практика — критерий истины. Дайте Жукову провести учения. Их результаты покажут, кто прав. С.»

Этого было достаточно. Пусть работают. А он, вождь, будет наблюдать. Время покажет, кто из них это алмаз, требующий огранки, а кто просто твердый, но бесперспективный булыжник. В предстоящей войне стране были нужны алмазы.

Район проведения учений

На рассвете третьего дня учений, когда безветренная погода словно прижала к земле туман, превратив долину реки Стоход в молочную, движущуюся пелену, видимость не превышала двухсот метров.

Именно в этот момент, согласно плану, «красные» должны были начать форсирование водной преграды под прикрытием дымзавесы. Она не понадобилась. Природа сама предоставила им идеальную маскировку.

Я наблюдал с КП, развернутого на лесистом холме. Сюда доносились характерные звуки глухое бульканье моторов разворачиваемых понтонных парков, пока еще старой конструкции, скрежет и лязг железа.

Саперы 8-го отдельного моторизованного инженерного батальона наводили переправу практически в полной тишине, передавая команды от отделения к отделению по цепочке. Радиомолчание также сохранялось.

«Синие», оборонявшие противоположный берег, знали о примерном времени начала операции. Их артиллерийские наблюдатели, должно быть, вглядывались в белую мглу, пытаясь угадать место сосредоточения.

И все-таки туман и отсутствие звуковых ориентиров сводили их усилия на нет. Это был первый, чисто тактический выигрыш «красных», достигнутый умением использовать условия местности и погоды.

Первый эшелон пехоты 44-й стрелковой дивизии начал переправу на лодках и понтонах почти бесшумно. Их задачей был захват плацдарма. В 06:30, как только первые роты достигли середины реки, по сигналу, три зеленые ракеты, артиллерия «красных» открыла огонь.

Только не по переднему краю обороны «синих» — его точное расположение в тумане было неясно. Огонь велся по квадратам, нанесенным на карты заранее, по вероятным районам сосредоточения резервов и артбатарей противника.

Это был огневой вал на подавление, а не на уничтожение конкретных целей. Тактика, отработанная на Халхин-Голе и стоившая тогда немало снарядов, но экономившая жизни красноармейцев при атаке.

Ответный огонь «синих» был запоздалым и неточным. Их батареи стреляли наугад, по площадям, тратя боеприпасы. Через сорок минут пехота «красных» зацепилась за противоположный берег.

Начался тяжелый, медленный бой в траншеях первой линии, который в условиях тумана распался на десятки очаговых схваток. Здесь преимущество получили подразделения, натренированные на ближний бой.

Штурмовые группы с гранатами и пистолетами-пулеметами, которые мы начали формировать и обучать еще в январе, врывались в окопы условного противника, ведя бой в ограниченном пространстве траншей, ходов сообщения и блиндажей.

Ключевым моментом стал маневр 8-й танковой дивизии Фотченкова. Вместо того чтобы бросить ее в лоб на неподавленные укрепления, я приказал выдвинуть ее к переправе, но удерживать в укрытии.

Пока пехота вела бой за плацдарм, саперы под прикрытием тумана и дымовых шашек навели рядом тяжелый мост для техники. Он был готов как раз к тому моменту, когда оборона «синих» на участке прорыва начала трещать, но еще не рухнула окончательно.

В 08:15, когда туман начал понемногу рваться, танки «Т-28» и «Т-34» 8-й тд хлынули через мост. Они шли не развернутым строем, а колоннами, быстро рассредоточиваясь на том берегу и атакуя уже выявленные в ходе боя пехоты очаги сопротивления.

Их появление стало завершающим этапом боя за плацдарм. «Синие», которые истратили часть сил и средств на отражение пехотной атаки, не смогли организовать плотную противотанковую оборону.

Их условные «противотанковые рвы» и «минные поля» были быстро перекрыты саперами, следовавшими в боевых порядках танков. К полудню плацдарм был расширен до пяти километров по фронту и трех в глубину.

«Красные» перешли ко второй фазе учебного боя, а именно к развитию успеха. Здесь вступила в дело 5-я легкотанковая бригада Катукова, переправленная следом для проникновения в глубокий рейд по тылам «синих».

Она нанесла удар по условным командным пунктам и линиям снабжения. Легкие «Т-26» и «БТ», несмотря на устаревшую конструкцию, показали, что сохраняют свою ценность для выполнения таких задач, благодаря скорости и неплохой маневренности.

Впрочем, «синие», под командованием Ватутина, не сидели сложа руки. К середине дня они подтянули свои оперативные резервы, в составе моторизованную бригады, и нанесли контрудар во фланг вклинившейся группировке «красных».

Завязался встречный танковый бой в районе высоты 197. Это был кульминационный момент учений. Здесь проверялось не только умение командиров управлять, но и выучка экипажей, надежность техники, работа связи.

На своем КП я слышал в наушниках переговоры между командирами танковых подразделений и командованием соединений.

— «Первый», вижу пять целей, начинаю атаку!..

— «Второй», «Второй», я «Четвертый»! Теряю ход. Прошу прикрыть!

— Артиллерия, квадрат 45–80, открыть огонь на подавление! Немедленно!

На карте командиры оперативной группы передвигали флажки, отмечая условные потери и продвижение. Небо над полем боя, теперь уже очистившимся от тумана, периодически «прорезали» звенья истребителей «И-16», имитирующие прикрытие с воздуха и атаки на наземные цели.

К вечеру четвертого дня учения были фактически завершены. «Красные» выполнили основную задачу, то есть прорвали подготовленную оборону, форсировали водную преграду, отразили контрудар и создали условия для ввода в прорыв дополнительных сил.

«Синие» показали упорство в обороне и грамотное использование резервов. На разборе, который прошел в тот же вечер в походном штабе, не было победителей и побежденных. Был детальный, почасовой разбор действий каждого соединения. Мы отмечали также недостатки.

Слабую разведку «синих» в первый день, неоптимальное использование артиллерии «красных» при прорыве, сбои в организации снабжения горючим наступающих танковых частей, плохую координацию между пехотой и танками в глубине обороны.

Однако были и успехи. Нельзя было не заметить четкую работу саперов, хорошую управляемость на уровне батальон, полк, возросшую выучку экипажей танков «Т-34», которые показали гораздо меньше технических отказов, чем в январе.

На следующий день, когда основные силы уже сворачивали лагеря и начинали движение в места постоянной дислокации, на полевой КП прибыл делегат связи из Киева с пакетом документов.

Среди прочих бумаг была короткая, но емкая директива из Генерального штаба Рабоче-Крестьянской Красной Армии, за подписью недавно назначенного его начальником, командарма 2-го ранга Кирилла Афанасьевича Мерецкова.

«По итогам учений КОВО и анализа текущей обстановки, приказываю к 10 мая с.г. представить в Генштаб детальный план прикрытия государственной границы на участке округа с отработкой вопросов мобилизации, развертывания и первого оперативного эшелона обороны. План должен учитывать возможность внезапного нападения крупных механизированных группировок противника с территории Генерал-губернаторства и Румынии. Особое внимание — районам Владимир-Волынский, Ковель, Львов, Черновицы. К разработке привлечь командование ВВС и ПВО округа. Документу присвоить гриф „Особой важности“».

Надо же, успели доложить об итогах учений, еще до того, как мы их подвели у себя в округе. Оперативно работают люди Кулика. Не те, что присланы были в составе комиссии. А другие, с которыми мне приходится работать бок о бок каждый день.

Я отложил текст приказа, как вдруг заметил еще один конверт.