Антон Кун, Игнатий Некорев Ползунов. Медный паровоз Его Величества. Том 3

Глава 1

Весна 1765 года в Барнауле выдалась на редкость ласковой. Солнце, уже по-летнему щедрое, заливало янтарным светом каменные фасады заводских строений и деревянные избы мастеровых. В ветвях берёз, только-только одевшихся молодой листвой, заливались скворцы, а в воздухе витал терпкий аромат талой земли и набухающих почек.

В просторном кабинете начальника Колывано-Воскресенских казённых горных производств генерал-майора Фёдора Ларионовича Бэра царил строгий порядок. Массивный дубовый стол, отполированный до зеркального блеска, был завален документами — пакетами из плотной бумаги с сургучными печатями, свитками, исписанными аккуратным канцелярским почерком, и толстыми книгами в кожаных переплётах. На стенах — карты рудников и заводских территорий, тщательно вычерченные тушью, а рядом — портрет императрицы в золочёной раме, словно недремлющий страж государственного интереса.

Бэр, высокий, подтянутый, с сединой в густых волосах и пронзительным взглядом серых глаз, разбирал корреспонденцию, доставленную утренней почтовой каретой. Сперва он вскрыл пакеты от Кабинета Её Императорского Величества — их печать он узнавал издалека по особому оттиску двуглавого орла. Теперь в руках у него оставался последний документ — указ, читая который генерал-майор сейчас то хмурил брови, то шевелил губами, перечитывая строки.

Дверь бесшумно отворилась, и в кабинет вошёл секретарь с подносом. На нём — пузатый фарфоровый чайник с узорчатой росписью и единственная чайная чашка, тонкая, почти прозрачная.

— Ваше превосходительство, чай велели подать, — произнёс секретарь, приближаясь к столу.

— Ты что делаешь, олух⁈ — голос Бэра прогремел, как выстрел. — Куда мостишь-то, не видишь, что ли, документы на столе разложены? А ежели зальёт нечаянно чаем, что прикажешь потом делать? Вон, туда поставь, — он резким движением указал на изящный чайный столик у окна, где сквозь проём в раздёрнутых плотных портьерах пробивались солнечные лучи.

— Прошу извинения, ваше превосходительство… — секретарь, бледнея, подхватил поднос и торопливо переставил его на указанное место.

— Ты это… — Бэр вновь взглянул на указ, сжимая его в крупных, сильных пальцах. — Пошли за начальником завода Барнаульского, за Иваном Ивановичем Ползуновым, пускай явится ко мне сейчас…

— Слушаюсь, ваше превосходительство… — секретарь низко поклонился и выскользнул за дверь.

Фёдор Ларионович поднялся, подошёл к чайному столику и замер в раздумье. За окном расстилался вид на часть заводских строений, иногда ветром приносило дымные облачка из труб плавильных печей, а по видимой части заводской территории сновали рабочие в холщовых рубахах. Вдали, на фоне бирюзового неба, высились сосновые стволы, окутанные лёгкой дымкой. Он опустился в кресло, налил себе душистого травяного чая — аромат мяты и чабреца тут же разлился по комнате.

В этот момент дверь вновь отворилась, и на пороге возник полковник Пётр Никифорович Жаботинский. Его мундир был безупречно отглажен, а на лице играла учтивая, но какая-то скользкая улыбка.

— Ваше превосходительство, позвольте?

— А, Пётр Никифорович, заходите, заходите, — Бэр жестом пригласил его сесть в соседнее кресло. — Как ваша поездка на рудник Змеевский, всё ли с инспекцией устроилось?

— Поездка удалась вполне… с докладом вполне умеренным, — Жаботинский опустился в кресло с изяществом, будто демонстрируя, как должно сидеть настоящему дворянину. — Дороги, правда, совсем негодные, пока коляска везла, так все бока отбило.

— Ну, это ничего, — с лёгкой усмешкой ответил Бэр. — Бока отбиты — это не голова разбитая, полежать и всё пройдёт.

— И то ваша правда, — кивнул полковник, едва скрывая раздражение.

— Вы, Пётр Никифорович, без церемоний, чашечку вот себе у секретаря возьмите да чаю наливайте.

Жаботинский поднялся, вышел в приёмную и вернулся с чайной чашкой. Устроившись в кресле, он налил себе чаю, сделал глоток и осторожно поставил чашку на столик.

— Ну, Пётр Никифорович, докладывайте о поездке вашей, — кивнул ему Бэр, глядя прямо в глаза.

— Что ж, дела на руднике идут не скоро, — начал полковник, подбирая слова с тщательностью ювелира, взвешивающего драгоценные камни. — По добыче они думали, как и при Демидовых, руду посылать, но я передал приказ ваш строгий — руды добывать поболе раннего их уклада… — Он помолчал, словно пробуя на вкус следующую фразу. — Да вот показалось мне, что имеются некоторые… некоторые моменты по доставке подвод с рудой…

— Хм… И что же за… моменты такие, если вы считаете необходимым мне об этом докладывать? — Фёдор Ларионович спокойно отпил чаю, глядя на Жаботинского через край чашки пристальным, немигающим взглядом.

— Да здесь скорее… скорее размышления некоторые составляются, если от рапортов-то из конторы горной змеевской смотреть… — полковник замялся, будто боясь выдать слишком много.

— Ну-ну, и что ж такое вам к размышлениям, к некоторым, как вы изволили выразиться, показалось располагающим?

— Да вот доставляется руда на подводах по определённому порядку и весу, а из веса этого если исходить, так и выплавки можно ожидать по весу некоторой… Жилы-то ведь разведаны и известны вполне тщательно, а из этих жил, медных особо, весу выплавки чистой должно быть, кажется, поболе, чем у нас на заводе-то выходит…

— Что вы говорите! — Бэр приподнял бровь, но в голосе его не было ни тени волнения.

— Так вот и выходит… — Жаботинский вновь пригубил чай, словно черпая в нём силу для дальнейших откровений. — Оно же дело-то известное… Если серебро да золото выплавлять, так на то и соблазны всегда иметься будут, но ведь и по меди можно такие недостачи усмотреть-то, если внимательно дело исследовать…

— И что же вы думаете на сей счёт? Неужто на нашем Барнаульском заводе кто может в этом неблагоприятном предприятии замешан оказаться?

— Ну, это пока так вот совершенно точно невозможно сказать, — полковник развёл руками с видом человека, желающего лишь добра. — Но вот ревизию учинить всегда не лишним для казённого-то производства будет… Выплавку-то нынче не заводчикам каким завод производит, а в собственность самой матушки-императрицы… Да и известно же ведь, что Демидовых за сокрытие золотой добычи уже при Акинфии уличали, так ведь не сам же Акинфий у печей-то плавильных распоряжался, а значит, и сообщники необходимые ему здесь были. Так если рассудить, то ведь и по заводу надо бы расследовать, особенно по отношению нынешних начальствующих. Может, окажется, что у нас под носом дело против государственного учёта производится, а от того дела и на разные чьи-то… — Жаботинский выделил голосом последнее слово. — Причём совершенно неучтённые прожекты металл отходит…

— Это вы прямо глубоко рассуждение своё направили, прямо от истории давней… — Бэр поставил пустую чашку на столик, и звук фарфора о дерево прозвучал как удар гонга.

— Так моя забота исключительно о благе производственном ведь происходит, хотя… Могут ведь и иные соображения иметься на сей счёт…

— И что же это за соображения такие?

— Так ведь сами посудите, ваше превосходительство Фёдор Ларионович, если, положим, и правда имеются какие такие вот… неприличные обстоятельства… Так ведь здесь дело-то может и совсем для нашего ведомства повернуться с неожиданной, так сказать, стороны.

— Ну, так если вы предлагаете инспекцию ревизионную учинить, так на то основательные подозрения необходимы, не находите?

— Всё верно, ваше превосходительство, всё верно… Да ведь человеческая натура-то, она ж такая, особенно у подлого сословия-то…

— А при каком здесь участии сословие подлое может оказаться? Да если и окажется, так вы же ревизией это думаете обнаружить, верно? Правильно я вас понимаю?

— Совершенно справедливое ваше наблюдение, всегда с уважением обнаруживаю ваше, Фёдор Ларионович, глубокое проникновение в саму сущность дела, — угодливо улыбнулся Жаботинский, но в глазах его мелькнул холодный блеск.

— Ну-ну, это давайте-ка оставим для иных случаев, а сейчас надо бы ваши подозрения разъяснить, — отмахнулся Бэр от лести Жаботинского. — Так что же за такая иная сторона дела, о которой вы начали говорить?

— Так это же происходит из опыта жизненного, так сказать, из самого вещества подлого, что в мелком человечишке сидит…

— Пётр Никифорович, оставьте ваши философические рассуждения, давайте ближе к делу говорить, — твёрдо прервал его Бэр. — О чём вы дополнить свои подозрения намереваетесь?

— Так здесь ведь прямое рассуждение, вполне из практического понимания дела происходящее, — полковник удобнее устроился в кресле, словно готовясь к долгой игре. — Вот, положим, имеются какие хищения от казённого металла, а мы пока об этом не имеем точных сведений для доклада и поимки подлеца. А что же расхитители?

— Что же? — с интересом, но уже немного раздражаясь туманным изложением Жаботинского произнёс Бэр.

— Так известное дело, что донести ведь могут, помимо вашей головы донести, — убеждённо сказал наконец Пётр Никифорович свою основную мысль. — Сегодня ведь грамоте обучены и из подлого сословия людишки, а они ж ой как горазды различные донесения составлять да жалобные доклады. Так благо же если этот доклад или жалоба на ваш стол лягут, а если кто из этих людишек сразу и в столицу свою бумагу направит? А здесь же и купеческое сословие может интерес прямой обнаружить, а у тех и почтовые кареты не в чести, они же эту бумагу могут прямо по своим посланникам в столицу передать. Вот тогда-то и может оказия такая произойти, что и не до ревизии станет, а только бы свою голову сносить да чин сохранить получилось… — Жаботинский допил свой чай и тоже поставил пустую чашку на столик.

— Хм… Что ж… — Бэр похлопал ладонью по подлокотнику кресла. — Что ж… такие рассуждения, они, конечно, резонны.

Пётр Никифорович основательно и со значением кивнул головой. По его виду было ясно, что он очень доволен своими аргументами и ожидает от Бэра самых решительных действий.

Фёдор Ларионович поднялся из кресла и подошёл к окну:

— А хорошо-то как нынче, по-летнему как-то тепло, не находите? — произнёс он немного рассеянно.

— Погода и правда нынче приятная, — подхватил полковник Жаботинский и поднявшись из кресла встал, ожидая дальнейших слов генерал-майора.

— Что ж… — Бэр повернулся к нему. — Я, пожалуй, над вашими рассуждениями поразмышляю… Если мне покажется приличным к ситуации, то учиним ревизию по всем заводским делам… — он подошёл к своему рабочему столу и взял какую-то бумагу, внимательно посмотрел в неё и неожиданно повернувшись к Жаботинскому продолжил: — А рапорт от змеевского рудника вы доставили, Пётр Никифорович? Что-то я у вас бумаг при себе не наблюдаю никаких.

— Ваше превосходительство… — Жаботинский немного растерялся от неожиданного вопроса. — Все рапорты мной доставлены, но при себе не имеются, сегодня же предоставлю их на ваше рассмотрение.

— Что же вы, Пётр Никифорович, столько размышляли о всяческих подозрениях и опасностях, а бумаги-то и не принесли, — с некоторым укором произнёс Бэр. — Все привезённые рапорты сегодня же должны быть мне на стол предоставлены, да советую вам этого дела не откладывать, а сразу сейчас с собой пригласить посыльного и через него мне все эти бумаги и передать.

— Слушаюсь, ваше превосходительство, бумаги предоставлю немедленно! — быстро проговорил Жаботинский.

— Ну вот и славно, вот и славно… Что ж, можете быть свободны…

Жаботинский вышел в состоянии некоторого недоумения, но в то же время он был уверен, что необходимые мысли изложил и теперь следовало только ожидать, когда они подтвердятся фактами. А уж за организацию наличных фактов полковник ручался.

Выходя из Канцелярии, Пётр Никифорович неожиданно столкнулся с входящим в двери Ползуновым. Они молча и несколько напряжённо кивнули друг другу, и Жаботинский вышел на улицу.

* * *

Весна дышала свежестью и надеждой. За окнами просторного кабинета начальника Колывано-Воскресенских казённых горных производств генерал-майора Фёдора Ларионовича Бэра распускались берёзы. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь чистые стёкла, играли на полированной поверхности массивного дубового стола. В воздухе едва уловимо пахло воском от свечей и чернилами.

Дверь тихо отворилась и заглянул испуганный секретарь:

— Ваше превосходительство, здесь Иван Иванович, без приглашения сами изволили…

Дверь широко открылась и отодвинув секретаря в кабинет вошёл Иван Иванович Ползунов — начальник Барнаульского казённого горного завода. Его лицо, обветренное и сосредоточенное, хранило следы бессонных ночей у чертежей и плавильных печей. Одет он был в простой, но опрятный сюртук, а в глазах светился живой ум изобретателя.

— Ваше превосходительство, разрешите… — спокойно, но твёрдо произнёс Ползунов.

Бэр поднял голову, махнул рукой секретарю и кивнул на стул с тёмно-коричневой кожаной обивкой:

— Проходите, Иван Иванович, присаживайтесь.

Ползунов без лишних церемоний опустился на стул. Тот, несмотря на строгость формы, оказался удобным — видно, что сделан на заказ, с расчётом на долгие беседы.

Бэр наконец отложил бумаги и взглянул на собеседника:

— Ну что, Иван Иванович, как ваши успехи по запуску огнём действующей машины?

— Паровой, — Ползунов мягко, но уверенно поправил Бэра. — Машина эта паровая, и так, уважаемый Фёдор Ларионович, более точно её сущность обозначается.

— А по мне так вполне и огнём действующей машиной её наименовать возможно, — возразил Бэр, слегка прищурившись. — Разве не так она у вас в исходном проекте именовалась?

— Верно, — согласился Иван Иванович. — Так и было. Но вы же наверняка и из своего опыта знаете, что если какое дело заводится, то по нему и сущность открывается постепенно, более подходящая ко всему проекту. Так вот и с машиной этой.

— И разве нечто открылось ранее неведомое? — с искренним интересом посмотрел на него Бэр.

— Могу вам засвидетельствовать, что именно так и произошло, — подтвердил Ползунов.

— Ну так поведайте мне, что же такое произошло, что теперь надо машину вашу именовать не огнём действующей?

Ползунов на мгновение задумался, подбирая слова:

— Вот ведь можно же заметить, что от наименования в большей мере и наше представление о предмете составляется, верно ведь?

— Хм… Пожалуй, что есть в этом резоны, — кивнул Бэр, откинувшись на спинку кресла.

— Вот из того и происходит здравое рассуждение, что если мы именуем машину огнём действующей, то и народ тем самым в страх вводим, да и саму сущность механизма точно не обозначаем. Ведь именно от парового напряжения поршневые цилиндры перемещаются, а огонь только готовит эту силу к действию. Потому и назначил я в проекте новом машину эту именовать паровой.

Бэр помолчал, затем с уважением посмотрел на собеседника:

— Хм… А ведь и верно, Иван Иванович. Так, пожалуй, и надо машину вашу обозначать.

— Благодарю вас, Фёдор Ларионович, за такое понимание моей мысли.

— А что же это вы, сомнения что ли о моих умственных способностях имели? — с лёгкой усмешкой приподнял бровь генерал-майор.

— Да совершенно нет, — спокойно и твёрдо ответил Ползунов. — В этом вопросе мне никакого сомнения о вашем разумении не имелось. А рассуждение своё я вам изложил по причине производственной необходимости.

— В каком смысле производственной?

— Так для того, чтобы и вам мои резоны знать при необходимости. Ведь возможно для рапорта это надо будет, а если отчёт давать в Кабинет Её Величества, так уж и совершенно точно такое толкование необходимо.

— Хм… Ну что ж… Пожалуй, что и на это у меня возражений не возникает. Для верного отчёта и правда рассуждение надо иметь о предмете верное… А что же мужики заводские у вас, неужто они страхи испытывают от машины этой?

— Да здесь дело такое, что так вот прямо-то и не испытывают вроде, — с лёгкой иронией ответил Ползунов. — Только вот если их бабы пугаются, да особенно, если про огонь речь заводится, то у них ведь одно на уме сразу — печи какие-то адовы, ну или из того же что-то, из выдуманного да потому и пугающего.

— Так о том их и забота, чтобы души спасение не упустить, или вы об этом не подумали?

— Отчего же, на мой взгляд, о добром расположении полезном для внутреннего состояния человека в первую голову надо помнить, — улыбнулся Иван Иванович. — Да вот если такое про огни преисподние придумывается на механическую машину, что руками человеческими собрана, да умом наблюдательным придумана, то это уже, по здравому рассуждению, не о добром расположении человека, а о затемнении ума речь-то должна идти.

— Ну, здесь надо понимать, что ум у обычной бабы сам по себе простой, потому что знаний о вашей машине в нём не имеется, а потому этот ум и опасливый, что на всякий случай, так сказать, для осторожности, — усмехнулся Бэр. — Да и если мужик с таким умом попадётся, так может его и для работ ваших не следует привлекать, чтобы какой оказии не получалось.

— Так в этом нет необходимости, ведь все работники у нас уже наученные опытом, страха не испытывают, и пока вроде оказий по этому поводу не происходило. А машина наша всё же паровая… — Ползунов вернулся к первому вопросу. — Машину мы испытали, на одну печь воздух направили. Поддув идёт в полной мере, как и рассчитывал я в проекте. Ещё две плавильни сейчас докладывают, и новый цех запустим в полную силу.

Бэр удовлетворённо кивнул, взял лист бумаги, лежавший перед ним на столе, пробежался глазами по строкам и придавил ладонью:

— Вот, — указал он взглядом на документ. — Почта сегодня с каретой пришла из Кабинета столичного…

Ползунов молча ждал.

— А в почте этой указ имеется, — повторил Бэр, снова глядя на бумагу. — Указ, Иван Иванович, вашего, так сказать, проекта касается…

— И что же этот указ… указывает? — невозмутимо спросил Ползунов.

— А указывает он следующее… — Бэр взял бумагу и начал читать: — Так… указ… казённым коштом построена… Ах да, вот здесь. «От высочайшего Ея Императорского Величества в Канцелярию Колывано-Воскресенского определено по раннему нашему указанию к выдаче механикусу Ивану Ивановичу Ползунову суммы в четыреста казённых рублей и посему…», — Он пожевал губами, поискал глазами в тексте и ткнул пальцем: — Вот! «За сим извещаем вас о требовании Кабинета Ея Императорского Величества по исполнению прожекта огнём действующей машины составить подробное донесение. И с сим донесением направить с отчётом в Петербургскую контору Кабинета сего исполнителя прожекта механикуса и начальника Барнаульского казённого горного завода Ивана Ивановича Ползунова, а сие к исполнению назначить на после празднования Святой Пасхи Христовой. И при себе иметь указанному Ползунову необходимые по прожекту чертёжные бумаги да отчёт о произведённой по прожекту огнём действующей машины выплавке руды медной, а ежели в том имеется опыт, так и серебряной и золотой выплавке также…»

Бэр положил документ на стол:

— Ну и далее там уже всяческое уточнение назначено, да определение к поездке вашей, Иван Иванович, кареты и груза с медной выплавкой. Поэтому сообщаю вам, что после Пасхи Святой надо в поездку обоз готовить, да с обозом этим вы езжайте. Медную выплавку передадите по отчётному документу в требуемые Кабинетом склады, а с чертёжными документами проекта будете на аудиенции у столичного управителя… Если такой указ назначен, то вы уж не мешкайте, дорогой Иван Иванович, дело своё не посрамите, ибо от него многое и на заводских производствах последовать может…

— Фёдор Ларионович, мне по этому вопросу никаких беспокойств испытывать не приходится, — уверенно ответил Ползунов. — Ведь машина паровая нами в срок необходимый составлена, и выплавку сделаем также необходимую.

— Что ж… Мне думалось ревизию по заводским выплавкам назначить, да видно надо повременить пока… Посему на вас полагаюсь сейчас крепко, да только не забывайте, Иван Иванович, что это моё расположение тоже имеет резоны… — Бэр выдвинул ящик стола и убрал в него указ о поездке Ползунова в столицу. — И кирпичи вот эти, шлачные которые, — кивнул он куда-то за спину. — Вы здесь дело не откладывайте, уж будьте любезны, ведь и его следует исполнять по нашему с вами договору, помните?

— Конечно, кирпичи готовятся, и на то у меня отдельные мастеровые установлены, — кивнул Ползунов.

— Что ж… ну вот и славно, вот и славно… Тогда ожидаю вашего доклада по новому цеху, — Бэр побарабанил пальцами по столу. — И не мешкайте, время-то до Пасхи Христовой пролетит сами не заметим.

— А у меня нет привычки мешкать, только и суеты я не терплю, всё делаем как следует, — спокойно сказал Ползунов и встал. — Если никаких вопросов ко мне больше не имеется, то…

— Да-да, идите, Иван Иванович, дел у вас, как я вижу, имеется достаточно, потому не смею препятствовать.

Ползунов кивнул и вышел из кабинета.

Глава 2

Агафья Михайловна шла по улице быстрым шагом. Она направлялась в горную аптеку в надежде увидеть Ивана Ивановича Ползунова. Даже если она его там не обнаружит, то думала, что пошлёт за ним Акулину Филимонову.

Вообще причиной своего похода в аптеку Агафья Михайловна имела недомогание Перкеи Федотовны, которая со вчерашнего вечера слегла с головной болью и отсутствием аппетита. Решили, что это лёгкая простуда и сейчас следовало получить у штабс-лекаря Рума необходимые лекарственные порошки.

Солнце припекало, и Агафья Михайловна слегка расстегнула воротник короткого пальто-редингтона и порадовалась, что на ноги надела невысокие лёгкие ботиночки с перламутровыми пуговицами-застёжками. Хотя идти в ботиночках по улицам посёлка Барнаульского завода было не так легко и периодически приходилось останавливаться, чтобы обнаружить более удобный проход по дороге засыпанной шлаковой выработкой из плавильных печей. Наконец она подошла к горной аптеке и поднялась по невысокому крыльцу, но в этот момент услышала:

— Агафья Михайловна, сударыня, прошу прощения, но совершенно не ожидал вас здесь встретить! — полковник Пётр Никифорович Жаботинский спешно подошёл к крыльцу горной аптеки.

— Пётр Никифорович?.. — немного смутилась такой неожиданной встречей Агафья Михайловна, но тоже сделала вид, что удивлена. — Что же вы не в Канцелярии нынче?

— Ну как же, вот прямо из неё и иду, да вас увидел и подумал, что совершенно неприлично с моей стороны будет не поздороваться, — приятно улыбнулся полковник. — Так что же вас привело в сие заведение? — он показал глазами на вывеску горной аптеки.

— Вы не находите, уважаемый Пётр Никифорович, что ваш вопрос уж больно неуместен? — с высоты крыльца Агафья Михайловна смотрела на Жаботинского с некоторым укором.

— Прошу меня извинить, уважаемая Агафья Михайловна, видно совсем в делах да заботах о нашем казённом производстве мне как-то одичать пришлось, прошу вашего прощения, — Пётр Никифорович наклонил голову в знак извинения. — Знаете ли, только намедни с рудника Змеевского прибыл… Вот, видно, заразительно оказалось с подлым сословием долго находиться да не иметь приличного общества для общения, так сказать, эстетического.

— Подлым сословием? — переспросила Агафья Михайловна. — А разве не сие сословие достаток составляет нынче? А уж на казённых-то производствах и подавно…

— Агафья Михайловна, сие услужение по закону жизненному определено и, как известно, на казённом предприятии оброчные отработки из устройства необходимого да по порядку заведённому происходят, — возразил Жаботинский. — Да и само невежественное состояние сего подлого сословия указывает на его место в сем жизненном процессе.

— Полагаю, что невежественное состояние и для других сословий наблюдается часто, особо от праздности пустой, не находите, уважаемый Пётр Никифорович, что сие рассуждение резонно?

— Прошу меня извинить, но совершенно не нахожу, ибо некоторым по рождению определена сия участь, а посему и нарушать естественного хода вещей не следует.

— Что ж… — Агафья Михайловна улыбнулась с некоторым снисхождением к словам Жаботинского. — Такие речи мне и в столичных бальных залах приходилось слышать, особенно горазды на это франты состоятельные, что на чинах всяческих находятся, да только не по уму своему и способностям, а исключительно из такого вот устройства их размышления и родственного прожектирования.

— Агафья Михайловна, ваши мысли довольно резки, но оттого на мой взгляд ваше прелестное лицо только ещё более прекрасно становится, — Жаботинский смотрел на Агафью Михайловну с плохо скрываемым вожделением.

— Ваши слова, Пётр Никифорович, тоже сейчас довольно резки, ежели не сказать, что даже неуместны, — одёрнула его Агафья Михайловна. — Или вы таким образом хотите извинение за свой тон снискать, так мне кажется, что сим тоном только оскорбительно ко мне сейчас говорите.

— Прошу извинить меня, уважаемая Агафья Михайловна, — Жаботинский опять наклонил голову в знак почтения. — Ни в коей мере не желал вас оскорбить и как уже сказал, сие происходит от дикости мест сих.

— Могу вам заметить, Пётр Никифорович, что по здравому рассуждению дикость мест никоим образом не подвигает приличного человека к дикому поведению, а ежели что и подвигает, так это исключительно внутреннее распутство, — она поправила воротник и застегнула пуговицу, решив, что от стояния на крыльце уже становится прохладно. — Но, полагаю, что вам сие ведомо и без моего напоминания, верно?

— Без всяких сомнений! — воскликнул Пётр Никифорович, немного испугавшись своей развязности и вспомнив, что Агафья Михайловна племянница генерал-майора Бэра и может пожаловаться дядюшке на полковника, тогда всему положению Жаботинского может грозить опасность.

— Ну так прощайте, Пётр Никифорович, у вас, я так полагаю, имеются причины пойти заниматься такими важными и срочными делами казённого производства… — Агафья Михайловна несколько иронично смотрела на полковника Жаботинского ожидая, что он наконец оставит её в покое.

— Прощайте, Агафья Михайловна, очень рад был нашей встрече и столь содержательной беседе, — Жаботинский ещё раз кивнул и остался стоять возле крыльца, чтобы неприлично не поворачиваться к Агафье Михайловне спиной и дождаться, когда она войдёт в горную аптеку.

* * *

Внутри аптеки было тихо. Агафья Михайловна осторожно приоткрыла дверь в аптечный магазин и вошла. За стойкой никого не было и она взяла специальный колокольчик, позвонила. На звонок никто не вышел, и Агафья Михайловна в нерешительности оглянулась. Увидела в застеклённом шкафу полку с ботаническими изданиями и решилась подождать. Достала толстый том энциклопедии и села на кресло для посетителей возле окна. Только она погрузилась в чтение как дверь открылась и в аптечный магазин вошла Акулина Филимонова:

— Ох, Агафья Михайловна, а вы вот здесь… — от неожиданности Акулина остановилась в дверях.

— Здравствуй Акулина, — Агафья Михайловна закрыла книгу и положила на столик, стоявший возле кресла. — А где же Модест Петрович? Я вот и позвонила, — она кивнула на колокольчик на стойке. — Да никого не вышло… Вот, решила дождаться…

— Так нет Модеста Петровича, к купеческим лавкам его пригласили, там болящий кто-то из детишек купеческих в горячке лежит, — Акулина уж оправилась от неожиданной встречи в аптеке Агафьи Михайловны и по-хозяйски прошла к центру помещения.

— Так, а ты что же, в лазаретной, за Архипом ходила выходит? — с понимающей улыбкой спросила Агафья Михайловна.

— Да что вы, Агафья Михайловна, нет же в лазаретной нынче никого… — как-то грустно махнула рукой Акулина.

— Как это нет никого⁈ — удивилась Агафья Михайловна.

— А так вот, — Акулина присела на табуреточку, стоящую у края аптечной стойки и сложила руки на коленях. — Я за ним ходила, ходила, а он, гад такой шустрый, как только ноги-то задвигались, так сразу на завод и сбежал… — она вздохнула, но как-то скорее от усталости, чем от недовольства.

— Ну так это же хорошо, — подбодрила Акулину Агафья Михайловна. — Это ж хорошо, что человек он серьёзный, при деле находится… Другой-то вон и в избу пивную мог бы побежать, а Архип сразу к работе… Ты в нём разве не за эту надёжную его привычку мужа-то себе отыскать думала?

— Это да, здесь Архипушке цены нет, — расплылась в улыбке Акулина. — Здесь он у меня вона какой работящий-то… Только бы вот не надорвался раньше времени-то, а то ведь нога только ходить стала, да и то приваливается на неё. Он ведь молчит, а я ж вижу, что неловко ему, на ногу-то ступать ещё с утруждением приходится…

— Так вы венчаться-то когда думаете? — Агафья Михайловна перевела разговор к более приятной теме.

— Ну… Архип сказал, что после Пасхи Христовой и повенчает нас батюшка, у старца Пимена, в Знаменской церкви повенчает.

— А чего же не в Петро-Павловской? Она же вроде как соборная, праздничная.

— Так не по чину нам в Петро-Павловской, там же только господа горные офицеры да канцелярские управляющие могут повенчаны быть, — спокойно ответила Акулина. — Да и то… в Знаменской же оно как-то спокойнее… да и свет там такой… тихий что ли… Да вот ещё иконка там такая есть в три ладони всего, — она показала руками примерный размер иконы, — Там Богородица с младенцем такая добрая… Там ведь через Матерь-то Божию и дитя себе попросить не боязно… — Акулина неожиданно смутилась от своих внезапно произнесённых слов и встав начала поправлять какие-то склянки за аптечной стойкой.

— Счастливая ты, Акулина, вот и венчание скоро даст бог у тебя будет… — с грустью в голосе произнесла негромко Агафья Михайловна.

— А я вам, милая Агафья Михайловна, вот чего скажу, — Акулина опёрлась локтями на аптечную стойку и подпёрла ладонями подбородок. — Вы тоже счастливая, да-да, тоже счастливая, только больно вы осторожничаете. Как по мне, так мужика своего надобно сразу в оборот брать, хотя и с осторожностию со всей конечно само собой… Здесь же как вот так надобно действовать, чтобы он и не сразу заметил, а как заметит, так уж без тебя и мочи ему не было далее проживать-то на свете белом…

— Это как же так интересно ты думаешь делать-то? А ежели… ежели суженый-то сам весь делами погружается да о делах этих думает, как же ты его от сего отрывать будешь? Ведь так можно его в фантазии какие увлечь, а он в делах своих и упускать станет. А после, так и того хуже может произойти, ежели окажется, что женился он, а пока в фантазиях да любовных томлениях пребывал, так и в своём деле сноровку подрастерял… И что же тогда? А тогда ты вот и станешь причиной раздражительной для мужа своего… Вот ведь как может случиться-то…

— Ну… — Акулина подумала. — Может оно так и верно вы говорите, милая моя Агафья Михайловна, да только всё ж думается мне, что всё одно надобно осторожностию, да только дабы такая осторожность, которая твёрдая и крепкая… Вот так и надо действовать, — она мечтательно подняла вверх взгляд. — А уж потом пускай и делом своим радуется, да только уже делом-то сим он домой пользу понесёт, ведь человек-то семейственный, чай не холостяк сиротливый-то…

— Эх, Акулина, вот всё тебе так просто, да ведь оно же и не так в жизненном-то деле происходит, а… а совсем не так… — Агафья Михайловна вздохнула и посмотрела в окно, за которым проехала конная коляска. — Не Модест ли Петрович приехал? — проговорила она как бы сама с собой.

— Да что вы, Агафья Михайловна, Модест-то Петрович, он же сам нынче ходит, без коляски.

— А что же так?

— Так хорошо, говорит, на улице пройтись, да для организма полезное сие дело, ходьба-то… Будто не находился за всю жизнь-то… — проворчала по привычке Акулина. — Так, а вы, Агафья Михайловна, вы по какому делу-то к Модесту Петровичу? Неужто прихворали?

— Да нет, у меня со здоровьем всё слава богу, — Агафья Михайловна отвернулась от окна. — Перкея Федотовна у нас вчера вечером слегла что-то, головные боли да аппетита нет совсем, вот, думала какие порошки попросить у Модеста Петровича, а то ведь может и посетить да осмотреть Перкею Федотовну надобно… — она рассеянно проговорила это, но Акулина не столько увидела, сколько почувствовала, что причина посещения Агафьей Михайловной аптеки не только в недуге Перкеи Федотовны.

— А ведь вчера вот Иван Иванович здесь у нас был, — как бы только что вспомнив сказала Акулина.

— И что же, неужто приболел он? — с тревогой спросила Агафья Михайловна. — Что же с ним такое? Может помощь какая требуется?

— Да что вы, милая Агафья Михайловна, всё в порядке по здоровью у него, — успокоила её Акулина. — Ну… ну по меньшей мере мне неведомо, чтобы он на недуги какие жалобу подавал.

— Что же он жалобы-то подавать станет, не по его это характеру, — заметила Агафья Михайловна.

— Да это ж я так, по общему рассуждению сказала, — Акулина хитро прищурила глаза. — А ведь вам можно и встречу устроить-то, да хоть вот прямо сейчас пойду да сообщу Ивану Ивановичу, что, мол, так и так, Агафья Михайловна по делу… — она подумала. — Да вот хоть по делу школы имеет некоторые рассуждения, а никого в аптеке не оказалось. Как же быть теперь? Вот так и спрошу! — решительно вышла она из-за аптечной стойки и встала посреди помещения, уперевшись руками в бока. — А чего, мне как раз к Архипу надобно пойти, обед ему отнесу. Здесь же мигом, завод-то вон он, через улицу прямо!

— Ну, мне как-то кажется сие странно будет выглядеть… — засомневалась Агафья Михайловна. — А ежели у него дела какие важные, а ты вот только его отвлекать станешь… Я лучше Модеста Петровича дождусь, а ты уж иди, Акулина, обед своему Архипу доставь, а я здесь побуду, книгу вот пока почитаю, — она показала на лежащую на столике ботаническую энциклопедию.

— Ну как знаете, Агафья Михайловна, как знаете… — Акулина вышла.

Агафья Михайловна действительно взяла в руки книгу, но как только услышала, что за Акулиной закрылась входная уличная дверь, то быстро положила книгу на столик и встав подошла к окну вплотную. Окно было не очень удобно для просмотра всей улицы, но Агафья Михайловна увидела, как Акулина быстрым шагом идёт в сторону заводской территории.

Наблюдая за удалявшейся фигурой Акулины, Агафья Михайловна про себя осторожно считала, что ежели сейчас Акулина вдруг её ослушается и скажет Ивану Ивановичу то, что хотела, тогда может и придёт он… А ещё она думала, что может и Модест Петрович у больного задержится подольше, что может там совсем плохое течение болезни окажется и тогда штабс-лекарю придётся отсутствовать ещё некоторое время подольше…

Но потом Агафья Михайловна оборвала себя и устыдилась этих мыслей, ведь получается, что она кому-то болезни желает лишь бы свои дела устроить.

Она отошла от окна и увидела установленную в углу икону Николая Чудотворца. Агафья Михайловна сложила перед грудью ладони в молитвенном жесте и стала просить, шевеля губами и произнося слова молитвы полушепотом. Она молилась своими словами, иногда останавливаясь и замирая, глядя на икону с надеждой о помощи: «Отче Николай, услышь молитву мою, рабы Божией Агафьи… Прошу тебя, святой отец наш заступник Никола Чудотворный, моли Бога нашего, дабы услышал он мои страхи и тревоги, дабы успокоил сердце моё, да не оставил попечением Своим… Ибо томима я в желании своём да чисты помыслы мои, ведь и знает Господь о том, ибо сердцевидец Он и заступник наш… Дело моё женское помоги устроить, отец Николай, да чтобы никому греха от сего не случилось, а только благорасположение…»

Она трижды перекрестилась и сев в кресло взяла в руки отложенную ботаническую энциклопедию. Полистав немного книгу, Агафья Михайловна поняла, что никак не может проникнуться чтением. Тогда она встала и подойдя к шкафу вернула книгу обратно на полку. Подошла к окну, посмотрела на улицу. Потом отошла от окна и стала рассматривать препараты, расставленные аккуратными склянками по полкам за аптечной стойкой. Вернулась к окну и опять посмотрела на улицу и вдруг замерла.

Она неожиданно вспомнила как смотрел на неё полковник Жаботинский и сердце сжалось от тревоги. Агафья Михайловна много раз видела ещё в столице на какие интриги были способны отвергнутые кавалеры и поняла, что Жаботинский представляет серьёзную опасность. Как только она это поняла, то сердце сжалось от тревоги ещё сильнее.

Нет, она боялась не за себя, а за Ивана Ивановича, ведь Жаботинский не решится интриговать против племянницы генерал-майора и своего прямого начальника, хотя бы из страха за собственную карьеру не решится. А вот от своего раздражения может начать интриговать против Ползунова, тем более что она чувствовала, Жаботинский в глубине себя понимает или хотя бы ощущает, что Иван Иванович Агафье Михайловне очень не безразличен… Это было пугающее понимание, и Агафья Михайловна замерла, проникаясь этими мыслями и думая, как со всем этим ей быть… А ведь дядюшка может поставить Жаботинского надзирать за делами общественной школы! Это встревожило Агафью Михайловну ещё сильнее. И тут, то ли от тревоги, то ли от неожиданности, но она поняла, что у неё есть план как надобно решить это дело раз и навсегда…

В это момент дверь аптечного магазина открылась и вошёл Иван Иванович Ползунов.

Глава 3

Фёдор Ларионович с тревогой смотрел на лежащую на постели супругу. Перкея Федотовна выглядела уставшей и даже измотанной.

— Перкея Федотовна, душенька моя, как вы себя чувствуете?.. — каким-то непривычно тихим голосом спросил Фёдор Ларионович.

— Да что-то… вздохнуть вот… вот никак свободно не выходит… — Перкея Федотовна слабо улыбнулась.

— Вы уж отдыхайте, отдыхайте, — Фёдор Ларионович погладил супругу по лежащей поверх одеяла руке.

Перкея Федотовна прикрыла глаза, и Фёдор Ларионович заметил, как вокруг них темнеют синеватые круги. Он тяжело вздохнул, погладил супругу по руке ещё раз. Немного посидел и поправил у больной одеяло. После встал и тихо вышел из комнаты. Перкея Федотовна уснула.

В зальной, за обеденным столом сидела Агафья Михайловна. Перед ней стоял поднос с чайником и двумя чайными чашками. Увидев входящего Фёдора Ларионовича, она быстро встала и с беспокойством в голосе спросила:

— Ну как она, дядюшка, полегче хоть стало?

— Уснула вот… — Фёдор Ларионович тяжело опустился на стул.

— Нам сиделки не надобно, я сама ходить могу за Перкеей Федотовной, — подсела к нему Агафья.

— Милая ты моя… — он посмотрел на племянницу с печальной улыбкой. — Какая ты всё-таки добрая у нас…

— Дядюшка, да вы не печальтесь так, оно же всё недомогание-то может и оставит скоро Перкею Федотовну, оно же немощь такая ведь и по весне часто случается… — утешила Агафья дядюшку.

— Дай бог, Агафьюшка, дай-то бог…

Вошла прислуживающая по дому женщина, осторожно спросила:

— Ваше превосходительство, обед-то подавать вам?

Фёдор Ларионович подумал и уже было отрицательно покачал головой, но Агафья его опередила:

— Да-да, подавайте, будьте любезны, Фёдору Ларионовичу сейчас как раз обедать пора…

Женщина кивнула и принялась накрывать на стол. Скоро на столе уже стояла супница, тарелка с нарезанными кусками варёной говядины и салатницы с квашеной капустой и маринованными грибами в растительном масле.

— Дядюшка, надобно отобедать, какая ведь польза от того, ежели вы обедать не станете, а тем более, ежели наша забота Перкее Федотовне требуется, так какая польза от голодания станет? Будьте добры, присаживайтесь, — она сама села обратно за обеденный стол.

— Да-да, Агафьюшка, ты совершенно верно заметила, пользы от голодного упадка сил никакой не будет, — Фёдор Ларионович ещё раз вздохнул и сел во главу стола. — Что ж, отобедаем по заведённому чину, — он устало улыбнулся и пододвинул к себе поближе тарелку с борщом.

После обеда подали свежий чай, и Агафья Михайловна подсела к дядюшке поближе. Налила сама ему чая, пододвинула чашку.

— Спасибо, Агафьюшка… — Фёдор Ларионович сделал глоток и откинулся на спинку стула. Было видно, что наконец расслабился и заботы дня немного его отпустили. Тогда Агафья осторожно спросила:

— Дядюшка, а позволите мне одно дело у вас спросить?

— Что же ты, милая, позволения спрашиваешь, разве я когда запрещал тебе со мной разговаривать? — удивился Фёдор Ларионович.

— Нет, конечно, нет, дорогой дядюшка! — с чувством воскликнула Агафья. — Меня просто несколько смущает одно обстоятельство, а беспокоить вас именно сейчас как-то… как-то не решаюсь…

— Ну так вроде бы и решилась уже, верно? — улыбнулся Фёдор Ларионович.

— Верно, — кивнула Агафья. — Но только оттого, что обстоятельство сие как-то вот именно сейчас сложилось и боюсь, что откладывать по нему моего к вам вопрошания невозможно, — Агафья скромно опустила глаза и ждала что скажет дядюшка.

— Агафьюшка, милое дитя, ты же знаешь, что моё о тебе расположение и забота происходит из самого глубокого сердечного чувства, а к тому же, батюшке твоему мне разве не следует отдавать уважение и тем самым заботиться о тебе как отец родной? — Фёдор Ларионович посмотрел на Агафью потеплевшим отеческим взглядом. — Посему можешь своё беспокойство изложить без всякого смущения.

— Дядюшка, милый, мне ваша забота ведь и правда как отеческое попечение, — Агафья сделала жест рукой, словно думает прижать ладонь к сердцу да только от скромности не решается сие делать дабы не показаться нарочитой.

Фёдор Ларионович умилился такой чистой и непосредственной скромности племянницы и совсем потеплел взглядом:

— Ну так и что же за забота у тебя на сердце?

— Можно я вам из самого начала произнесу о заботе, а то иначе даже и неясно может показаться?

— Хорошо, я тебя слушаю.

— Вот помните, как вы мне сами благословение дали на занятия в общественной школе, дабы просвещением я могла себе доброе имя укреплять и к вашему имени дабы добрая репутация укрепилась через сие, помните про ваше благословение?

— Отчего же мне не помнить, конечно, помню. Дело сие мне видится вполне благочестивым и достойным, а тем более, что и в столице благородные девицы сими делами в христианском милосердном попечении укрепляются.

— Да-да, верно, так оно всё и есть ведь, именно так! — с чувством произнесла Агафья.

— Так и что же тогда у тебя беспокойство вызвало? Ежели кто тебя обидеть надумал… — Фёдор Ларионович посуровел взглядом.

— Нет-нет, что вы, никто обидеть меня не помышлял, да только вот ещё одно мне хотелось вам вспомнить… — она мгновение помолчала и продолжила: — Мы же ведь с вами и о моей… — она помолчала ещё мгновение, подбирая необходимые слова. — … о моей жизни дальнейшей тоже ведь с вами беседу не так давно… также ведь с вами беседу составляли, помните?

— О чём ты говоришь? Что-то я в недоумевании по сему твоему рассуждению…

— Так про то, как супруга мне вы испрашивали… Да вот того же… того же Петра Никифоровича мы с вами поминали по сему нашему рассуждению, помните?

— А-а, вот оно что! — заулыбался Фёдор Ларионович. — Так ты значит надумала об этом, изменила своё суждение о Петре Никифоровиче? А что! Он полковник, человек высокого…

— Нет-нет, в том-то, милый дядюшка, всё моё беспокойство и состоит… — быстро и негромко проговорила Агафья.

— Агафьюшка, я совершенно не понимаю твоего беспокойства, что же за дело-то такое тогда⁈ — с недоумением воскликнул Фёдор Ларионович.

— А вот посему мне и подумалось, что и надобно нынче с вами сие дело-то и рассудить, — тихо, но твёрдо сказала Агафья. — Ибо встретился мне нынче Пётр Никифорович. Вот, когда я в горную нашу аптеку ходила за порошками лечебными для Перкеи Федотовны, вот тогда и встретился.

— И что же?

— Пообещайте, дорогой дядюшка, что сие только мы с вами знать будем, ибо мне право совсем не хочется, чтобы на приличного человека какое неверное подозрение легло, пообещайте, — она молитвенно сложила перед своей грудью ладони и смотрела на дядюшку, ожидая ответа.

Фёдор Ларионович несколько смутился от такой просьбы, но немного подумав кивнул:

— Хорошо…

— Скажите, дядюшка, что вы обещаете! — настойчиво повторила Агафья свою просьбу.

— Агафьюшка, дитя моё, ты меня право пугаешь… — совсем пришёл в недоумение Фёдор Ларионович. — Хорошо, обещаю тебе, что твоё пожелание исполню, — сказал он и добавил: — Хотя даже и не знаю, о чём ты рассказать хочешь, посему надобно тебе сие заметить, что ежели твои слова окажутся невозможны к исполнению, то мы это сразу здесь и разрешим.

— Нет-нет, слова мои никакого урона чести чьей-то не наносят, а касаются только беспокойства сердца женского… Просто такое беспокойство моё происходит из подозрения, что Пётр Никифорович питает надежды ко мне, вот посему хочу попросить вас об одном…

— Ты меня совсем запутала, — развёл в недоумении руками Фёдор Ларионович. — За полковника Жаботинского выходить замуж ты категорически отказалась и доныне решения своего не изменила, верно?

— Так и есть…

— А сегодня встретив его по пути в горную аптеку решила, что Пётр Никифорович к тебе какие-то надежды испытывает, так?

— Именно так…

— Так, а что же от меня-то в сем деле требуешь? Разве я властен Петру Никифоровичу запретить надежды питать, да и то лишь те, которые тебе, как ты сказала сейчас, сердцем женским почудились. Что же ты от меня-то хочешь, радость моя Агафьюшка?

— Хочу, чтобы вы ни в коем случае не назначили Петра Никифоровича надзирать за школой общественной! — чётко проговорила Агафья.

— О как… — от неожиданности Фёдор Ларионович даже растерялся. — То есть, ты требуешь от меня государственное дело производить из одних только женских рассуждений, верно я тебя сейчас уяснил?

— Нет, не из этого, — спокойно и твёрдо возразила Агафья. — Рассуждение здесь совсем иного рода, а именно, что о чести офицерской оно и имеется. Сами посудите, ежели я не ошиблась и назначите вы Петра Никифоровича за школой общественной надзирать, где мне придётся отчёты ему давать да под властью его находиться, так какое же тогда искушение произойти у него может? Здесь и думать далеко нет нужды, и без того ясно, что даже ежели и не было мыслей соблазнительных у Жаботинского, так они и сами естественным образом произойдут. Вот и посудите, дядюшка, есть ли резоны меня в такое смущение приводить да полковника Жаботинского назначать на положение, где ему один соблазн. И при том, что вам, милый дядюшка, я от чистого сердца сейчас, да и в прошлый раз всё изложила. Ладно, что мне претерпевать придётся, это может и не станет заметно, а вам какой урон для чести станет происходить? Скажут ведь да и разнесут сразу, что племянница начальника генерал-майора в подчинении не у дядюшки своего, а у постороннего человека находится. Разговоры знаете какие пойти могут, — Агафья покачала головой. — Уж простите мою дерзость, но сие происходит только из заботы о деле благочестия… — она замолчала.

— Так… — Фёдор Ларионович хлопнул ладонью по столу. — А ежели мне поступить намного прямее, просто запретить тебе в сей школе учительствованием заниматься, что же тогда? Может это и есть избежание всех забот да беспокойства твоего успокоение?

— Нет, так поступить будет совершенно неприлично, — невозмутимо ответила Агафья.

— И в чём же здесь неприличие обнаруживается? — удивился такой настойчивости племянницы Фёдор Ларионович.

— А в том, что в первую голову выйдет так, что вы мне дали благословение, а здесь вдруг взяли и своё же благословение отняли. Как же мне после сего будет с доверием к благословению дядюшки родного, который мне вместо отца попечитель и заступник, относиться? А во второй черед, так и дело по просвещению есть вполне благочестивое, а значит, что и здесь у меня возможность отнимается проявить по примеру самой матушки-императрицы заботу о просвещении. Да и для предприятия ведь урон тоже усмотреть можно. Ведь ежели грамоте обучать детишек-то здешних, так тогда и на заводских работах да строительстве посёлка заводского можно на здешних полагаться станет. А иначе же вы сами говорили, что простых мастеровых для кладки кирпичных сводов из Кузнецка выписывать вам приходится. Так неужто не вернее просто решить дело, вот вы же сами, дядюшка, сейчас о том и сказали, что надобно выбирать проще и точнее решение, так ведь?

— Эх, Агафьюшка, вот ты мужа-то своего извести сможешь, — с гордостью и довольным выражением лица проговорил Фёдор Ларионович. — Ты такая у меня рассудительная, что теперь и я думаю, что уж больно хороша наша Агафьюшка для полковника, ей не менее генерала супруг требуется!

— Дядюшка, ну что вы такое говорите… — сделала смущённое лицо Агафья.

— Так ведь верно же говорю, — широко улыбнулся Фёдор Ларионович. — Вот как ты меня сейчас к стенке-то прижала, прямо как генеральша какая! — он рассмеялся.

— Дядюшка, что же вы меня в смущение вводите… — опустила глаза Агафья.

— Ну прости меня, дитя, прости, — Фёдор Ларионович взял Агафью за руку, мягко похлопал своей ладонью по руке племянницы. — Не смущайся, дитя моё, я же ведь только от заботы сердечной так испытываю тебя, я же не от злого какого раздражения сие делаю-то…

— Да, дядюшка, я это сердцем знаю точно… Это вы меня простите за глупую мою дерзость, но кому же мне говорить-то сие, ведь кроме вас у меня никакого заступника и попечителя и не имеется…

— Верно, это верно… — Фёдор Ларионович отпустил ладонь племянницы и опять откинулся на стуле. — Ну что ж… — он провёл ладонью себе по лбу. — Ну что ж… — повторил он задумчиво. — Пожалуй, что не стану я назначать полковника Петра Никифоровича Жаботинского за школой надзирать…

— Правда? — Агафья подняла радостные глаза.

— Агафьюшка, ну теперь ты уже меня обижаешь прямо… — Фёдор Ларионович с отеческим укором посмотрел на племянницу. — Теперь-то уже совершенно не имеется у тебя причины моим словам не верить…

— Ох, простите, дядюшка… — Агафья прижала ладони к груди. — Простите меня, ради бога, простите… Это же я ведь просто от переживания проговорила.

— Ну успокойся, дитя моё, для беспокойства у тебя причин совершенно не имеется…

— Благодарю вас, милый дядюшка, благодарю вас, дорогой мой дядюшка, — Агафья искренне говорила эти слова, так как поняла, что теперь дело решено и решено оно в её пользу.

* * *

Я шёл по заводской территории и вспоминал сегодняшний свой разговор с Агафьей Михайловной. Нет, думал я, она и правда молодец, надо же было так случиться, что Агафья Михайловна окажется таким важным человеком в нашем деле по устройству общественной школы!

Вот, сегодня даже, например, когда Акулина пришла и сказала, что Агафья Михайловна в горной аптеке ожидает, так я ж и подумал вначале, что вроде причины никакой не имеется, ну, разве что она передумала по школе помогать. А иначе зачем было мне так без предупреждения сообщать о приходе, ежели новости-то не срочные? Значит что-то срочное и такое срочное, что надобно меня от дел заводских приглашать. А какие срочные новости могут быть? Ну только ежели они из разряда неожиданных да неприятных. Об остальном ведь у нас уговор по всему уже состоялся и приходить так вот, за ради пустых разговоров разве надобно? Нет конечно! А это значит, что произошло что-то. А что могло произойти, ежели только не препятствия для работы?

Вот так я думал, а оказалось, что Агафья Михайловна и не имела просьбы меня приглашать, а всё Акулина по своему женскому разумению придумала. Агафья-то Михайловна вообще Модеста Петровича ожидала дабы порошков лекарственных для Перкеи Федотовны приобрести. Так ведь молодец она, ведь даже из сей оказии дело смогла извлечь. Вы, говорит, Иван Иванович, что же думаете про строительство школы общественной? Ведь ежели средства на богадельню мы собираем, так может и на здание для школы будем сбор вести? Вот о сем Агафья Михайловна сказала, а я и подумал, ведь верно же так можно сделать. Мне и ранее об этом мысли приходили, да всё как-то недосуг было о том порассуждать, ведь и машину паровую запустили, и цех новый достроили, а ещё и барак для мастеровых жилой начали. Дел-то невпроворот. Вот Агафья Михайловна словно мысли мои те, что набросками в голове были, вот она их словно и прочитала. Эх, таких бы как она специалистов побольше, мы бы здесь столько всего сделать смогли бы…

У нового жилого барака мужики городили какую-то сарайку.

— Эй, а вы чего это здесь наколотили? — я подошёл к ним и кивнул на сараюшку. — Это под какие нужды строение?

— Так это самое, Иван Иваныч… Это ж того… — замялись мужики.

— Ну? Что за городушки здесь мастерите?

— Так ведь неловко нам… ну того… — один из мастеровых показал за старый барак, — Ну ранее-то ведь мы туды ходили до ветру-то… А сейчас вот неловко нам…

— Неловко штаны что ли расстёгивать? — догадался я причину, по которой возводится нелепая конструкция.

— Ну так ведь теперь вроде как всё по-человечьи, вот мы и того… — мастеровой показал на сколоченные доски. — Как-то неловко вдруг стало посреди-то работы гадить-то…

— Так, — я понял суть проблемы. — Дело сделаем по-иному, — я показал на криво и наспех сколоченные доски. — Вот это всё разобрать немедля, а после выройте яму во-он там… — я кивнул на край заводской территории. — Яму делайте примерно такой вот размероности, — нарисовал на земле носком сапога квадрат полтора на полтора метра, — А вглубь чтобы в твой вот рост, — показал на одного из мужиков, кто был примерно метр восемьдесят ростом. — После над ямой уложите толстые доски и… — я посмотрел на мужиков и махнул рукой, — Короче говоря, как только яму отроете, сразу за мной пошлёте и я покажу, чего дальше делать, ясно?

— Так ясно, Иван Иваныч, а пока отроем что делать-то?

— А пока отроете, так за старый барак можете ходить как раньше.

— Так нету же его, снесли ведь…

— Так, а второй разве не старый тоже?

— Ааа, ясно…

Мужики отправились рыть яму под уличный туалет, а я понял, что надобно возвращаться в работу. Над планами о строительстве отдельного здания под общественную школу надобно вечером подумать и может даже чертёж небольшой набросать, чтобы и по размеру и по этажности прикинуть всё. Тем более, что когда мы с чертёжной делали план всего заводского посёлка, то я, заплатив за казённую бумагу из своих сбережений, попросил сделать мне копию. Теперь по этой копии плана можно вообще прикинуть дальнейшую застройку и где лучше в ней разместить здание богадельни и общественной школы. Да уж, побольше бы мне таких толковых специалистов как Агафья Михайловна, так мы бы здесь столько дел добрых бы успели только за этот год сделать…

Глава 4

Соборный протопоп Анемподист Антонович Заведенский готов был прыгать от радости, и только привычка к чинному и осторожному внешнему поведению останавливала его от таких легкомысленных телодвижений. В любом случае, Анемподист Антонович был очень и очень доволен собой, отчего даже не стал звонить в вызывной колокольчик и кричать в сторону двери, а встал из-за стола и пройдя по кабинету туда-сюда, выглянул в коридор.

В коридоре было тихо, но дьячок Никифор совершенно точно сидел в своём закутке за дверью маленького чуланчика, возможно даже и дремал.

Раньше Анемподист Антонович сразу же раздражился бы, но сейчас он только благодушно хмыкнул и прикрыл дверь своего кабинета изнутри.

Пройдясь ещё несколько раз туда-сюда, постояв у окна и немного справившись с чувствами, протопоп опять открыл дверь кабинета и громко позвал:

— Никифор!

Дверь чуланчика приоткрылась и из неё высунулась заспанная мордочка дьячка:

— Батюшка, благословите… чего изволите… — Никифор в недоумении смотрел на Анемподиста Антоновича, который впервые сам вышел в коридор, чтобы позвать своего прислужника.

— Поди-ка сюда, Никифор, да чайку мне с собой прихвати аглицкого… Я в кабинете ожидать буду… — Анемподист Антонович добродушно кивнул в сторону раскрытой двери кабинета и вернулся за свой письменный стол.

Дьячок Никифор совершенно растерялся от такого благодушия и поспешил исполнить всё в точности.

А в это время Анемподист Антонович Заведенский, протопоп и настоятель Петро-Павловской соборной церкви, благочинный церквей при Барнаульском заводском посёлке сидел за своим рабочим письменным столом и мысленно рассуждал: «Вот оно значится как благодатно сложилось-то, а я уж и надежды все растерял на сию почесть, ан нет ведь, сподобило всё же… Это ж теперь мне попробуй чего здесь возрази-то, а! Мне теперь здесь никакой другой протопоп не указ! Теперь оно вона как, от самого Святейшего Синода мне благословение-то пришло, о как! А что, ведь так и до ордена дело-то дойдёт…». Соборный протопоп прикрыл глаза и немного предался мечтаниям.

Анемподиста Антоновича распирало от удовольствия, а уж тем более, если учесть, что в последнее время ему с почтовой каретой приходили одни неприятные письма, где всё одни известия — то откажут в одном, то притеснят в другом. Теперь же ему по выслуге лет пришло наконец положенное письмо с указом о преподании благословения от Святейшего Синода, что равноценно было большой государственной награде.

Анемподист Антонович достал из ящика стола папку из тёмно-фиолетового бархата и, положив перед собой, развязал аккуратно завязанные тесёмочки. В папке хранились все послужные бумаги протопопа Заведенского, и теперь к ним он прибавит и такой значительный для карьеры по Духовному ведомству документ.

Протопоп достал небольшую стопку своих верительных грамот и указов о получении священнических привилегий. Он с любовью пролистал бумаги и достал одну, на которой от времени уже стали немного светлеть чернила. Это было его первое значительное достижение, когда Анемподист Антонович был удостоен протоиерейского звания. Благочинный протопоп решил перечитать эту грамоту и сделал это с приятным чувством ностальгической тоски. Грамота сообщала следующее:

«Божию милостью, смиренный Варлаам, епископ Тобольский и Сибирский. По благодати, дару и власти всесвятого животворящего всеосвящающаго Духа, данный Нам от самого великого Архиерея Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа, через святые Его Апостолы и их наместники и преемники, сего 1755 года в 6 день мая Барнаульской соборной Петропавловской церкви иерей Анемподист Заведенский по чиноположению Православныя церкви и за заслуги по Духовному ведомству, произвели Мы, при служении Нашем в (Томской Крестовой Нашей церкви), в протоиерея и благословили ему, протоиерею, чин священно-служения и прочаго иметь таков, как и прочим протоиереям дозволен употреблять, и руководствоваться ему в сане своем во всём Словом Божьим духовным регламентом, Высокомакаршими и Святейшего Правительствующага Синода указами, Нашими Пастырскими наставлениями, представляя себя примером благих дел в слове и деле всем, как духовным так и мирским людям: подчинённые же должны ему, Протоиерею, воздать подобающе почитание и должное учению и наставлению, исполнять без всякого прекословия. Во свидетельство чего сия грамота ему, Анемподисту Заведенскому рукою Нашею подписанная и печатию утверждённая, дана в благоспасаемом сибирском граде Томске, в лето от Рождества Христова 1755 года октября 2 дня».

Анемподист Антонович закрыл глаза и вспомнил тот знаменательный для его биографии день. Май тогда выдался прохладным, но иерей Заведенский этого не замечал, ибо пребывал в великой радости от постигшего его начальствующего благорасположения. Нынешняя радость была тоже великой, но теперь он научился сдерживать свои порывы чувств и не показывать их внешне. Одно лишь выдавало протопопа — его добродушное расположение духа. Но он уже знал эту свою слабость, а потому решил никуда не выходить, пока внутри всё не уляжется и не придёт в благочестивое спокойное чувство своего достоинства. Он сразу перечитал и нынешний указ о преподании ему благословения от Святейшего синода:

«Святейший Правительствующий Синод во внимание к отлично-усердной службе протоиерея Барнаульской Петропавловской соборной церкви Анемподиста Заведенского преподаёт сему протоиерею благословение декабря 6 дня 1764 года. Первенствующий Член Святейшего Синода Макарий».

«Ну что ж, — думал Анемподист Антонович, — Нынче день приятный выдался. Теперь и иные бумаги прочесть надобно, а то ведь так и от приятности можно и чего важное упустить-то. Да и почта нынче из Томска прямо-таки скоро прибыла, видно провидение такую радость мне спешило сообщить-то…».

Он взял второй запечатанный конверт из Томского Духовного ведомства и вскрыв начал читать:

«Благоволенной грамотой по требованию означенной Канцелярии велено заказчику протопопу Заведенскому вместо здешней соборной деревянной Петропавловской церкви, в то ж именование (на удобном и не водопойменном, также и от пожарных случаев безопасном месте, рассмотря о том здесь с главнокомандующими) каменного здания церковь по чиноположению церковному соборне обложить и во основание при оной грамоте, Бийской крепости чрез священника Ивана Соколова, присланные святого великомученика Димитрия мощи в нарочно сделанном ковчежце положить. Сие указываем исполнять при наивнимательном попечении от означенной Канцелярии и всяческом содействии присутствующих на сих местах главнокомандующих. При сем благословении направляется местному протоиерею благочинному Анемподисту Заведенскому копия с прошения от главнокомандующего при Колывано-Воскресенских казённых горных производствах генерал-майора Бэра».

Это что такое⁈ — Анемподист Антонович в полной растерянности смотрел на бумагу, — Это что ж значит-то? Это ж значит, что Фёдор Ларионович запрос всё же сделали, да ещё и так вот, по моему самому смиренному прошению к нему прямо-таки!.. — он быстро посмотрел в распечатанный конверт и действительно обнаружил там копию запроса Бэра, тщательно переписанную томским писцом духовного казённого ведомства.

Развернув бумагу Анемподист Антонович всё более приходя в недоумение прочитал:

«Понеже по имянному Ея Императорского Величества всевысочайшему соизволению, объявленному в присланном из высочайшего Кабинета от 30 генваря 1765 года указе, повелено вместо имеющейся при здешнем Барнаульском заводе обветшалой соборной деревянной, построить вновь каменную церковь с надлежащим благолепием, и на то употребить из казны от семи до десяти тысяч рублей, по которому на строение оной церкви припасы и материалы заготовляются, и к клаже знающий архитектуру и каменщики посланной промеморией требованы присылкой к маю месяцу сего года от Сибирской губернской канцелярии. Того ради по указу Ея Императорского Величества, Канцелярия горного начальства приказали: писать к преосвященному епископу Тобольскому и Сибирскому, требовать чтобы благоволил о заложении показанной соборной во имя Первоверховных апостолов Петра и Павла каменной церкви, и здешнему заказчику протопопу Заведенскому прислать благоволенную грамоту. А как та церковь строиться будет с наилучшим благолепием, то не соизволят ли Его Преосвященство для положения в основание прислать же со святыми мощами серебряный ковчежец, который приказать сделать тамошними ремесленниками, а во что коштовать будет. За оный же ковчежец по его готовности деньги из заводской суммы имеют отданы быть без удержания, что касается до пересылки оного сюда, то как уповаемо в Томске есть не без ставленников в священно и церковно служители здешнего заказа и из городов Енисейска и Красноярска, чего ради благоволил бы отправить с таковым здешними ставленниками, или с городскими переслать до ближайшего казачьего поста или острога, а оттуда определить пересылку учинить тамошнему десятоначальнику до посёлка Барнаульского завода с передачей ковчежца к заказчику строительства протоиерею Анемподисту Заведенскому. За сим подписано начальником генерал-майором Ф. Бэром».

Дверь открылась и вошёл дьячок Никифор, неся на подносике горячий фарфоровый чайник:

— Батюшка, благословите… — Никифор потихоньку подошёл к столу и выжидательно посмотрел на Анемподиста Антоновича.

— Чего тебе?.. — протопоп Анемподист смотрел на дьячка как на нечто появившееся непонятно откуда и непонятно чего желающее.

— Так это ж… — совсем растерялся Никифор, — Так вот… — он кивнул на подносик в своих руках. — Это ж вот, батюшка… сами ж чаю истребовали… вот, принёс я…

— Чаю?.. — словно удивился Анемподист Антонович. — Аа, чаю… — он рассеянно показал на столик у окна, — Ты это вот… туда вот поставь…

— Сей момент, батюшка, сей момент, — Никифор словно сбросил с себя груз непонимания и даже как-то радостно прошёл к столику и установил на нём подносик, потом опять повернулся, сделал два маленьких шага к рабочему столу Анемподиста Антоновича и тихо уточнил: — Так это… батюшка… ещё чего прикажете?..

— Ещё?.. — протопоп поднял взгляд от бумаги. — Аа, нет-нет, иди с богом дружок, иди с богом, мне подумать надобно…

От слова «дружок» Никифор совсем ошалел и попятился к выходу, по пути мысленно крестясь и читая «Отче наш».

Когда дверь за ним закрылась, протоиерей Анемподист встал, вышел из-за стола и подошёл к красному углу. Он смотрел на иконы и думал, — «Как же вот так получилось-то… Ведь вроде и радость такая, а вроде и страх на меня нападает… Ведь ежели вот так запросто генерал-майор направляет запрос и его сразу исполняют, то чья же тогда здесь власть по духовному ведомству выходит? Выходит, что его, генерал-майора… Говорили старые священники, тихо, но твёрдо говорили, что никакого добра не станет после петровского запрета на патриарха. Говорили ведь, что так всё государевы люди-то под себя и возьмут… Что ж это выходит-то? Выходит, что взяли, а мы и не заметили сего…».

Он трижды осенил себя крестным знамением и сел за столик у окна. Налил себе чашку аглицкого чаю, но уставился на неё и подумал, что теперь и не ясно ведь, радоваться ему или печалиться.

«Вот ведь как бывает-то… — рассуждал про себя Анемподист Антонович. — Живёшь вот так, живёшь, а вдруг радость приходит нежданная, прямо вот даже и долгожданная, да такая, когда ждал и уж даже и забыл о сем… А когда вдруг приходит, так ведь и словно жизнь переменяется в одно мгновение… И вот, ты уже и чаю аглицкого желаешь от сей радости испить, да только пока чай приносят, так и другая новость подоспевает… И сидишь над этим чаем, а радоваться или нет и не знаешь совсем…» — он отставил чашку и встав подошёл к небольшому буфетику. Открыв дверцы Анемподист Антонович достал из глубины графинчик и тонкую стопочку зелёного стекла. Эти стопочки ему подарили как-то заезжие купцы, что приходили помолиться в самую большую церковь по пути в столицу. Ехали они из Китая и везли разного товару, из которого местному протоиерею сделали презент в виде набора вот этих стопочек.

Анемподист Антонович открыл графин и налил в стопку крепкой настойки. Осторожно закрыл графин и взял стопку в руки. Посмотрел на густую рубиновую жидкость и одним махом выпил. Покряхтел и налил себе ещё одну. После второй стопочки протоиерею полегчало, а в голове прояснилось и отпустило сжатое неожиданными порывами чувств сердце. Он сел за столик у окна и стал размышлять:

«Ежели выходит, что каменную церковь ещё по зиме было задумано строить, так отчего же тогда генерал-майору Бэру было не сказать мне сие сразу? — он взял чашку с чаем и сделал пару глотков. — Ну, вообще-то, ежели рассудить, так на то ведь у него резоны имелись… Ведь его ж только назначили сюда, а план по каменной застройке казённых посёлков видно загодя был придуман… А ежели сей план был придуман загодя, то и церковь казённую надобно было в каменную перестраивать, так? Так. А тут я, дурак такой, со своим домом полез, вот и насторожился Фёдор Ларионович, решил, что я пекусь о своём кармане, а не о церкви нашей богоспасаемой… Эх-эх… Да… Оказия выходит ведь… Оно ведь и благословение от Синода может посему и пришло мне, что перед казнью как бы утешение-то… Ой-ой-ой… И как же с сим теперь мне быть?..» — Анемподист Антонович встал и начал медленно прохаживаться по кабинету, так ему свободнее думалось.

«Ну что же, теперь мне надобно придумать что-то такое, чтобы расположение произошло и отвело от меня пустые подозрению Фёдора Ларионовича… Что же здесь может быть такое… Постой-постой… — он резко остановился посреди кабинета и просветлел лицом. — Ну конечно же! Вот же оно! Ползунов с его вот этим зачином про богадельню!»

Анемподист Антонович подошёл к столику, взял в руку чайную чашку и поставил на письменный стол. Потом и сам уселся в рабочее кресло и стал продумывать план действий:

«Значится вот так следует поступить, — он мысленно загибал пальцы, просчитывая порядок действий. — Наперво следует пойти к Фёдору Ларионовичу в Канцелярию и высказать самое наисмиреннейшее почтение за его заботу о церковных делах. Так-так-так, это вот уже прямо верное начало… После… Нет, прямо вот нынче, загодя чтобы, надобно с Ползуновым Иваном Ивановичем встречу устроить мне, да про богадельню разговор завести, мол, так и так, дело сие очень доброе и благочестивое, а до сего времени у меня всё заботы были неотложные… Про заботы сказать так, в общих чертах и без особого уточнения… После свести разговор к нашим общим нуждам, да как бы между делом сказать, что я вот так пораздумал и решил, что сборы от сего благочестивого начинания надобно все без разделения на строительство богадельни направить… Да-да, так вот и сказать прямо! Ещё добавить, что пораздумал я, да вот как бы от благочестивых мыслей решил и свою стройку отложить, ведь нам же о человеке ближнем попечение в первую голову требуется стяжать, а уж после и как пошлётся, так и о своих делах заботиться… Да-да, надобно ещё добавить будет, что, мол, доброе имя нам более дорого, чем стены каменные для дома-то личного… Да-да, так вот прямо и сказать… А уж назавтра и в Канцелярию, да со всем почтением выразить восхищение умом и проницательностью генерал-майора, да проявить внимание к его прожекту по каменной застройке нашего заводского посёлка, да ещё надобно как бы случайно сказать, что ведь сие его внимание указывает и на мудрость его государственную и на заботу христианскую об устройстве гармоническом мира нашего земного… Да-да, надобно ещё на Соломона пример указать, да только так, осторожно, дабы тоже излишнего не произнести-то…» —

Анемподист Антонович решительно встал и крикнул в сторону двери:

— Эй, Никифор, ну-ка пойди сюда быстро!

Дверь раскрылась и в ней возникла мордочка дьячка. Было видно, что теперь тон настоятеля стал ему привычен и успокоителен:

— Да, батюшка, благословите, чего изволите? — быстрой скороговоркой произнёс Никифор.

— Немедля заряжайте мне коляску, — строго приказал Анемподист Антонович. — На завод поедем, к начальнику Ползунову, а… а вначале в горную аптеку, а то может он и там со штабс-лекарем окажется.

— Слушаюсь, батюшка, сей миг будет исполнено, — дьячок исчез за дверью.

— То-то! А то, понимаешь ли, совсем сонные бродите, будто мухи осенние! — крикнул вслед Никифору Анемподист Антонович и довольный собой стал самостоятельно надевать прогулочное облачение.

Глава 5

— Иван Иванович, да разве это возможно! — штабс-лекарь Рум безнадежно махнул рукой

— А я вам говорю, что это не только возможно, но даже и необходимо, — Ползунов постучал указательным пальцем по подлокотнику кресла. — Ежели мы так вот и станем сидеть да между протопопом и купечеством лавировать, то дело наше с мёртвой точки ой как тяжело двигаться будет.

— Ну не знаю, не знаю… — с сомнением проговорил Модест Петрович. — Пойти к самым знатным господам при дворе, это дело, скажу я вам, очень рискованное…

— Ничего, мне сие не кажется таким уж рискованным делом, тем более что и в столицу мне всё равно ехать, а значит и разговор всё равно надобно составлять загодя. Вот при разговоре и выскажу наши планы, тем более что и Фёдор Ларионович вполне с ними согласен, а значит и с этой стороны никаких возражений не имеется.

— Дело, конечно, всё равно за вами будет, но всё же мой вам совет, подумайте крепко, дабы после сожалеть не пришлось… — Модест Петрович задумчиво повертел в руках пинцет, которым до этого раскладывал в альбом коллекцию гербария местных лекарственных растений.

— А что же, вот и ваш гербарий тот же, мы и из этого можем повод хороший составить, — неожиданно предложил Ползунов.

— Из этого? — Рум удивлённо посмотрел вначале на Ивана Ивановича, потом на альбом с гербарием, — Каков же повод из сего может быть?

— Да очень буквальный, скажу я вам уважаемый Модест Петрович, очень буквальный, — уверенно ответил Иван Иванович. — Вы сколько уже эту коллекцию собираете?

— Да… — штабс-лекарь задумался. — Пожалуй, что уже десятый год… Кстати, скажу я вам, дорогой Иван Иванович, коллекция сия одна такая в своём роде, — он с гордостью похлопал по крышке альбома. — Здесь мои изыскания по лечебным растениям, что произрастают на сих землях и некоторые из них нынче в нашем саду при аптеке мной разводятся. Скажу я вам, что вот, например… — он раскрыл альбом и пролистав несколько страниц показал пальцем. — Вот, сей корень от кровотечений самое верное средство, а вот ещё, например… — он пролистал ещё несколько страниц. — Вот, вот эта травка от горячечного жару помогает получше всяческих снадобий, что из столицы-то лекари иностранные рекомендуют. Нет, я, конечно, ничего плохого об их рекомендациях сказать не могу, кроме того, что ведь нет порой здесь тех снадобий, что они в советах своих называют. А ежели здесь нет, так ведь их надобно сюда привозить, верно? Верно. А приобрести-то значит будет ой как недёшево… — он покачал головой. — А вот это всё здесь, прямо под рукой имеется, да ещё и в полнейшем изобилии.

— Ну так вот! — воскликнул Иван Иванович. — Вот вам и повод к составлению разговора-то! Ежели мы богадельню здесь откроем, так ведь и средства сии можно самостоятельно для неё готовить, а значит и из казны на сие затрат не надобно составлять. А ежели мы лечебными этими средствами работников излечивать станем, да детишек от всяких моровых поветрий избавлять, так ведь от сего только же для завода польза одна. Ежели крестьянин здоров, да помощь врачебную получает в богадельне, так значит он и трудится в силе полной, верно?

— Пожалуй что так… — согласился Модест Петрович.

— Ну так вот же! — Ползунов опять стукнул указательным пальцем по подлокотнику кресла. — А ведь это значит, что и выработка на заводе идёт без затруднений, да и в народе довольство одно от заботы такой государственной, верно?

— И это пожалуй так… — опять согласно кивнул штабс-лекарь.

— Понимаете теперь, какой повод к разговору можно составить? Ведь здесь же главное выгоду показать, да чтобы от казны за ту выгоду денег не истребовать лишних, тогда и этот самый высокий чин, там который, в столице сидит, тогда же он всё сие себе припишет в заслугу перед государыней, а то и за награду себе суетиться начнёт. А нам-то что с того, пускай суетится, лишь бы наше дело продвигалось. Так что, уважаемый Модест Петрович, дело сие вполне себе выгодное для нас.

В это время в аптечный магазин зашла Акулина Филимонова. Она посмотрела на говорящих критическим взглядом, упёрла руки в бока и произнесла:

— То есть так значится выходит, да?

— Ты что это, Акулина, так нахорохорилась? — спокойно посмотрел на неё Модест Петрович.

— Что это я? Я, значится, готовлю-готовлю, старанием вся исхожу, а что же выходит, а? Этот вот архаровец пока сама не позову так и не приходит на питание, так и вы теперь туда же, да? Так вы, значится, мои старание бережёте?

— Акулина, не сердись, ты чего это вдруг так на нас-то, мы же и сами согласны отобедать-то. Так ведь, Иван Иванович? — штабс-лекарь посмотрел на Ползунова.

— Ну так что ж, раз приглашаешь, так можно и пообедать, — посмотрев на Акулину с улыбкой согласился Иван Иванович. — Мы только вот сейчас дело одно обговорим и сразу подойдём, хорошо?

— Да мне-то чаго, хотите и не приходите, моё дело сказать только, — Акулина развернулась и с достоинством вышла из аптечного магазина.

— Ну вот, теперь припоминать при случае будет, — рассмеялся Модест Петрович. — Это она так недовольство своё показывает.

— А что такое-то, Архип что ли её расстраивает?

— Да не столько уж и Архип, как ожидание Пасхи Христовой, — ещё больше засмеялся Рум.

— Как это так? Разве радоваться празднику не положено по правилам-то церковным? — Иван Иванович встал с кресла и подошёл к аптечной стойке, опёрся на неё.

— Да здесь же не в празднике дело-то, — стал объяснять Модест Петрович. — Они же с Архипом венчаться после Пасхи собрались, а ожидание-то ведь иногда уж больно мучает, да от нетерпения изводит человека, а уж тем более бабу вот.

— Аа, вот оно что… — Иван Иванович посмотрел в сторону окна, там было немного пасмурно и словно собирался дождь. — Дождь что ли собирается… — проговорил он как бы между прочим.

— Да рано ведь для дождей-то, хотя может и собирается, весна-то нынче вон какая ранняя.

— Это да, это нам прямо очень кстати оказалось, — кивнул Ползунов. — Завтра-послезавтра две оставшиеся плавильные печи закончить должны, вот тогда новый цех и запустим во всю силу…

— Так не рано ли, а то ежели печи распадутся от жара такого раннего, просохнуть-то им совсем времени не будет.

— Не распадутся, им три дня на просушку достаточно будет. Да и нет у них иного выхода как работать на всю силу… Да и у нас нет времени на ожидания лишние…

— А машина-то ваша хороша, — вспомнил Модест Петрович день пробного запуска паровой машины. — Силы в ней прямо несоизмеримо…

— Да, машина вышла что надо, — согласился Ползунов и отвернулся от окна. — Нам бы таких машин две-три штуки, да цехов новых, так можно и чугун начать плавить.

— Чугун? — удивился Рум, — Так разве чугун надобен для казны-то из наших-то руд?

— Модест Петрович, ежели мы чугун начнём плавить, так и до стали дело дойдёт, а ежели свою сталь иметь будем, то тогда… — Иван Иванович кивнул на альбом с гербарием. — Тогда как вот с вашим гербарием, возить не будет надобности, а значит и своим производством новые машины сделать сможем. Ведь ежели сталь у нас своя появится, так и паровую машину совсем иную сделать получится. Я ведь и проект уже подготовил, его Агафья Михайловна в столицу направила для патентования.

— Разве Агафья Михайловна по таким делам в столице знакомства имеет? — ещё больше удивился Модест Петрович.

— Ну уж ничего здесь сказать не могу, но сестра у неё там замужем за офицером флотским, да по батюшке человек знакомый, кто в крупном государственном ведомстве чин имеет. Вот она на их рассмотрение и отправила. Здесь же и моя поездка как нельзя кстати придётся в столицу-то…

— Так, а что же вы думаете с богадельней-то? Разве денег у казны на неё попросить?

— Дело здесь не просто в деньгах из казны, нам надобно проект там подтвердить, чтобы ежели завод казённый, так по сему ведомству и в посёлке развитие требуется, а то ведь стыд один. Вы же сами знаете как мужик рабочий проживает здесь, — он показал взглядом за окно. — Там же ведь такая грязь непроглядная, что вообще удивляться надобно как они вообще живы-то от проживания такого!

— Иван Иванович, — посерьёзнел Рум. — А ежели от таких ваших предложений чего поймут по-своему, ведь решат, что бунт так затеяться может и пиши пропало.

— Бунт? — Ползунов недоуменно посмотрел на Модеста Петровича. — Отчего же бунт должен затеяться-то? От того, что мужику жить легче станет что ли?

— Ну так они же там в столицах совсем по-иному на жизнь здешнюю смотрят, — привёл свой довод штабс-лекарь. — Они там ведь вообще не очень-то и представляют жизнь мужика вот этого рабочего. Да и ежели смотреть на дело по совести, так они там мужика этого за человека-то не совсем засчитывают. Вот теперь и подумайте, как же так вдруг в столице за такое ходатаем выступать вам, ежели там даже и не поймут для какой такой надобности работникам жизнь удобнее делать.

— Верно, так вот и рассуждается, что никто и не начинал о том ничего делать-то. Только отчего вдруг кто-то думает, что ежели человеку жизнь становится удобнее, так он сразу и на бунт горазд? А по мне так надобно вначале сделать, а уж после судить что да как, а так на одних страхах жизнь-то не выстроить…

— Ну уж не скажите, Иван Иванович, не скажите… — с сомнением покачал головой Модест Петрович. — Без страха никакого порядка не происходит, а ежели и не от начальства, так от сил высших, а всё на страхе, да на боязни неугождения-то то одному, то другому начальству всё и держится.

— Ну да, так вот и рассуждается без всякого на то основания. Вот говорят, что ежели кому свободу выдать полную, да хоть вот мужику тому же, так он и не сможет этой свободой правильно распорядиться, так ведь?

— Именно так и говорится.

— А кто же попробовал-то сию свободу мужику дать, чтобы выводы делать о том, как он ей распоряжаться будет? Никто. Да и даже ежели вначале наворотится всякого, так и не без того, да только ведь любое дело вначале без гладкости идёт. Говорят же, что блин первый всегда комком случается, так и здесь. Да только без вот этого первого блина-то и другого не бывает, всегда начинать-то тяжко, зато после дело идёт уже как надо…

— Иван Иванович, дорогой, вы только вот такое не начинайте там в столице-то рассказывать, а иначе не увидим мы больше Ивана Ивановича Ползунова, как пить дать не увидим, — опасливым голосом проговорил Модест Петрович.

— Так разве для того я в столице дело заводить да разговоры думаю, чтобы всё сразу и прекратить! — удивился Иван Иванович. — Я же с чиновниками собираюсь беседы составлять, а с ними разговор о выгоде надобно об их личной подразумевать, вот тогда и сладится всё. А выгода здесь самая прямая. Ежели богадельню ставим, так значит и народа помирать меньше станет, а от сего и выработка пойдёт в казну крепкая, да и оброка соберётся побольше, ежели по людям-то сей оброк соизмерять. Здесь в первую голову у чиновника интерес надобно обозначить, а разговоры всякие, какие мы вот с вами здесь ведём, так это не для чиновничьих ушей ведь, а так… — Ползунов перед собой покрутил ладонью. — Это нам для общего понимания да для понимания совести нашей.

— Ну, здесь-то оно и ладно, здесь-то я с вами в полной солидарности пребываю, — успокоился Модест Петрович и открыв ящик положил в него альбом с гербарием. — А вы знаете, ведь вот эта ваша мысль про богадельню да снадобья лекарственные из здешних растений, это ведь и верно может полезным оказаться.

— Не может, дорогой Модест Петрович, не может, а станет, уж поверьте мне, что так и случится, — твёрдо сказал Ползунов.

* * *

Полковник Жаботинский поманил к себе пальцем того самого мужичка, что недавно выдернул из производственной территории завода:

— Поди-ка сюда.

Мужичишка осторожно приблизился:

— Слушаюсь, ваше благородье, чего изволите?

— Пойдём-ка со мной, пока никого здесь не видно, да тебя никто со мной не приметил, — Пётр Никифорович пошёл в сторону Канцелярии, а мужичишка, озираясь, посеменил за ним.

Приблизившись к зданию Канцелярии, Пётр Никифорович резко повернул и пошёл на задний двор. Там, с обратной стороны здания было две двери. Одна вела в комнаты прислуги, где проживал и канцелярский сторож, а вторая являлась чёрным ходом в саму Канцелярию. Именно в дверь чёрного хода и вошли оба — полковник Пётр Никифорович Жаботинский и безымянный мужичишка.

Внутри они прошли по короткому коридору и поднялись на три ступеньки к ещё одной двери, которую можно было и пройти мимо, так как она почти сливалась с кирпичной стеной.

Пётр Никифорович открыл дверь и вошёл, кивнув мужичку чтобы шёл следом.

Внутри было небольшое помещение с двумя стульями и столом.

— Садись, — кивнул Жаботинский на стул.

Мужичишка нерешительно присел на самый краешек стула и пугливо огляделся:

— Ваше благородье, так, а чего это?..

— Сейчас… — полковник подвинул второй стул к столу и сев на него выдвинул из стола ящик для бумаг. — Вот, садись напротив за стол, — приказал он мужичишке, положив перед ним листок бумаги и перо. — Сейчас вот и покажешь, как ты хочешь от наказания несправедливого своего избавление получить, — он достал чернильницу и поставил рядом с пером и бумагой.

— Так, а чего писать-то? — в полной растерянности от такого неожиданного развития событий пролепетал мужичишка.

— Пиши, что трудишься на заводе у начальника Ползунова, что завод, как ты недавно узнал, перешёл в казённое ведение, вот посему и решил письмо сие составить да жалобу свою изложить…

Мужичишка взял перо и пододвинул к себе листок. Он посмотрел на свои руки и в нерешительности поднял взгляд на Жаботинского:

— Замажу ведь, листок-то…

— Ничего, хотя… — Пётр Никифорович выдвинул другой ящик стола, но тот оказался пуст, тогда он достал из кармана широкий платок и бросил через стол мужичку, — На вот, руки оботри!

Мужичок посмотрел на платок, потом на Жаботинского, опять на платок.

— Бери-бери, — кивнул полковник. — После уже и писать начинай.

Нерешительно взяв платок мужичишка обтёр им руки и вновь в растерянности посмотрел на Жаботинского, а рука потянулась вернуть платок обратно.

— Ты чего мне его суёшь-то⁈ — брезгливо отмахнулся рукой Пётр Никифорович. — Вон, к стене брось пока.

Встав со стула и аккуратно положив грязный платок на пол у стены, мужичишка сел обратно и опять пододвинул к себе листок:

— Так, а начать-то с чего? — он вопросительно посмотрел на полковника.

— Начни с того, что я тебе сейчас сказал, что ты такой-то и трудишься… А тебя звать-то как кстати?

— Спиридоном меня зовут, Спиридон Агафонов сын…

— Вот, так и начни, мол, пишет смиренный раб Спиридон Агафонов сын, в услужении на Барнаульском заводе Её величества нынче, на казённом горном, при котором и посёлок имеется… Давай, начинай уже, а то хватятся тебя, да после уже и не открестишься…

Мужичишка начал писать, а полковник Жаботинский диктовал ему по ходу дела:

— Так, написал про посёлок?

— Ага…

— Так, далее пиши, что, мол, пребываешь здесь уже… Сколько ты здесь уже?

— Так это…

— Да впрочем не важно это, просто укажи, что при заводе пребываешь и на плавильном производстве тебя используют ежедневно как положено по твоему приговору…

— Ага, готово…

— Далее пиши, что навыки имеешь и обучен грамоте да счёту, рисованию и вообще художествам всевозможным, да ещё про пение своё добавь, мол, поёшь не абы как, а по нотным тетрадям…

— Ага, написал…

— Так, теперь указывай, что при всех твоих навыках, которые и начальнику Ползунову ведомы, служить тебя сей начальник посылает на работы строительные, а ты можешь пользу службой своей оказать и при чертёжной, и при прожектировании дел строительных, о чём ты начальнику Ползунову прошение устное излагал, да тот слушать не стал…

— Так ведь не излагал я ему ничего, ваше благо…

— Ты наказание своё снять желание имеешь?

— Это да, имею со всей своей надеждою! — воскликнул мужичишка.

— Вот и пиши тогда всё необходимое, ведь ежели так требуется, то уж верно я получше твоего знаю чего да как!

— Слушаюсь, ваше благородие, — мужичишка продолжил писать. — Ага, вот, готово…

— Так… теперь пиши далее, что при всём твоём усердии, сей начальник Ползунов твои навыки и не стал даже применять, а помимо сего, он же, упомянутый начальник Ползунов, имея чин механикуса, высказал, что ему лучше ведомо чего и как для казённого производства приказывать, а уж тем паче он лучше ведает чего следует делать, чем высокие господа из столицы. При сем, по его словам тебе стало ясно, что он и даже господ чинов из Кабинета Её Величества ни во что не ставит, а то и саму матушку-императрицу словом готов был худым помянуть… И после поставь день и год нынешние, да укажи имя твоё… Как тебя звать-то, забыл я, а?

— Так это, Спиридон я, сын Агафонов…

— Вот так и укажи в конце листа.

Глава 6

В просторном кабинете, где тяжёлые дубовые панели стен хранили вековую прохладу, а высокие окна в свинцовых переплётах едва пропускали полуденный свет, царила атмосфера степенного величия XVIII века. На столе из карельской берёзы, отполированном до зеркального блеска, лежали стопки бумаг, скреплённые сургучными печатями, и массивный чернильный прибор с серебряными деталями. В углу, словно немой свидетель прошедших десятилетий, возвышался резной шкаф с фолиантами в кожаных переплётах, а над ним — портрет государыни в золочёной раме, слегка потускневшей от времени.

Генерал-майор Фёдор Ларионович Бэр восседал в кресле с высокой спинкой, обитом тёмно-зелёным бархатом. Его мундир, безупречно выглаженный, украшали орденские ленты и золотые пуговицы, а на пальцах, привыкших к твёрдой командирской руке, поблёскивали перстни с родовыми гербами. Взгляд его, ясный и проницательный, скользил по собеседнику с едва уловимой иронией, словно генерал-майор заранее знал все ходы в этой тонкой игре слов.

Перед ним, чуть склонив голову в почтительном поклоне, стоял соборный протопоп Анемподист Антонович. Его ряса из дорогого сукна, расшитая серебряной нитью, струилась мягкими складками, а на груди поблёскивал наперсный крест, усыпанный мелкими изумрудами. Лицо протопопа, с тонкими чертами и хитроватой улыбкой, казалось воплощением благочестивой мудрости, но в глазах, быстрых и цепких, то и дело вспыхивали искорки не то лукавства, не то расчёта.

— Анемподист Антонович, что же это вы так за богадельню-то переживаете? — голос Бэра, мягкий, но с отчётливой стальной ноткой, наполнил комнату. — Разве она уже строиться начала, или кто строить её запрещает? — генерал-майор добродушно усмехнулся, глядя на протопопа, словно на шкодливого ребёнка, застигнутого за шалостью.

— Дак разве надобно запрещать дело-то сие богоугодное? — с жаром воскликнул Анемподист, всплеснув руками. — Это же самое необходимое во всех смыслах начинание! Моя-то забота маленькая, лишь бы на сие богоугодное дело средства изыскались да препятствий не возникало. — Он сделал паузу, будто взвешивая каждое слово, и продолжил, понизив голос до проникновенного шёпота: — Ведь ежели не мы, то кто же о страждущих позаботится? Кто сиротам и убогим руку помощи протянет? А ведь и Господь глаголет: «Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут»…

Бэр слегка приподнял бровь, а пальцы его, длинные и сильные, в это время выстукивали на столешнице негромкий ритм.

— А разве не Иван Иванович Ползунов да штабс-лекарь Рум затеяли-то это… — Фёдор Ларионович на мгновение замолчал, подбирая слова. — … Это богоугодное начинание? Вот они пускай и занимаются, тем более что и от меня никаких препятствий не возникло, а даже самое что ни на есть содейственное расположение. Только денег казённых на сие не имеется, а вот ежели купечество здешнее раскошелится, так разве не благо им будет, для спасения души, так сказать, разве не полезно сие?

Он произнёс это с лёгкой улыбкой, словно рассуждая вслух, но протопоп мгновенно уловил намёк и тут же подхватил мысль, словно ловкий игрок, подбирающий брошенный мяч.

— Истинно говорите, Фёдор Ларионович, истинно, ваше превосходительство! — голос Анемподиста зазвучал с новой силой, будто он наконец нашёл нужный ключ к сердцу собеседника. — Купеческому сословию в первую голову надобно в сем деле усердие проявить, ведь и торговое им вспомоществование свыше даётся, а посему надобно отплатить за милость-то божию! Так ведь они же народ такой… непростой народ-то купеческие люди. Вот ежели бы от вашего превосходительства какая мысль произнеслась для купеческого собрания, так оно же самое верное настроение подало людям сим…

Он замолчал, но взгляд его, полный ожидания, не отрывался от лица генерала, словно пытаясь прочесть в нём ответ раньше, чем тот прозвучит вслух.

— Хм… — Фёдор Ларионович задумчиво потёр подбородок, взгляд его скользнул к окну, за которым медленно проплывали облака в весеннем, немного пасмурном небе.

— Да-да, ваше превосходительство, — протопоп поспешил заполнить паузу. — Ведь тогда и Ивану Ивановичу Ползунову по делам заводским облегчение сразу бы сложилось, а ведь у меня и за него сердце-то болит, ведь дело такое для казны осуществляет, да новые созидательные силы открывает для отечества нашего богоспасаемого…

Бэр молчал, но пальцы его продолжали выстукивать ритм, будто вели подсчёт невидимых аргументов.

— Да-да, ваше превосходительство Фёдор Ларионович, это же такое начинание важное будет! — Анемподист Антонович поднял глаза к потолку, словно взывая к небесам за поддержкой, а затем, будто внезапно вспомнив нечто важное, быстро заговорил: — А ведь и вашими попечениями, Фёдор Ларионович, такое дело уже произведено, что и грех просто такую благодатную славу-то не продолжить вам, ваше превосходительство!

— Вы это о чём сейчас? — не понял Бэр, слегка нахмурившись.

— Ну так как же, да вот ведь о том же вашем попечении, за построение церкви нашей соборной каменной как вы пеклись, отчего я пришёл-то поблагодарить! — протопоп склонил голову в почтительном поклоне. — Да вот сейчас оно как-то само собой и получается, что от этой благодарности и думаю вам обратить внимание на сию возможность по развитию имени вашего доброго среди даже тех, кто и не ведал о делах ваших благочестивых…

— Аа, вы опять об этом, — Фёдор Ларионович махнул рукой, но было видно, что ему приятны такие слова протопопа Анемподиста. — Здесь ведь дело государственного размышления, ведь ежели нам каменную соборную церковь не поставить, так ведь даже и неприлично будет для казённого-то завода. Посему моя заслуга здесь невелика, разве что попечение о благолепии и порядке приличном…

— Да-да, и это конечно же, ваше превосходительство, но всё же не скажите, не скажите, — поспешил возразить Анемподист. — Ведь оттого вы и генерал-майор, да оттого вы начальник Колывано-Воскресенских казённых горных производств, что высокие мужи знают кого надобно на сию службу возвести, ибо без великого вашего разумения в делах государственных невозможно даже допустить сию службу. Вот посему вашим попечением и живы сейчас, а ежели где мы чего не так произвели может ранее, так это всё от незнания о заботе вашей, которое от вашей же скромности происходит не иначе.

В комнате повисла пауза, нарушаемая лишь тиканьем старинных часов в углу. Бэр медленно поднялся, подошёл к окну и уставился на уже просохший от растаявшего снега двор, где слуги торопливо расчищали дорожки от прошлогодней грязи и старых слежавшихся листьев.

— Вы, Анемподист Антонович, мастер красноречия, — наконец произнёс он, не оборачиваясь. — Но скажите мне прямо: чего вы хотите на самом деле?

Протопоп на мгновение замер, словно пойманный на горячем, но тут же снова обрёл уверенность:

— Я лишь о благе отечества пекусь, ваше превосходительство. И о вашей славе, которая, как солнце, должна озарять все уголки нашей земли. Но… — он сделал многозначительную паузу. — Но есть ещё одно дело, о коем я не смел бы заговорить, если бы не крайняя необходимость.

— Какое же? — Бэр обернулся, и в его взгляде мелькнуло неподдельное любопытство.

— Видите ли, — протопоп понизил голос до шёпота. — Видите ли, в наших краях появились люди… странные люди. Они шепчутся о чём-то, собираются тайно, а вчера я видел, как один из них передавал другому свиток с печатью, которую я не смог разглядеть. Но, судя по всему, это не просто купеческие бумаги.

— Вы подозреваете заговор? — брови генерала сошлись на переносице.

— Не смею утверждать, ваше превосходительство, — Анемподист склонил голову. — Не смею утверждать, но сердце моё чует недоброе. И если бы вы могли… ну, скажем, присмотреть за сим делом, дабы не случилось беды.

Бэр молча вернулся к столу, взял перо и начал что-то чертить на листе бумаги. Протопоп терпеливо ждал, наблюдая, как под пером генерала возникают замысловатые линии, складывающиеся в непонятный узор.

— Хорошо, — наконец произнёс Фёдор Ларионович, откладывая перо. — Я разберусь. Но помните, Анемподист Антонович: если ваши слова окажутся пустой тревогой, я буду крайне разочарован.

— О, ваше превосходительство, уверяю вас, я лишь пекусь о спокойствии и благоденствии! — протопоп вновь склонился в поклоне.

Когда дверь за ним закрылась, Бэр подошёл к секретеру, достал из потайного ящика конверт и вложил в него листок с набросками. Затем, задумчиво глядя на портрет императрицы, произнёс:

— Что ж, видно пришло время трудной частью дел государственных заниматься… Эх, и здесь всё то же, всё то же… Что ж за люди-то такие, всё никак они миром жить не желают…

Дневной свет, пробивавшийся сквозь тяжёлые штофные портьеры, ложился на карту Колывано-Воскресенских заводов золотистыми бликами. Генерал-майор Фёдор Ларионович Бэр, склонившись над столом, в который раз изучал начертанные тушью контуры рудников, плавильных печей и заводских построек. В кабинете царила тишина, нарушаемая лишь тиканьем бронзовых часов да отдалённым стуком молотов в цехах.

Мысли Бэра текли размеренно, как воды Оби за окном. Он мысленно перебирал цифры — объёмы выплавки, расходы на содержание мастеровых, прибыль от продажи серебра и меди. Всё складывалось, но недостаточно гладко. «Не в количестве дело, — размышлял он, проводя пальцем по линии, соединявшей Змеиногорский рудник с Барнаульским заводом. — В качестве. В порядке. В системе».

Он вспомнил свою прошлогоднюю поездку на уральские рудники: обветшалые штольни, медленные конные ворота, усталых горняков с чёрными от угольной пыли лицами, дети, согнувшиеся под тяжестью таскаемых кулей с углем. «Так нельзя. Так — в прошлое. А нам надобно в будущее. Прав Иван Иванович, двигаться дальше надобно, а мы всё топчемся да топчемся на месте, всё куски друг у друга вырываем. Вот тот же Ползунов, без него здесь разве чего-то новое могло появиться? Нет, не могло, ибо все только о золоте да серебре думают, а о жизни этих самых мастеровых? О том ведь один Иван Иванович и озаботился».

В памяти всплыли разговоры с инженером-механикусом: живой Ползунов с горящими глазами рассказывал о машине, что может качать воду без лошадиной тяги; вспомнился старый мастер с уральских рудников, который настаивал на новых способах обогащения руды, да к вечеру завалило его да с ним ещё десяток человек в штольне, так ведь и тела даже откапывать не стали. «А Ползунов… Надобно ему помощь оказать, ведь так-то его все предложения дельные, толковые, да только средств на них нет у меня, нет и всё тут… Да уж… Идеи есть. Силы есть. А вот средств…»

Генерал-майор сел за рабочий стол и откинулся в кресле, закрыл глаза. Перед внутренним взором пронеслись картины: новые печи с улучшенной тягой, механические подъёмники в шахтах, чистые казармы для рабочих, школа для детей мастеровых. «Если удастся провести эти все ползуновские идеи, через пять лет производство удвоится. А через десять — утроится».

Но тут же всплывали и препятствия: косность чиновников в Петербурге, нехватка квалифицированных мастеров, вечные проблемы с поставками леса и угля. «Каждое нововведение — как пробивание стены. Стук-стук-стук… А она всё стоит».

Он поднялся, подошёл к окну, которое выходило на улицу. Внизу, при свете иногда выплывающего из-за облаков солнца, суетились люди — возчики, мастеровые, приказчики. Где-то вдали лязгнуло железо, раздался крик надсмотрщика. «Они ждут. Ждут указаний, денег, справедливости. А я что могу? Только взвешивать, рассчитывать, уговаривать».

Взгляд упал на письмо из Берг-коллегии — очередное требование увеличить поставки серебра. «Как им объяснить, что нельзя выжимать последнее? Что нужно вкладывать, а не только брать?»

Бэр вернулся к столу, развернул чистый лист. Перо заскользило по бумаге, выводя чёткие строки:

'Для усовершенствования Колывано-Воскресенских казённых горных производств необходимо:

Ввести механическую откачку воды из рудников (по проекту г. Ползунова).

Построить новые плавильные печи с усиленной тягой (по проекту г. Ползунова).

Устроить школу для обучения горных мастеров (по предложению г. Ползунова).

Улучшить дороги для подвоза леса и угля'.

Он перечитал написанное, хмыкнул. «Красиво. А где деньги взять? У купцов просить — бесполезно. У казны — ещё бесполезнее».

В голове зазвучали слова протопопа Анемподиста о богоугодных делах. «Вот ведь лукавый человек. Знает, куда давить — на славу, на честь. Но в чём-то он прав: если не мы, то кто эти дела-то богоугодные организует?»

Бэр поставил точку, отложил перо. За окном шла обычная жизнь заводского посёлка, а в душе крепла решимость. «Начнём с малого. С печей. Со школы. А там — посмотрим. Главное — не стоять на месте».

Он позвонил в колокольчик, приказав подать чаю. Завтра — новый день, новые бумаги, новые споры. Вспомнил слова протопопа Анемподиста про какие-то виденные им бумаги, да про намёки на заговор. «Что же с этим делать-то? А ежели и правда заговор какой? А ежели на заводе бунт затевается?»

Вошёл секретарь с подносом, на котором стоял чайник и чашка с гербовым вензелем.

— Ты мне Ивана Ивановича Ползунова пригласи-ка, да прямо сейчас.

— Слушаюсь, ваше превосходительство, — кивнул секретарь и поставил поднос на столик возле окна. — Ещё чего желаете?

— Ничего, только начальника завода прямо сейчас ко мне, немедля пригласи, — ещё раз повторил свой приказ Бэр.

«Ползунов… — Фёдор Ларионович сдвинул брови, — Инженер он прекрасный, да и вообще отличный руководитель, только упрямый больно, всё свою линию гнёт… Надо бы с ним потвёрже говорить, чтобы не подумал, что я так вот прямо-то всё поддерживаю, а то ведь так можно и власть потерять над ним совсем… Эх, Иван Иванович, мягкости тебе не хватает, да покладистости… Не то что вот протопоп тот же, он-то сразу суть улавливает и знает как с начальством себя вести…»

* * *

В просторном кабинете на втором этаже главного здания Колывано-Воскресенского горного правления царил сдержанный полумрак. Тяжёлые дубовые шкафы, заполненные толстыми фолиантами и свитками, отгораживали пространство от внешнего мира, словно крепостные стены. На стенах — карты рудников и заводов, вычерченные с математической точностью, гравюры с изображением доменных печей. В углу, на резном постаменте, блестел медный глобус — не столько предмет роскоши, сколько рабочий инструмент горного начальника.

За массивным письменным столом сидел генерал-майор Фёдор Ларионович Бэр. Его седые волосы, аккуратно зачёсанные назад, обрамляли лицо с резкими, будто вырубленными из камня чертами. Мундир был застегнут на все пуговицы, на лацканах поблёскивали знаки отличия. Взгляд его, пронзительный и требовательный, скользил по строкам доклада, но мысли, казалось, были где-то далеко — там, где дым доменных печей смешивался с холодным алтайским небом.

Дверь отворилась, и в кабинет вошёл начальник Барнаульского горного завода механикус Иван Иванович Ползунов. Его сюртук хоть и был из добротного сукна, но выглядел сейчас поношенным, а на рукавах виднелись следы угольной пыли. В руках он держал свёрток чертежей, перетянутый кожаным ремнём. Шаг его был твёрдым, но в глазах читалась усталость — не телесная, а та, что рождается от бесконечной борьбы с косностью и недоверием.

— Ваше превосходительство, — произнёс Ползунов, слегка склонив голову. — Позвольте представить на ваш суд проект модернизации плавильного производства.

Бэр отложил перо, медленно поднял взгляд:

— Это ведь, кажется, я вас пригласил, Иван Иванович, а вы, значит, с порога мне проект новый решили представить, так выходит?

— Так разве не в том и суть моей работы заключается, чтобы производство делать более полезным? — вопросом на вопрос ответил Ползунов.

— Ну что ж, Иван Иванович, — голос генерал-майора звучал ровно, без тени приветливости. — Давайте посмотрим, чем вы намерены удивить меня на сей раз.

Ползунов развернул чертежи на столе. Линии, выведенные чернилами, изображали сложную систему печей, воздуховодов и водяных колёс. Он начал объяснять, указывая на детали:

— Суть предложения в том, чтобы объединить плавильные горны в единый комплекс, снабдив их принудительной подачей воздуха через систему мехов, приводимых в движение водяным колесом. Это позволит, во-первых, увеличить температуру плавления; во-вторых, сократить расход древесного угля; в-третьих, повысить выход чистого металла.

Бэр нахмурился:

— Вы говорите о «сокращении расхода», — он выделил последние слова интонацией. — Но забыли упомянуть о затратах. Сколько потребуется средств на перестройку? Сколько времени уйдёт на монтаж? Кто даст гарантию, что эта ваша «система» не развалится через месяц?

— Гарантию даёт расчёт, — спокойно ответил Ползунов. — Я провёл опыты на нашей новой модели паровой машины: температура поднялась на пару сотен градусов, расход угля снизился на треть. Если выделить средства на строительство опытного цеха, мы сможем отработать технологию за полгода. Я понимаю, что мы только построили новый цех для паровой машины, но этот вариант, — он кивнул на лежащие на столе чертежи. — Этот вариант позволит развить производство с невозможной ранее величиной выплавки, а главное и качество выплавки станет выше. В итоге мы сможем организовать и выплавку чугуна, а там и до стали дело дойдёт, — Ползунов постучал пальцем по бумагам. — Это, Фёдор Ларионович, наше будущее, и если мы сейчас это делать не начнём, то европейские заводчики нас опередят и тогда будем закупать за казённые деньги у них и сталь, и чугун и вообще любые изделия из сих металлов.

Генерал-майор откинулся в кресле.

— «Опыты», «расчёты»… Вы, Иван Иванович, человек решительный, этого у вас не отнять, но сейчас мне кажется, что вы здесь живёте в мире цифр. А я отвечаю перед Кабинетом Её Величества за каждый рубль, потраченный на Алтае. У нас и так долги от демидовских выплавок остались, ведь сии долги никто с завода не списал, а при переходе в казённое ведение теперь Кабинет Её Величества требует увеличить выплавку, да ещё и покрыть старые расходы. Как вам такая вот логика кабинетская? В прошлом году на закупку инструментов занял завод 12000 рублей, а выплавили лишь 800 пудов меди. Где деньги? Где металл? А Демидов руки умыл полностью. Я уж не знаю, как ему это удалось, да только все долги на наши плечи сейчас повесили.

Ползунов сжал кулаки, но голос остался ровным:

— Деньги — в устаревших технологиях. Мы топчемся на месте, потому что боимся изменить то, что давно требует пересмотра. Если вложить средства в модернизацию сейчас, через три года завод будет давать вчетверо, а то и в пятеро больше продукции при тех же затратах.

— «Вложить средства»… — Бэр усмехнулся. — Вы словно не слышите меня. Казна не резиновая. А вы предлагаете потратить несколько тысяч на «опыты».

На мгновение в кабинете повисла тяжёлая тишина. За окном, где-то вдали, глухо стучали молоты — ритм завода, вечный и неумолимый.

— Фёдор Ларионович, — тихо произнёс Ползунов. — Я понимаю ваши опасения. Но скажите, разве не в интересах государства идти вперёд? Мы добываем руду, плавим металл, но делаем это так, как делали деды. А в Англии уже строят паровые машины, во Франции экспериментируют с горячим дутьём. Если мы не начнём меняться, то через десять лет окажемся в хвосте. Да что через десять, мы уже в хвосте!

— В хвосте или нет — решать не нам, — отрезал Бэр. — Наша задача — выполнять указ. А указ гласит: «давать металл». Не «экспериментировать», не «модернизировать», а «давать». И пока вы рисуете свои чертежи, в Кабинете ждут доходов, а на рудниках — новых лопат и кирок.

Ползунов шагнул ближе к столу:

— А разве не в этом и есть суть служения государству? Не в слепом исполнении, а в стремлении сделать его сильнее? Если мы будем бояться перемен, то и через сто лет будем жечь лес ради угля, а рабочие так и останутся в нищете.

В глазах Бэра вспыхнул холодный огонь.

— Осторожнее, Иван Иванович, нищета рабочих — не ваша забота. Ваша забота — выполнять обязанности начальника Барнаульского казённого горного завода. А рассуждения о «силе государства» оставьте чиновникам в Петербурге.

— Но ведь и чиновники, и инженеры, и рабочие — все мы служим одному делу! — горячо возразил Ползунов. — Если завод будет приносить больше прибыли, можно будет повысить жалованье, построить больницы, школы…

— «Можно будет»… — генерал-майор резко встал. — Вот в этом вся ваша беда, Иван Иванович. Вы мечтаете о том, «что можно будет», а я отвечаю за то, «что есть». И пока я здесь, мы будем работать по правилам, а не по мечтам.

Ползунов замолчал. Бэр — человек системы, его мир выстроен на иерархии, дисциплине, отчётности. Для него проект — не путь к прогрессу, а риск, который нельзя оправдать.

Но и генерал-майор, несмотря на внешнюю непреклонность, понимал: перед ним стоит не просто упрямый подчинённый. Ползунов — один из немногих, кто действительно думает о заводе. Его идеи, пусть и дерзкие, не лишены смысла.

— Хорошо, — наконец произнёс Бэр, садясь обратно. — Допустим, я соглашусь на «опытный цех». Но условия будут жёсткими: Бюджет — не более пяти тысяч рублей. Срок — восемь месяцев, включая испытания. Ежемесячные отчёты мне лично, с детальным описанием расходов и результатов. Если проект не оправдает затрат, вы лично ответите перед комиссией из Петербурга.

Ползунов вдохнул глубже. Это не победа, но и не поражение.

— Принимаю условия, — сказал он твёрдо. — Прошу лишь одного: не вмешиваться в технические решения. Я отвечаю за результат.

Бэр кивнул.

— Ответите. И если всё получится… — он на мгновение замялся. — Возможно, мы вернёмся к вопросу о полной перестройке.

Когда Ползунов вышел из кабинета, солнце уже шло к вечеру. Лучи, пробиваясь сквозь высокие окна, окрашивали чертежи в золотистый цвет. Инженер свернул листы, прижал их к груди. Впереди — бессонные ночи, споры с мастерами, борьба за каждый гвоздь. Но теперь у него было главное — прямая возможность работать. Поездка в столицу теперь обрела свой истинный смысл и сейчас надо было только не останавливаться, а действовать.

А в кабинете генерал-майор Бэр долго смотрел в окно на дымящиеся трубы завода. В его душе боролись два чувства: страх перед неизвестным и робкая надежда, что, может быть, этот упрямый инженер всё же прав.

Ведь и он, начальник Колывано-Воскресенских казённых горных производств генерал-майор Фёдор Ларионович Бэр, тоже служил государству. Только по-своему.

«Тьфу ты! Чёрт его побери! — выругался про себя Бэр. — Я же его совсем по другому делу вызывал!.. Ладно, спешки пока нет, так что в другой раз… — он отвернулся от окна и улыбаясь подошёл к чайному столику. Налил себе чая, отпил глоток. Потом решительно поставил чашку и достал из шкафа графин. Налил маленькую стопочку, выпил, крякнул. — Пусть у него всё получится, всё же молодец этот Ползунов, хоть и упрямый мерзавец, а молодец!»

Глава 7

Начало апреля 1765 года в Барнауле выдалось на редкость мягким, хоть и прохладным. Сибирская земля, скованная долгой зимой, понемногу оттаивала под ласковыми лучами солнца. В воздухе разливался терпкий запах талой воды и пробуждающейся природы, контрастировавший с привычным для заводских окрестностей густым дымом плавильных печей.

На территории Барнаульского казённого горного завода кипела работа. В самом центре заводской площадки, между рядами старых деревянных бараков, поднимались кирпичные стены нового жилого строения для мастеровых. Кладка шла споро: каменщики, засучив рукава, ловко укладывали кирпич за кирпичом, перекликаясь через стройплощадку.

У свежевыложенного угла здания стоял начальник завода Иван Иванович Ползунов — высокий, сухопарый мужчина лет сорока пяти с проницательным взглядом и аккуратно подстриженной бородой. Его камзол, хоть и из добротного сукна, давно утратил первоначальный лоск от постоянного пребывания на стройке. Рядом, слегка склонив голову в почтительном внимании, находился его помощник — мастеровой Архип.

— Смотри, Архип, — Ползунов провёл ладонью по свежеуложенному кирпичу. — Кладка ровная, раствор держит крепко. Не то что в старых бараках, где щелей было больше, чем самого дерева.

Архип, коренастый мужик с обветренным лицом и сильными руками, привыкшими к тяжёлой работе, кивнул:

— Так ведь и кирпич нынче другой, Иван Иваныч. На новом обжиге — крепкий, ровный. Да вот эта ваша задумка, со шлаковыми кирпичами-то, это ж красота прямо! А мастера стараются — знают, что для себя строят.

Ползунов улыбнулся:

— Вот это главное — для себя. Когда человек понимает, что трудится не для чужого кармана, а для собственного блага, работа спорится. Видишь, как быстро стены поднимаются?

Он обвёл взглядом стройплощадку. Десятка полтора рабочих в холщовых рубахах сновали между штабелями кирпича и раствором, перетаскивали доски, выравнивали ряды кладки. Несмотря на ранний час, все трудились с необычайным воодушевлением — редкий случай на казённом заводе.

— А печи-то, печи наши новые, — не удержался Архип, переводя разговор на другую тему. — Вчера глядел — работают без остановки, тяга ровная. Паровая машина тянет как зверь!

— Да, — оживился Ползунов. — Паровая машина — это будущее. Представь, Архип, одна машина может заменить десяток лошадей, а то и больше. И не устаёт, работает день и ночь.

Он шагнул к свежевыложенной стене, постучал по ней костяшками пальцев:

— И вот это здание — тоже часть будущего. Тёплое, сухое, с нормальными печами. Люди перестанут болеть от сырости, дети будут расти здоровыми. Разве не стоит ради этого трудиться?

Архип молча кивнул, в его глазах читалось полное согласие. Он давно привык доверять суждениям начальника, ведь тот всегда говорил дело, без пустых слов и барской спеси.

— А как с фундаментом, проверил? — вернулся к делу Ползунов. — Чтобы не повело стены через год-другой.

— Всё по вашему чертежу, Иван Иваныч. Два ряда бутового камня, сверху гидроизоляция из бересты да глины. Держать будет крепко, не сомневайтесь.

Ползунов удовлетворённо хмыкнул:

— Хорошо. А теперь давай пройдём к новому цеху. Хочу посмотреть, как работают плавильные печи на полной мощности.

Они направились через заводскую территорию, минуя ряды старых строений. Воздух наполнялся гулом работы: где-то стучали молоты, где-то шипел пар, раздавались отрывистые команды мастеров.

Новый цех, возведённый месяц назад, выделялся среди прочих построек своими размерами и необычной конструкцией. Его стены из шлакоблочного и красного кирпича украшали большие окна, пропускавшие много света, а над крышей возвышалась массивная дымовая труба, из которой валил густой белый дым.

Внутри царила особая атмосфера. Вдоль стен располагались новые плавильные печи, соединённые сложной системой труб и рычагов с паровой машиной. Машина, установленная в отдельной части помещения, ритмично постукивала, приводя в движение механизмы.

— Гляди, — Ползунов указал на одну из печей. — Температура равномернее, расход угля меньше. И главное, что теперь можно регулировать процесс, а не гадать, как в старых печах.

Архип подошёл к печи, поднёс ладонь к металлу кожуха:

— Горячий, но не раскалённый. Значит, тепло держит как надо. А сколько руды за смену теперь выплавляем!

— Да руды теперь в полтора раза больше, чем прежде. И качество лучше — меньше шлака, чище металл.

Они оба посмотрели на равномерно двигающиеся поршневые механизмы. Ползунов внимательно рассматривал работу механизмов, делая в уме пометки о том, что ещё здесь можно улучшить.

— Это только начало, Архип. Представь, что будет, когда мы построим ещё несколько таких цехов. Завод сможет производить в разы больше металла, а люди будут работать в нормальных условиях.

— Да уж, — протянул Архип, оглядывая цех. — Не думал, что такое возможно. А ведь ещё в прошлом году всё по-старому было.

— Потому что прежде думали только о прибыли, а не о людях, — с горечью произнёс Ползунов. — А я убеждён: когда рабочий видит, что его труд ценится, что он получает достойную оплату и нормальные условия — он работает лучше, производительнее. Это и есть правильный путь.

Он помолчал, затем добавил:

— Это ведь не пустые слова, Архип. Это когда каждый получает по труду, когда общее благо важнее личной наживы. Вот к чему мы должны стремиться.

Архип не стал спорить — он давно привык к необычным речам начальника. Да и видел: слова Ползунова не расходятся с делами. Новый барак, новые печи, улучшение условий труда — всё это было не на словах, а на деле.

— А что с кирпичом для следующего цеха? — спросил Ползунов, меняя тему.

— Закончили вчера. Две тысячи штук, как заказывали. Завтра начнём готовить площадку под фундамент. Нужно успеть до дождей — знаете же, какие у нас в мае ливни бывают.

Они вышли из цеха на свежий воздух. Солнце поднялось выше, согревая землю своими лучами. Где-то вдали слышался смех рабочих — редкий звук на заводском дворе.

— Слышишь? — улыбнулся Ползунов, — Люди радуются. Потому что видят, что их труд не напрасен. Это и есть главное.

Архип кивнул, глядя на поднимающиеся стены нового барака. В его простой крестьянской душе крепла уверенность, что с таким начальником завод ждёт большое будущее.

— Пойдём, — сказал Ползунов, поправляя камзол, — Нужно ещё проверить запасы угля и руды. А после обеда соберём мастеров — обсудим план на следующую неделю.

Они зашагали по утоптанной тропинке к складам, оставляя за собой облако пыли и гул заводской работы. Весна вступала в свои права, а вместе с ней в жизнь завода приходили перемены — медленные, но неуклонные, обещающие лучшее будущее для всех, кто трудился здесь, вкладывая в работу душу и силы.

День клонился к закату, когда Ползунов наконец смог позволить себе передышку. Он стоял на небольшой возвышенности, откуда открывался вид на весь завод. В лучах заходящего солнца кирпичные стены нового барака отливали тёплым золотистым светом, а из труб цехов поднимались клубы дыма, смешиваясь с вечерним туманом.

Рядом, молча наблюдая за закатом, стоял Архип. В его глазах отражались и восхищение, и тревога — как у человека, видящего перемены, слишком большие, чтобы сразу их осознать.

— Знаешь, Архип, — тихо произнёс Ползунов. — Я верю, что через несколько лет наш завод станет образцом для всей России. Не просто местом, где добывают металл, а местом, где люди живут достойно.

Архип вздохнул:

— Дай-то Бог, Иван Иваныч. Только бы всё сложилось.

— Сложится, — уверенно ответил Ползунов. — Потому что мы делаем это не для себя, а для всех. Для будущих поколений.

Солнце скрылось за горизонтом, оставив на небе алое зарево. Завод продолжал жить своей жизнью — стучали машины, горели огни в цехах, а в новом бараке уже слышались голоса мастеровых, обсуждавших завтрашнюю работу.

Весна в Барнауле только начиналась, а вместе с ней — новая глава в истории Барнаульского казённого горного завода.

* * *

В кабинете начальника Колывано-Воскресенских казённых горных производств царила особая, почти ритуальная тишина. Тяжёлые дубовые панели стен приглушали каждый звук, а высокие окна с мелкопереплетёнными стёклами едва пропускали рассветный свет, окрашивая комнату в тона старого мёда.

Генерал-майор Фёдор Ларионович Бэр сидел за широким рабочим столом, заваленным документами, чертежами и массивными книгами в кожаных переплётах. Каждое его движение — от снятия восковой печати до аккуратного раскладывания бумаг — было выверено годами службы. Он не торопился: знал, что спешка в делах государственной важности подобна ветру в парус разбитого корабля.

С утренней почтовой каретой прибыли пакеты от Кабинета Её Императорского Величества. Их он вскрывал первыми, неспешно, с почтительным вниманием. Резной ножичек из слоновой кости скользил по краю конверта, не оставляя ни царапины на бумаге. Фёдор Ларионович читал медленно, шевеля губами, словно пробуя слова на вкус.

Наконец, в самом низу пачки оказался указ. Генерал взял его, поднёс ближе к глазам. Строки бежали перед взглядом, но смысл ускользал, будто уворачивался от осмысления. Бэр перечитал ещё раз, нахмурившись. В висках застучало.

В этот момент дверь бесшумно отворилась. В кабинет вошёл секретарь — уже немолодой чиновник, бледный, с глазами, вечно устремлёнными куда-то в сторону, словно боялся встретиться взглядом с начальством. В руках он бережно держал поднос: фарфоровый чайник, от которого поднимался тонкий пар, и единственная чайная чашка, украшенная привычным для генерал-майора гербовым вензелем.

— Ваше превосходительство, чай велели подать, — произнёс он почтительно, направляясь к столу.

— Ты опять за своё⁈ Куда ставишь, не видишь что ли, что бумаги здесь разложены⁈ — голос Бэра прогремел, словно пушечный выстрел. Секретарь вздрогнул, поднос дёрнулся, но устоял. — Куда мостишь-то? Вон, туда поставь!

Он резко указал на изящный чайный столик у окна — тот, где обычно принимал посетителей для неспешного разговора. Секретарь, едва сдерживая дрожь в руках, поспешно переставил поднос. В его глазах мелькнуло смущение, но он благоразумно промолчал.

Бэр снова взглянул на указ. Пальцы невольно сжались в кулаки. В голове роились мысли: какие последствия повлечёт этот документ? Сколько трудов, сил и человеческих судеб окажется вовлечено в новую череду распоряжений, исходящих из столичных кабинетов?

Он вспомнил Урал — место, где всё началось. Тот самый Урал, что вырос среди лесов и гор как дитя горного дела: с дымящимися плавильными печами, с грохотом вагонеток, с запахом серы и железа, пропитавшим каждый камень.

Когда-то, прибыв туда молодым офицером, Фёдор Ларионович не мог и представить, что станет хозяином таких же горнозаводских земель. Он помнил первые дни: сырой казарменный угол, скрип деревянных полов, холод в костях от уральских морозов. Помнил, как ночами писал отчёты при свете сальной свечи, как учился читать следы руды в скалах, как впервые понял: здесь, в этой суровой земле, кроется сила империи.

Теперь же он сидел в кабинете, где стены помнили голоса его предшественников, где каждый предмет — от чернильницы до глобуса — был теперь свидетельством власти. И вот — новый указ.

Бэр поднялся, подошёл к окну, что выходило на улицу. За стеклом простирался двор: люди в форменных мундирах сновали между зданиями, лошади рыли копытами засыпанную шлаком дорогу, а где-то, за зданием Канцелярии, поднимались дымящиеся трубы завода. Жизнь шла своим чередом, не замечая его сомнений.

Он достал из ящика стола табакерку, открыл её. Внутри лежал свёрнутый в трубочку листок — письмо от младшей сестры. Она писала из Петербурга: «Фёдор, ты опять пропал в своих горах. Здесь весна, сады в цвету, а ты, верно, снова сидишь над бумагами до рассвета… Перкея Федотовна наверняка совсем измучилась от сибирских морозов… Агафьюшка наша, милая Агафьюшка, бедное дитя, ведь ей так тяжело там среди всех этих грубых мужиков да казаков неотёсанных, а она ведь такая умница! Ты, дорогой мой брат, найди ей достойную пару, а то ведь так и останется она от чрезмерного учения своего в девках, стыда ведь не оберёшься…»

Он улыбнулся. Сестра не понимала его страсти к делу, к этой сложной, как часовой механизм, системе управления заводами. Но он знал: без этой страсти всё рухнет.

В дверь постучали.

— Войдите, — бросил Бэр, не оборачиваясь.

На пороге появился полковник Жаботинский — человек с холодной улыбкой и взглядом, который словно скользил по собеседнику, не задерживаясь. Он вошёл с той особой неторопливостью, что выдавала желание продемонстрировать уверенность, которой на деле не испытывал.

— Ваше превосходительство, — начал он, чуть склонив голову, но не опуская глаз. — Позвольте обсудить указ о перераспределении снабжения заводов и рудников. Это, конечно же, не новый для нашего ведомства указ, да только кажется необходимым понимать происходящее. Вы же наверняка слышали о частных поставщиках и подрядчиках новости?

Бэр медленно повернулся. Он уже начинал понимать цену этому человеку: мастер тонких намёков, умеющий обернуть любую ситуацию в свою пользу. Но страх, сквозивший в едва заметной дрожи пальцев, говорил яснее слов — Жаботинский боялся его.

— Слышали, конечно, — продолжил полковник, не дождавшись ответа. — Полагаю, решение весьма прогрессивное. Частные подрядчики смогут эффективнее использовать ресурсы… — голос полковника звучал ровно, но в интонациях проскальзывала натянутая нотка, будто струна, готовая лопнуть.

— Эффективнее? — Бэр приподнял бровь. — Или выгоднее для определённых лиц?

Жаботинский едва заметно побледнел, но тут же натянул на лицо любезную улыбку.

— О, вы слишком подозрительны, Фёдор Ларионович. Речь лишь о пользе для казны.

— А как же Ползунов? Его разработки? Вы ведь знаете, Иван Иванович уже полгода бьётся над новой паровой машиной. Вот только цех с этой машиной запустили, да и перестройка заводского посёлка требует внимания. Если ресурсы уйдут к подрядчикам, кто профинансирует новые проекты Ползунова?

Полковник пожал плечами с деланным равнодушием.

— Все эти изыскания — дело благородное, но казна не может содержать всех мечтателей. Порой стоит сосредоточиться на том, что приносит немедленную выгоду.

В его голосе прозвучала скрытая насмешка. Бэр уже понимал, Жаботинский искал повода дискредитировать Ползунова. Тот был ему как кость в горле — талантливый, независимый, не склонный к придворным играм.

— Вы, кажется, недолюбливаете Ивана Ивановича, — прямо сказал Бэр.

Жаботинский на мгновение замер, затем рассмеялся — слишком громко, слишком наигранно.

— Что вы, ваше превосходительство! Просто я реалист. Ползунов хорош как механик, но его амбиции… Они могут навредить делу.

— Вредят делу те, кто ставит личную выгоду выше общего блага, — холодно отрезал Бэр. — А Ползунов трудится на благо империи.

Полковник сглотнул. Он понял, что зашёл слишком далеко.

— Разумеется, вы правы, — поспешно согласился он. — Я лишь хотел обсудить возможные последствия указа. Не более.

— Обсудите их с управляющими горными офицерами. Послезавтра в девять в чертёжной соберётся совет. Будьте там. И подготовьте аргументы, почему частные подрядчики окажутся полезнее наших собственных мастеров.

Жаботинский кивнул, отступая к двери. В его взгляде мелькнула злоба, тут же скрытая под маской покорности.

— Как прикажете, ваше превосходительство.

Когда дверь за полковником закрылась, Бэр вернулся к столу. Взял указ, перечитал ещё раз. Теперь он видел не просто строки — он видел последствия: сокращение штата, пересмотр контрактов, возможные бунты мастеровых и купцов. И ещё — тонкую паутину интриг, которую Жаботинский уже начал плести вокруг Ползунова.

— Подготовьте распоряжение, — сказал он секретарю, который всё это время стоял в углу, боясь шевельнуться. — Созвать совет управляющих горных офицеров из близлежащих острогов и поселений. Послезавтра, в девять. И отправьте гонца в Змеиногорск: пусть подготовят отчёты по запасам руды за последние пять лет. А ещё, немедленно сообщите о совете Ивану Ивановичу Ползунову. Пусть явится на совет непременно и подготовит доклад. И ещё, — Фёдор Ларионович взял указ. — Сделайте немедля копию сего указа и передайте Ивану Ивановичу Ползунову для ознакомления.

Секретарь кивнул и выскользнул за дверь.

Бэр сел, взял перо. На чистом листе бумаги вывел: «На рассмотрение совета…»

За окном сгущались сумерки. Где-то вдали ударил колокол — один, второй, третий. Время шло. А ему ещё предстояло написать письмо сестре. И найти слова, которые объяснят, почему они с семьёй снова не приедут в столицу на Пасху.

Когда последний луч солнца угас за холмами, в кабинете зажгли свечи. Пламя дрожало, отбрасывая длинные тени на стены. Бэр сидел, склонившись над бумагами, и писал. Перо скрипело по бумаге, а за окном, в темноте, продолжали дымить заводские трубы — неусыпные стражи империи.

Он знал: завтра будет тяжёлый день. Жаботинский не отступит, будет искать слабые места, пытаться перетянуть на свою сторону колеблющихся. Но Бэр был готов. Он защитит и дело, и людей, которым доверял.

А Ползунов… Иван Иванович был тем редким человеком, чьи идеи могли изменить будущее. И если кому-то это не нравилось — тем хуже для них.

Генерал поднял голову, глядя на мерцающий огонёк свечи. В этом свете, хрупком и непостоянном, он видел не только настоящее, но и то, что за последствия повлечёт этот документ? Сколько трудов, сил и человеческих судеб окажется вовлечено в новую череду распоряжений, исходящих из столичных кабинетов? Он глубоко вздохнул, пытаясь усмирить нарастающее раздражение. Завтра предстоял долгий день — день, когда каждое решение должно быть взвешенным, а каждое слово — точным, как удар молота по раскалённому металлу.

Глава 8

В ожидании Святой Пасхи Барнаульский посёлок уже жил в предпраздничной суете. Засыпанные печным шлаком улицы оживали под тёплыми лучами апрельского солнца. В воздухе витал особенный аромат воска от горящих в церквях свечей и талой воды, пробивающейся сквозь оттаявшую землю.

В купеческой лавке Прокофия Ильича Пуртова царил образцовый порядок. На полках, отполированных до зеркального блеска, выстроились фарфоровые чайники из Китая, серебряные подносы уральской работы, шёлковые ткани, привезённые через Кяхту. За массивным прилавком сам хозяин — статный мужчина лет пятидесяти, с окладистой русой бородой и проницательными серыми глазами — проверял счета при свете масляной лампы.

Ровно в полдень дверь отворилась, впуская ещё прохладный апрельский воздух и двух посетителей — Ивана Ивановича Ползунова и Модеста Петровича Рума. Штабс-лекарь, несмотря на апрельскую оттепель, был укутан в тёплый плащ, а на голове красовалась форменная фуражка с кокардой.

— С наступающим праздником, Прокофий Ильич! — Модест Петрович снял перчатки, стряхнул с плеч капельки воды.

— Доброго дня, Прокофий Ильич, — Ползунов смотрел спокойно и уверенно. — Позвольте отнять у вас несколько минут.

Пуртов поднял глаза от бумаг, слегка прищурился:

— И вам, господа, доброго дня. Чем могу служить в столь предпраздничный день?

Ползунов и штабс-лекарь присели к столу. Иван Иванович достал из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист:

— Дело у меня к вам, Прокофий Ильич, дело не терпящее отлагательств. Мы задумали в Барнауле богадельню возвести — пристанище для немощных, сирот, всех, кто в помощи нуждается. Время нынче непростое, многие остались без крова, ведь от прошлой осени ещё погорельцы по двум деревням ближайшим сюда прибились, да вот на заводе подвизались за малую плату отработки крестьянские делать… В общем, дело такое, доброе дело.

Купец медленно отложил перо, провёл ладонью по бороде:

— Богадельня, говорите? Дело благое, спору нет. Да только, Иван Иванович, разве не хватает приютов при церквях? Да и казна, чай, не оскудела…

Модест Петрович достал из широкого кармана плаща лист и развернул его — на нём аккуратным почерком были выписаны имена, возрасты, краткие описания недугов. Показав лист Пуртову и пояснил:

— Приюты есть, да мест в них едва хватает. Да и приюты сии, как вам хорошо известно, все от посёлка нашего заводского находятся в больших верстах, а немощные-то, они же у нас свои, местные. Вот, взгляните: это списки тех, кто нынче на паперти ютится или в отработки нанимается. Да уже и по болезни и немощам своим начинают скитаться по заводскому посёлку, по пивным избам валяются. Иные так вообще бывшие работники заводов, отдавшие силы производству, а теперь брошенные на произвол судьбы…

Пуртов скользнул взглядом по строкам, но тут же отвёл глаза:

— Тяжёлое чтиво. Но вы же понимаете, Модест Петрович, торговля — дело тонкое. Нынешний год не самый удачный: цены на медь падают, караваны задерживаются… Не могу я вот так, с ходу обещать пожертвования.

Иван Иванович Ползунов вступил в разговор:

— Прокофий Ильич, буду с вами откровенен, вы один из самых уважаемых людей в городе и, если вы подадите пример, другие купцы тоже не останутся в стороне. Мы уже собрали кое-какие средства, но их едва хватит на фундамент. А нужно ведь и кровлю крыть, и печи класть, и провиант закупать…

В окно донёсся звон колоколов Знаменской церкви — это был звон на чьё-то крещение. Пуртов задумчиво постучал пальцами по столешнице:

— Допустим, — наконец произнёс он. — Допустим, что я выделю полсотни рублей. Но это всё, что могу позволить себе нынче. Вы сами знаете, что я, вот с вами же кстати, и школу затеял, и для сего дела требуется вложения осуществить. Затраты, господа, уж больно значительные в этом году, а дохода пока мизер приходит. В общем, полсотни могу выдать, но не более.

Модест Петрович оживился:

— Полсотни, это уже хорошее начало!

— Но, быть может, вы поговорите с другими купцами? С Егоровым, например, или с Кузнецовыми? Они вас уважают, прислушаются… — Ползунов нахмурился, так как явно ожидал от Пуртова большей помощи.

Купец тоже нахмурился и покрутил ус:

— С Егоровым-то я в контрах после той истории с медными слитками… А Кузнецовы — народ скуповатый, даром копейку не отдадут.

— А вы побеседуйте, да ведь и тоже не на пустом месте-то… — Иван Иванович со значением посмотрел на Прокофия Ильича.

— Что вы хотите сказать, Иван Иванович, что значит не на пустом месте? — вопросительно посмотрел на Ползунова Пуртов.

— Ну как же, ведь скоро здесь поселение в городское будет переводиться, а для купеческого сословия, как вам известно, в сибирском городе требуется голова… Так что ваша помощь в собирании средств на богадельню может стать решающим аргументом.

— Но ведь дело не только в деньгах, — горячо воскликнул штабс-лекарь. — Дело в человеческом сострадании. Вы же отец семейства, у вас трое детей. Представьте, что кто-то из них останется без опоры…

Пуртов резко встал, прошёлся по лавке, заложив руки за спину. За окном солнце прогревало землю и были слышны птичьи голоса, а в лавке повисла тишина в ожидании его решения.

— Вы умеете убеждать, Иван Иванович, — наконец сказал он, оборачиваясь. — Ладно. Полсотни дам. И… и поговорю с купцами. Соберу их у себя в субботу, после обедни. Но предупреждаю, не обещаю, что все согласятся.

— Что ж, благодарю вас за понимание, — спокойно кивнул Ползунов Пуртову.

Купец слегка улыбнулся, впервые за весь разговор глядя на гостей с теплотой:

— Надежда — вещь хрупкая, но если её поддерживать, она может вырасти в нечто большее. Только не ждите от меня чудес. Я человек деловой, привык считать каждую копейку.

— И именно поэтому ваше участие так ценно, — кивнул Иван Иванович. — Люди видят, что если Пуртов вкладывается, значит, дело стоящее, а иного нам и не надобно сейчас.

Они договорились встретиться через три дня, чтобы обсудить первые шаги. Когда гости ушли, Прокофий Ильич ещё долго сидел у окна, наблюдая, как Барнаульский посёлок готовится к празднику Пасхи. В голове его уже складывался план: как подать идею купцам, на какие струны их душ нажать, чтобы и они не остались в стороне.

* * *

В субботу, после церковной службы, в гостиной дома Пуртова собрались семеро купцов. Атмосфера была напряжённой, ведь все понимали, что речь пойдёт о деньгах, а делиться ими никто не любил.

— Братья-купцы! — начал Прокофий Ильич, стоя у окна со стаканчиком пряной настойки. — Знаю, что каждый из вас заботится о благе нашего заводского посёлка не меньше моего, но есть дело, которое требует нашего общего участия.

Он рассказал о замысле построить богадельню, о нуждах обездоленных, о том, как важно не оставлять людей на произвол судьбы и о том, что если сейчас не решить проблему бродяг и больных, то скоро начнётся какая-нибудь чумная зараза и торговля потеряет всякий смысл. Говорил он не пышно, без риторических излишеств, но каждое его слово звучало весомо.

— Я сам выделяю полсотни рублей, — заключил он. — И прошу вас последовать моему примеру. Даже десять рублей от каждого — это уже семьдесят рублей, а если каждый даст по двадцать…

Купцы переглядывались, перешёптывались. Первым отозвался купец Егоров, с которым Пуртов недавно враждовал:

— Ты всегда умел говорить, Прокофий Ильич, но я поучаствую не ради твоего говорения, а ради богоугодного милосердия, — он с достоинством посмотрел на других купцов. — Ладно, дам шестьдесят рублей, но только потому, что дело богоугодное.

Кузнецовы, поначалу хмурившиеся, после долгих уговоров согласились дать по тридцать. Остальные тоже понемногу сдавались: кто-то давал двадцать, кто-то десять, но в итоге набралось свыше двух сотен рублей.

— Вот это по-нашему! — воскликнул Пуртов, довольный результатом. — Теперь дело пойдёт. Иван Иванович Ползунов уже присмотрел место под строительство, а я знаю каменщиков, которые сделают работу на совесть.

Когда гости разошлись, Прокофий Ильич долго стоял у окна, наблюдая, как они рассаживаются по коляскам. В душе его царило непривычное спокойствие. Он вдруг осознал, что, возможно, это самое важное дело, которым он занимался за все последние годы торговли.

* * *

Над широкой, ещё по-весеннему бурной Обью стоит гул стройки — здесь возводят богадельню.

Утро выдалось ясное, с лёгким морозцем, который ещё цепляется за землю по утрам, но уже не держит её всерьёз. Солнце, поднявшись над сосновыми гривами на том берегу, заливает всё вокруг золотистым светом. В воздухе пахнет талой водой, древесной корой и кирпичной пылью. Где-то вдали, у заводских цехов, размеренно стучит молот — там идёт обычная работа, а здесь, на окраине посёлка, кипит иное дело: милосердное, общественное, затеянное на купеческие пожертвования.

Площадка для строительства выбрана удачно — на невысоком холме, откуда открывается вид на реку и лесные дали. Уже выведены стены из красного кирпича, сложенные ровно, с чёткими углами. Они выглядят основательными, почти торжественными, будто заявляют: это здание призвано стоять долго, служить людям, укрывать тех, кому некуда идти. Сейчас наверху суетятся рабочие: поднимают брёвна, подгоняют их, готовят каркас будущей крыши.

У подножия строящегося здания стоит Иван Иванович Ползунов — начальник Барнаульского горного завода, человек, взявший на себя руководство стройкой. Он в простом кафтане, без излишних украшений, но в осанке — уверенность, в глазах — пристальный расчёт. Ползунов наблюдает, как поднимают очередное бревно, слегка прищуривается, потом делает шаг вперёд и поднимает руку.

— Стой! — его голос, негромкий, но твёрдый, мгновенно останавливает суету. — Перепроверьте скобы. Не ровно идут.

Двое рабочих, один в засаленном армяке, другой в кожаной безрукавке, кивают и спешат исполнить указание. Ползунов не кричит, не бранится, но каждое его слово весит столько, что его слушают безоговорочно. Он знает толк в конструкции, в том, как должно держаться здание, чтобы не рухнуло от первого же ветра.

Вокруг — людская суета. Приписные крестьяне и горнозаводские рабочие трудятся слаженно, хоть и не без усталости. Кто-то подвозит кирпичи на телеге, кто-то месит глину для раствора, кто-то орудует топором, подгоняя древесину. На земле разбросаны инструменты: молотки, уровни, верёвки, корзины с известью. В стороне дымится костёр, у которого греются несколько человек, дожидаясь своей очереди.

— Иван Иванович, — к Ползунову подходит пожилой мастер, лицо в морщинах, руки в старых мозолях. — Брёвен хватит, но, если хотим крышу до дождей закрыть, надо ещё людей.

Ползунов кивает:

— Людей добавлю. Завтра пришлю ещё пятерых с завода. Главное — не торопиться. Здесь ошибка дороже времени.

Мастер улыбается:

— Знаю, знаю. Вы ведь и машину паровую так же строили — чтоб на века.

Ползунов слегка улыбается в ответ. Да, он привык думать наперёд. Его убеждения — не пустые слова. Он верит, что труд должен служить людям, а не только приносить прибыль. Богадельня — не прихоть, не показная благодетельность. Это необходимость. В Барнаульском заводском посёлке, где жизнь тяжела, где зима долго держит в своих объятиях, где рабочие и крестьяне часто остаются без поддержки, такое место нужно.

Солнце поднимается выше, и тень от строящихся стен становится короче. Рабочие продолжают трудиться, переговариваясь между собой.

— Слышь, а правда, что сам Ползунов чертежи рисовал? — спрашивает молодой парень, поднимая корзину с глиной.

— Правда, — отвечает ему старик, — Он ведь не просто начальник. Он… — старик пожевал губами, вспоминая слово. — Он инженер. Всё сам просчитывает.

— А купцы-то как согласились деньги дать? — не унимается парень.

— А как не дать? — хмыкает старик. — Когда такой человек просит, так и не отказать ведь. Да и понимают они: ежели завод живёт, то и посёлок жить должен. А кто в старости без роду останется? Вот для них и строим.

Наверху, на лесах, двое рабочих аккуратно укладывают бревно. Один из них, крепкий мужик с сединой в бороде, осторожно примеривается, потом кивает напарнику:

— Давай.

Они поднимают тяжёлую древесину, медленно, с напряжением, ставят на место. Слышится стук молотка — это закрепляют скобы. Ползунов следит за этим, чуть наклонив голову. Потом достаёт карманные часы, сверяет время.

— К обеду надо успеть ещё два ряда, — говорит он, обращаясь к своему помощнику Архипу. — Потом перерыв. Люди устали.

Архип кивает. Он знает, что Ползунов никогда не гонит людей до изнеможения. Он понимает, что усталость — враг качества.

Между тем вокруг стройки жизнь идёт своим чередом. По тропинке, ведущей к реке, проходят женщины с корзинами, останавливаются, смотрят на строительство, перешёптываются. Для них это не просто здание — это надежда. Кто-то из них уже знает, что в старости, если не будет поддержки от семьи, можно будет прийти сюда, найти кров и пищу.

— Гляди, стены-то какие крепкие, — говорит одна женщина, прикрывая глаза от солнца. — Видно, на совесть строят.

— На Ползунова можно положиться, — отвечает другая. — Он не обманет.

— А я б за него и замуж вышла, — засмеялась молодая девушка, которая шла со взрослыми бабами к реке, неся в руках корзины с бельём.

— Ага, жди, он на работе своей женат, вон, говорят, что даже и спит с чертежами своими…

Вдали, за рекой, виднеются сосновые леса, ещё тёмные от зимней спячки, но уже пробуждающиеся. На ветках появляются первые почки, а в воздухе слышится щебетание птиц. Весна вступает в свои права, и стройка, кажется, идёт в такт с природой — медленно, но неуклонно.

Ползунов отходит в сторону, чтобы осмотреть здание целиком. Он смотрит на стены, на леса, на рабочих, и в его глазах читается удовлетворение. Это не просто работа — это дело, которое он считает важным. Он верит, что общество должно заботиться о слабых, что богатство и власть обязывают помогать тем, кому повезло меньше. Его убеждения, это не громкие лозунги, а принципы, которые он воплощает в жизнь.

К нему подходит мальчик лет десяти, в потрёпанной шубейке.

— Дяденька, а можно я помогу? — спрашивает он робко.

Ползунов улыбается, наклоняется к нему:

— Помочь можно. Вон там, у костра, чай греется. Отнеси рабочим, а то руки ведь у них мёрзнут.

Мальчик радостно кивает и бежит выполнять поручение. Ползунов смотрит ему вслед и думает, что вот для кого он строит. Для таких, как этот мальчик, для их матерей, для стариков, для всех, кому нужна надежда и вера в то, что можно жить лучше и что каждый человек достоин помощи.

День тянется, солнце медленно смещается к западу. Рабочие продолжают трудиться, но уже чувствуется, что скоро наступит время перерыва. Воздух наполняется запахом печёного хлеба — кто-то принёс с собой снедь. Ползунов отходит в сторону, садится на бревно, достаёт платок, вытирает лицо. Он устал, но доволен. Сегодня сделано немало.

К вечеру, когда солнце уже клонится к закату, два ряда брёвен уложены. Рабочие спускаются с лесов, разминают затёкшие спины, собираются у костра. Кто-то достаёт махорку, кто-то разворачивает кусок хлеба и есть его, запивая чаем, согретом на костре. Разговор идёт неспешный, о своём, о житейском.

Ползунов стоит в стороне, глядя на догорающий закат. В его голове уже рождаются новые планы: как отделать внутренние помещения, как устроить печь, чтобы тепло держалось всю зиму, как организовать питание для призреваемых. Он знает, что впереди ещё много работы, но он готов её делать. Потому что верит, что это важно.

Над Обью сгущаются сумерки. Вдали, у завода, зажигаются огни. А здесь, на холме, богадельня стоит, как обещание, что здесь будет место, где люди найдут приют. И в этом смысл его труда…


На следующий день работа возобновилась с новой силой. Ползунов прибыл на стройку ещё до рассвета, когда над рекой висел густой туман, а первые лучи солнца едва пробивались сквозь серо-розовую дымку. Он обошёл площадку, проверил, всё ли готово, и дал сигнал начинать.

Сегодня предстояло поднять ещё несколько брёвен и закрепить их так, чтобы каркас крыши начал обретать форму. Рабочие, уже привыкшие к требовательной, но справедливой манере начальника, действовали слаженно. Кто-то подносил инструменты, кто-то подавал скобы и гвозди, а самые опытные забирались наверх, чтобы руководить укладкой.

— Не торопитесь, — снова и снова повторял Ползунов, наблюдая за тем, как поднимают очередное тяжёлое бревно. — Нам суета не требуется. Лучше сделать медленно, но верно, чем потом переделывать.

Один из рабочих, молодой парень по имени Степан, только недавно приставленный к стройке, не удержался и спросил:

— Иван Иванович, а почему вы так строго следите за каждым бревном? Ведь крыша — она и есть крыша. Главное, чтоб не протекала.

Ползунов остановился, посмотрел на парня внимательно, потом улыбнулся:

— Степан, ты думаешь, что крыша — это просто брёвна, доски и черепица? Нет. Это защита. Это тепло. Это жизнь для тех, кто будет здесь жить. Если мы сделаем её плохо, то зимой тепло будет вылетать из-за такой плохой крыши, люди станут мёрзнуть и болеть ещё больше, а само здание в конце концов просыреет и начнёт покрываться плесенью. Вот потому-то крыша должна быть сделана на совесть.

Иван Иванович вспомнил собрание горных офицеров, где ему пришлось многое доказывать буквально вот также, на самых элементарных примерах. Там он понял, что многие из управляющих офицеров разделяют его аргументацию, но не решаются говорить что-то больше необходимого по своему чину. Полковник Жаботинский тогда тоже был и всё пытался выискать изъяны в работе завода и даже намекнул на проверку заводских расходов. Ползунова тогда оскорбили намёки Жаботинского, но он сдержался и сдержался только потому, что понял — генерал-майор Бэр на стороне Ивана Ивановича и, хотя хмурится и делает строгий вид, но на самом деле старается помочь.

«Да, Жаботинский опасен и подл, надо бы об этом не забывать, — подумал Иван Иванович и посмотрел на здание богадельни. — А ведь хорошо сделали-то, прямо очень хорошо», — он удовлетворённо хмыкнул и заметил, что молодые опять торопятся с подъёмом брёвен на крышу:

— Эй, ну-ка не суетись! Спокойно поднимай, спокойно…

Глава 9

В канун пасхальных торжеств посёлок при Барнаульском горном заводе живёт своей размеренной, но напряжённой жизнью. Над крышами поднимается густой дым из труб, где-то вдали слышен мерный стук молотов — завод работает без устали. Но сегодня в одном из уголков посёлка царит особая суета: бывшая купеческая складская изба преображается в общественную школу для детей мастеровых.

Ранним утром, когда первые лучи солнца пробиваются сквозь плотную пелену сибирского тумана, во дворе избы уже кипит работа. Нанятые крестьяне — крепкие, молчаливые мужики с обветренными лицами — переносят тяжёлые доски, стучат топорами, сбивают скамьи. Воздух наполнен запахом свежей древесины и пота.

— Эй, Михайло, держи ровнее! — кричит один из рабочих, подтягивая доску к стене.

— Да держу, держу! — отзывается тот, упираясь плечом в брус.

В дверях избы появляется Иван Иванович Ползунов — начальник Барнаульского горного завода. Его фигура внушительна: высокий, широкоплечий, с пронзительным взглядом и твёрдой походкой. Он оглядывает происходящее с удовлетворением, но без лишнего восторга — для него это не праздное развлечение, а дело государственной важности.

— Хорошо работаете, ребята, — произносит он, подходя к группе плотников. — Только не торопитесь, нам суета пустая не требуется. Сами знаете, что мне не скорость, а качество важно. Школа ведь не склад какой-то там, здесь каждая деталь должна быть на своём месте.

Рабочие кивают, продолжая трудиться с удвоенной энергией. Ползунов знает, что его слово здесь — закон. Он инженер до мозга костей, человек, который привык доводить начатое до конца. Именно ему принадлежит идея создания этой школы, которая будет не просто для галочки, а для того, чтобы дети мастеровых получили знания, которые помогут им стать достойными преемниками отцов.

Через полчаса к избе подъезжает запряжённая парой лошадей повозка. Из неё выходит Прокофий Ильич Пуртов — барнаульский купец, человек деловой и расчётливый. Его лицо, обрамлённое аккуратно подстриженной бородой, выражает сдержанное любопытство. Он одет в добротный кафтан, на поясе — кожаная сумка с монетами. Пуртов вполне доволен своими делами, хотя и любит нет-нет да сказать, что торговля нынче идёт не очень хорошо, а посему средств совсем мало. Но здесь Прокофий Ильич видит свою выгоду, а оттого и приезжает почти каждый день посмотреть на обустройство школы.

Вначале, когда Ползунов впервые заговорил об общественной школе, Прокофий Ильич поддался отцовскому чувству заботы о своей старшей дочке, которую он думает здесь обучать самым тщательным образом. Но теперь ему видна и другая выгода — новые счетоводы и продавцы товаров для состоятельных граждан Барнаульского посёлка. Да что там посёлка, судя по тому, как развивается горное казённое производство, здесь скоро вполне себе появится статус города, а поселенцев станет ещё больше. Пуртов даже подумывает открыть здесь ссудную кассу для того, чтобы выдавать в долг под строительство новых домов.

— Иван Иванович, — кивает он Ползунову и протягивает руку. — Вижу, дело идёт.

— Идёт, Прокофий Ильич, — отвечает Ползунов, крепко пожимая ладонь и удовлетворённо думая, что научил здесь людей жать друг другу руки, а раз они это стали делать, значит и санитарная ситуация в поселении начала улучшаться. — Дело идёт, Прокофий Ильич, но ещё много предстоит.

— Ничего, справимся. Школа — это благо для посёлка. Да и для меня, признаться, польза есть, — басовито ответил купец.

— Какая же? — слегка приподнимает бровь Ползунов в притворном удивлении.

— А такая, что когда Барнаул станет городом, — улыбается Пуртов, — то мне будет легче претендовать на место городского головы. Грамотные люди — это порядок, а порядок — это власть, — Пуртов давно понял, что с Ползуновым лучше говорить откровенно, иначе можно потерять его доверие.

Ползунов усмехается. Он понимает, что мотивы Пуртова не совсем бескорыстны, но это неважно. Главное, что купец готов вкладываться в дело.

Они заходят в избу. Помещение уже начинает обретать очертания учебного класса. Вдоль стен выстроены скамьи, в центре — несколько массивных столов для учеников. В дальнем углу стоит одинокий стул и стол для учителя, пока ещё пустой, но уже символизирующий начало чего-то нового.

— Вот здесь будет доска, — Ползунов указывает на стену. — А тут — полки для книг. Я уже договорился с Томском, привезут учебники по арифметике, письму и основам горного дела. Благо, что Модест Петрович помощь оказал в этой договорённости. Да и наша библиотека при Канцелярии и при горной аптеке тоже поделятся кое-какими изданиями.

— Немало денег уйдёт, — замечает Пуртов, оглядывая помещение.

— Деньги, Прокофий Ильич, это ваш вклад в ваше же будущее, и вы это знаете не хуже меня, — замечает Иван Иванович. — Да и знания — вот что ценно. Вы же сами понимаете, что без грамотных мастеров завод не сможет расти, а если завод не растёт, то и торговля ваша здесь не развивается. Насколько мне известно, в последнее время у вас в лавку народу-то всё больше ходят… Да и для крестьян ведь вы отдельную лавку открыли, верно?

— Знаю, что вам всё это известно, — соглашается купец. — Но ведь и без денег никуда. Я готов выделить средства на содержание школы, но хотелось бы понимать, как будет организован процесс.

— Всё просто, — Ползунов подходит к окну, за которым виднеются крыши жилых построек. — Учитель будет нанят за плату, как мы уже с вами обсуждали, на первых порах эту работу возьмут на себя Модест Петрович и Агафья Михайловна. Акулина Филимонова будет заниматься с детьми ведением домашнего хозяйства. Занятия — утром и вечером, чтобы дети успевали и из деревень близлежащих и местные тоже могли заниматься без затруднений. Программа будет базовая, но достаточная для начала.

— Агафья Михайловна, насколько я помню, самым активным образом поддерживает ваши начинания… — улыбнулся со значением Прокофий Ильич.

— Да, она очень много делает для наших проектов, — невозмутимо кивнул Ползунов.

— Да и девушка она довольно приятная, не находите, Иван Иванович?

— Прокофий Ильич, мне кажется, что мы сейчас говорим совсем о другом, — спокойно парировал Ползунов, но подумал: — «Да… верно говорит Пуртов, Агафья Михайловна ведь всегда радует меня… Она ведь и правда замечательный человек…»

— А кто будет следить за дисциплиной? — резко меняет тему разговора Пуртов.

— Я сам… А официально… Об этом мы уже предварительно беседовали с Фёдором Ларионовичем Бэром, вопрос решим, как нам будет лучше, — твёрдо отвечает Ползунов. — В конце концов, это моё детище, поэтому пока школа не встанет на ноги, я буду контролировать каждый шаг. Постепенно дополнительно наймём в учителя кого-то из новых приезжих образованных людей и дело пойдёт, я в этом абсолютно уверен.

Они садятся за один из ученических столов. Прокофий Ильич достаёт из сумки лист бумаги и чернильницу, готовясь записывать.

— Итак, — начинает он. — Расходы на ремонт избы мы уже покрыли, — он кивает на помещение. — Как только народ узнал, что школа открывается, так ко мне сразу все наши местные купцы потянулись, ведь у каждого семеро по лавкам, а заниматься приходится самостоятельно. Теперь же они внесли положенную оплату, и их дети тоже сюда будут ходить. Теперь нужно рассчитать жалованье учителю, закупку книг и письменных принадлежностей.

— На первое время хватит, — говорит Ползунов. — Главное, что у нас есть люди, которые искренне хотят учить детей.

— А если их вот эта искренность усталостью перекроется? Ведь с детишками-то заниматься ой какое дело трудное?

— Да, трудно, ну так труд-то этот в итоге удовлетворение приносит большее, чем усталость. Сами посудите, когда ты идёшь и встречаешь своих учеников вчерашних, которые уже и людьми уважаемыми становятся — это дорогого стоит.

Пуртов кивает, делая пометку. Он видит в этом проекте не только возможность укрепить своё положение, но и реальный шанс оставить след в истории будущего города. Прокофий Ильич в последнее время всё больше стал задумываться о том, что деньги-то деньгами, а ведь добрая память-то как-то более важна порой.

— Вы знаете, Иван Иванович, — вдруг произносит он, откладывая перо. — Я всегда уважал вас за решительность. Не каждый начальник завода станет заниматься такими делами.

— Потому что не каждый видит дальше своей казны, — отвечает Ползунов с лёгкой усмешкой. — Завод ведь, это же не только металл и уголь. Это люди. А люди должны быть умными.

К закату работа в избе почти завершена. Рабочие расходятся, устало переговариваясь. Ползунов остаётся один, осматривая помещение. В его глазах читается гордость. Он представляет, как через месяц здесь будут сидеть дети, слушать учителя, писать первые буквы.

Пуртов подходит к нему, кладёт руку на плечо.

— Завтра продолжим, — говорит он. — Нужно обсудить, как нам привлечь тех родителей, кто оплатить обучение как купцы не может.

— Нет, Прокофий Ильич, у нас обучение бесплатное, а то, что вы от купцов собираете, это ведь помощь общему делу развития всего вот этого нашего общества. Я буду настаивать, чтобы от заводских доходов было выделено постоянное обеспечение школы, а вас предложу на место школьного старосты, того, кто будет заниматься правильным устройством всего хозяйственного оборота. А родители… они сами придут, — уверенно отвечает Ползунов. — Когда увидят, что их дети могут стать лучше, чем они сами, так и сами придут.

Солнце опускается за горизонт, окрашивая небо в багряные тона. В старой купеческой избе, превращающейся в школу, загорается первый огонь — символ просвещения, которое приходит в сибирскую глушь.

Иван Иванович остался в помещении будущей школы один. Он сидел на ученической скамье, смотрел на стол учителя и думал: «Так, в середине XVIII века, в посёлке при Барнаульском горном заводе зародилась первая общественная школа… Звучит прямо как из учебника по истории, но… Но ведь здорово звучит-то. Может потомки даже скажут, что создание этой школы стало результатом союза разных людей. Одни видели в ней путь к прогрессу, другие — ступень к власти. Но все понимали, что знания — это реальная сила, которая изменит не только судьбы детей мастеровых, но и весь край. А если потомки потеряют это понимание о знании и его силе, то может быть наш пример вернёт им разум, может быть мы и через много лет сохраним для наших потомков возможность оставаться людьми… И пусть пока это лишь скромное помещение с простыми скамьями и доской, в нём уже живёт надежда. Надежда на то, что Сибирь, богатая не только рудами, но и умами, станет местом, где рождаются великие люди… Вот, ведь и Агафья Михайловна здесь разве не умна, а ведь и она получается теперь сибирячка-то…».

* * *

В здании горной казённой Канцелярии, массивном и строгом, как сама сибирская земля, царит деловая суета. Скрипят перья, шуршат бумаги, раздаются отрывистые команды. В кабинете начальника Колывано-Воскресенских горных производств генерал-майора Фёдора Ларионовича Бэра сегодня особенный день — предстоит разговор, от которого зависит многое.

Кабинет Бэра — это пространство порядка и дисциплины. Стены обшиты тёмным деревом, на полках — толстые тома горного устава, карты рудников, образцы минералов в стеклянных колбах. За широким письменным столом сидит сам генерал-майор: седые волосы аккуратно зачёсаны, мундир безупречен, взгляд пронзительный, словно сканирующий собеседника.

В дверях появляется Иван Иванович Ползунов. Его походка тверда, осанка прямая, в глазах — огонь неугасимой решимости:

— Ваше превосходительство, вы желали разговор со мной составить?

— Присаживайтесь, Иван Иванович, — Бэр указывает на стул напротив. — Дело важное, времени не то чтобы мало, но лучше нам сразу это обсудить.

Ползунов садится, складывает руки на коленях. Он знает, что Бэр не любит долгих предисловий, но за это его и уважает.

— Вам предстоит поездка в Санкт-Петербург, — начинает генерал-майор, доставая из ящика стола свиток. — Вот план развития Барнаульского завода, который вы составили и который вы желаете представить в Берг-коллегии.

Ползунов кивает. Он ждал этого момента. План, над которым он работал всё это время, не просто чертежи и расчёты. Это видение будущего, где новые плавильные печи, механизированные подъёмники, система водоснабжения, которая позволит увеличить производительность втрое, а то и вчетверо.

— Понимаю, Фёдор Ларионович, — кивает Иван Иванович, — А когда отряд в столицу планирует выезжать?

— Через неделю. Для вас будет повозка, подорожная грамота, сопровождение — всё будет готово… Но прежде выслушайте меня, будьте любезны, — Бэр наклоняется вперёд, голос становится тише. — В столице много глаз и ушей и не все рады успехам Сибири. Будьте осторожны.

— Остерегаться кого-то конкретно? — Ползунов приподнимает бровь.

— Скажем так… не всех убеждает ваша решительность. Есть те, кто считает, что сибирские заводы должны оставаться сырьевым придатком, а не превращаться в центры прогресса.

Ползунов усмехается:

— Значит, придётся их переубедить.

Бэр кивает:

— Именно так. Я может быть разделяю не все ваши начинания и тем более идеи, но в главном совершенно с вами согласен — здесь не какой-то там придаток, а новая земля с новыми возможностями… — Фёдор Ларионович побарабанил пальцами по крышке стола. — Вы инженер, управленец и, что немаловажно, человек с видением. Но помните, что слова в столице взвешивают на золотых весах.

— Кстати, раз уж речь о видениях, — продолжает Ползунов. — Хочу обсудить ещё один вопрос. Общественную школу для детей мастеровых мы почти достроили. Но нужен надзиратель, который будет следить за порядком и учебной частью. Я, конечно, понимаю ваши слова про возможное назначение на эту должность полковника Жаботинского, но… Но уверен, что это человек совершенно не подходящий для такой должности.

Бэр резко поднимает руку:

— Нет. Пётр Никифорович не получит эту должность.

— Благодарю за понимание… Только мне теперь необходимо понимать, почему вы так резко изменили своё мнение? — Ползунов не скрывает удивления. — Вы же сами говорили, что он образован, дисциплинирован, знает языки.

— Он также знает, как выжимать последнее из людей ради отчётности. Школа — не казарма. Я размышлял над вашими словами, Иван Иванович, по поводу школы и вообще всего вот этого, — Бэр повёл вокруг рукой. — В общем, я понял, что нам нужны не надзиратели, нам необходимы наставники, — генерал-майор сделал паузу, а затем добавил: — Я уже договорился с Томским духовным училищем. Прибудет выпускник, знающий арифметику и словесность. Пусть дети учатся, а не маршируют, а в должность надзирающего… на эту должность я решил утвердить предложенную вами кандидатуру — штабс-лекаря Рума.

Ползунов с пониманием кивает:

— Но дисциплина тоже важна. Без неё знания рассыплются, как песок. Потому я сам буду следить за порядком… Дисциплина, да, но не страх. Мы же строим будущее, а не казарму, — Ползунов встал и подошёл к окну. За стеклом — крыши Барнаула, дымящиеся трубы завода, далёкие горы. — Фёдор Ларионович, я убеждён, что Барнаульский посёлок нужно развивать не только как производственный центр. Здесь должны быть больницы, библиотеки, ремесленные училища. Мы добываем серебро и медь, но без образованных людей всё это — лишь груда металла и способ обогатиться для небольшого числа каких-то посторонних людей… Я понимаю, что заводы сейчас перевели в казённое ведение, но вы не хуже моего знаете, что привычка выжимать всё ради примитивного обогащения своей мошны осталась и именно она препятствует нашему развитию.

Бэр внимательно слушает, не перебивая.

— Вы предлагаете масштабные изменения, — наконец произносит он. — А кто будет их воплощать? Точнее, кто будет способствовать такому развитию?

— Я готов взять на себя эту ответственность и предположить, что если вам занять должность Томского губернатора, тогда дело серьёзно продвинется, ведь там больше полномочий для преобразований.

Генерал-майор задумчиво постукивает пальцами по столу:

— Губернатор — это не только власть, но и тяжкий груз. Вы уверены, что мы к этому готовы?

— Уверен. Я вижу, как можно сделать Сибирь краем просвещения и прогресса. Но для этого нужны не только планы, но и воля.

Бэр встаёт, подходит к карте на стене. Его палец скользит по рекам, горам, отметкам рудников.

— Сибирь — это крепость, но крепость без людей… это просто камни. Вы правы. Нужно строить не только заводы, но и новое общество, — Он поворачивается к Ползунову. — Я поддержу ваши начинания, но сперва вас ждёт столица. Докажите там, что наши идеи стоят внимания.

Ползунов кивает. В его глазах не гордость, а сосредоточенность. Он знает, что впереди трудный путь.

— Что ещё я должен учесть? — спрашивает он Бэра.

— Во-первых, не спешите. Берг-коллегия любит обстоятельность. Во-вторых, найдите союзников. Есть люди, понимающие ценность сибирских начинаний. В-третьих… — Бэр делает паузу. — Не позволяйте никому умалять значение вашего труда. Вы не проситель, а представитель края, который кормит империю.

— Благодарю за помощь, ваше превосходительство, — Ползунов внимательно смотрит на висящую на стене карту Российской империи. — Думаю, что нам будет тяжело, но в конце концов всё получится.

— И ещё одно, — Генерал-майор снимает с полки небольшой ларец, протягивает его Ползунову. — Это образцы нашего серебра и меди. Пусть увидят, что мы добываем не просто металл, а будущее России.

— Благодарю, — Ползунов принимает ларец, потом неожиданно говорит: — Кстати, Фёдор Ларионович, на днях открытие новой богадельни, ваше присутствие станет важной частью этого события.

— Конечно, я непременно буду и… буду даже со своей семьёй, ведь так открытие станет очень символичным событием.

Покидая Канцелярию, Ползунов останавливается у крыльца. Ветер с гор холодит лицо, но в груди горит огонь. Он смотрит на огни Барнаульского заводского посёлка, на дымящие трубы завода, и в его голове уже складываются речи для столичных чиновников, аргументы, которые должны убедить их в необходимости перемен.

«Сибирь — не окраина, — думает он. — Это сердце империи. И я докажу это».

За его спиной, в своём кабинете, генерал-майор Фёдор Ларионович Бэр ещё долго сидит у окна, глядя на угасающий закат. Он знает, что Ползунов — человек, способный изменить ход истории. Осталось лишь дать ему шанс. Через неделю Иван Иванович Ползунов отправится в далёкий путь — в столицу, где ему предстоит отстаивать свои идеи перед сановниками и министрами. Впереди — испытания, споры, возможно, интриги. Но он едет не за славой. Он едет за будущим, в котором Барнаул станет не просто посёлком у завода, а центром просвещения и промышленного могущества.

А пока — огни города мерцают в вечерней тьме, словно звёзды, указывающие путь. Путь, который начинается здесь, в Сибири, и ведёт к горизонтам, где мечты становятся реальностью.

Глава 10

Начало мая 1765-го выдалось в Барнаульском казённом горнозаводском посёлке на удивление мягким. Солнце, ещё не набравшее летнего пыла, щедро разливало по улицам золотистый свет, будто благословляло грядущее событие. В этот день предстояло торжественное открытие богадельни — дома призрения для немощных, увечных и одиноких стариков, больных из крестьянского сословия, возведённого на пожертвования местного купечества.

Богадельня расположилась на возвышенности, в восточной части посёлка, где ветер, спускаясь с алтайских предгорий, очищал воздух от заводского дыма. Двухэтажное строение из тёмно-красного кирпича смотрелось строго и основательно. Его лаконичный фасад украшали лишь белые наличники да карниз с несложным геометрическим орнаментом. Десять высоких окон по главному фасаду пропускали достаточно света, а их переплёты, выкрашенные в небесно-голубой, придавали зданию почти домашнее тепло.

Крыша, покрытая новой дранкой, блестела под солнечными лучами. Над центральным входом, обрамлённым массивными сосновыми досками, висел медный крест, отполированный до зеркального блеска. По бокам от двери стояли две резные скамьи из сибирской лиственницы — для тех, кто желал передохнуть или подождать посетителей.

Во дворе, огороженном невысоким штакетником, уже пробивалась первая трава. Здесь предусмотрели всё необходимое: небольшой огород для лекарственных трав, колодец с чистой водой и сарай для дров. У задней стены притулился курятник — яйца и курятина должны были разнообразить скудный рацион призреваемых.

К девяти утра у богадельни собралось едва ли не всё население посёлка. Купцы в парчовых кафтанах, заводские мастера в суконных армяках, мещанки в цветастых сарафанах — все пришли разделить радость этого дня. Воздух наполнялся гулом голосов, перезвоном колокольчиков и ароматом свежеиспечённого хлеба, который торговки раскладывали на скатертях прямо у забора.

У входа уже стояли почётные гости: начальник Колывано-Воскресенских казённых горных предприятий генерал-майор Фёдор Ларионович Бэр, будущий городской купеческий голова Прокофий Ильич Пуртов и настоятель Петро-Павловской соборной церкви протопоп Анемподист Заведенский. Их фигуры в парадных одеяниях выделялись среди толпы: Бэр — в мундире с серебряными пуговицами, Пуртов — в кафтане малинового бархата, протоиерей Анемподист — в золотистой ризе, расшитой виноградными лозами.

Но конечно же, главным участником события был он — начальник Барнаульского горного завода, механикус Иван Иванович Ползунов. Все почётные гости смотрели на Ползунова с уважением и понимали, что данное торжество происходит только благодаря его настойчивости и решимости изменить к лучшему жизнь жителей Барнаульского посёлка и прилегающих к нему деревень. Иван Иванович стоял немного сбоку от группы почётных гостей, но все ждали, когда он даст команду к началу открытия. На Ползунове был форменный тёмно-синий мундир горного чина с серебристыми пуговицами, на которых чётко виднелись изображения имперского двуглавого орла. Он впервые надел этот парадный мундир и чувствовал в нём себя немного неуютно, но всё же понимал, что так необходимо для дела, а потому стоял спокойно и сосредоточенно глядел на свежеотстроенное здание богадельни.

Ползунов повернулся к почётным гостям и увидел рядом с Бэром Агафью Михайловну. Он непроизвольно залюбовался: Агафья такая юная, но уже отмеченная той особой внутренней силой, что выдаёт человека не по годам мудрого. Её светлое платье из тонкого полотна оттеняло смуглую кожу, а в волосах, убранных в простую, но изящную причёску, поблескивала нитка мелкого жемчуга — единственное украшение, достойное её скромного благородства.

Приближалось торжественное открытие, и Агафья Михайловна вышла немного вперёд. В её взгляде не было ни высокомерия знатной особы, ни суетной гордости — лишь спокойная уверенность в верности происходящего. Но было в её взгляде и тёплое сочувствие к тем, для кого предназначалась эта обитель милосердия.

Иван Иванович почувствовал, как в его груди всколыхнулось волнение, и чтобы это волнение не стало помехой для дела, он решил начать открытие богадельни прямо сейчас, не откладывая:

— Сегодня мы открываем не просто стены и крыши, — его голос, негромкий, но отчётливо слышный, заставил толпу притихнуть. — Мы открываем место, где всем нуждающимся впервые за всю историю этого края будет оказываться помощь в болезни и в немощи. Здесь найдут приют те, кому судьба уготовила тяжкие испытания: старики, лишившиеся крова, сироты, больные. И пусть это место станет для них островком тепла и заботы. — Он сделал паузу, обводя взглядом собравшихся. — Каждый из нас может оказаться в нужде. Каждый может нуждаться в помощи. И потому долг наш — не проходить мимо чужой беды. Пусть эта богадельня будет напоминанием: милосердие — не роскошь, а необходимость. Необходимость для души, для совести, для всего нашего общества.

Слова его, простые и искренние, находили отклик в сердцах. Кто-то из женщин украдкой вытирал глаза, кто-то кивал, словно подтверждая про себя каждую фразу. А в глазах Ползунова светилось то редкое сочетание мудрости и понимания, которое превращает простое дело в подвиг.

После этого короткую речь сказал Фёдор Ларионович Бэр, а ровно в десять ударил колокол Петро-Павловского собора, и толпа затихла.

Отец Анемподист, взобравшись на импровизированный помост из двух телег, развернул свиток с благословением архиепископа Тобольского. Его басовитый голос разносился над площадью:

«Благословляется дом сей во имя Отца и Сына и Святого Духа. Да будет он пристанищем для страждущих, опорой для немощных и источником милосердия в сем краю…»

После чтения молитвы священник окропил стены святой водой, а затем передал серебряный молоток Ползунову. Тот, с едва заметной улыбкой, вбил первый гвоздь в притолоку — символ начала новой жизни богадельни.

Двери распахнулись, и гости потянулись внутрь. Вестибюль встретил их теплом растопленных печей и запахом свежего дерева. Широкие лавки вдоль стен ждали посетителей, а на столике под иконой Казанской Божией Матери уже дымился самовар и стояли чашки с мёдом.

Из вестибюля вели две двери: левая — в общую палату для мужчин, правая — для женщин. Обе комнаты были просторными, с высокими потолками и большими окнами. Вдоль стен выстроились аккуратные койки с соломенными матрасами и шерстяными одеялами. Над каждой — небольшая полка для личных вещей и иконка. В углу мужской палаты стоял массивный стол для совместных трапез, а в женской — прялка и корзина с рукоделием. Несколько больших и просторных палат предназначались для стариков, сирот и больных детей с матерьми.

Кухня поражала порядком: огромная печь с чугунными конфорками, полки с глиняной посудой, бочка с ключевой водой. Повариха Марфа, дородная женщина с румяными щеками, уже раскатывала тесто для пирогов — сегодня обед должен был стать праздничным. Пасха Христова была позади и можно было не скупиться на угощение.

Отдельной гордостью была больничная комната с кроватью на пружинном основании (редкость для этих мест), шкафом с лекарствами и столом для перевязок. Здесь предстояло дежурить штабс-лекарю Модесту Петровичу Руму, который теперь мог, как горнозаводской лекарь, иметь приличную практику. От купечества лекарю было даже назначено скромное жалованье, которое он сразу предложил распределить по работникам трапезной и палатным санитарам. Пуртов на это предложение Рума только презрительно фыркнул и сказал, что уж на поваров да санитаров они найдут средства, а своё жалованье Рум должен получать как положено, ибо негоже так вот за труды вознаграждения не иметь.

После осмотра почётных гостей пригласили во двор, где под навесом был накрыт длинный стол. На нём красовались пироги с рыбой из Оби, жаркое из лосятины, солёные грибы из таёжных лесов, квашеная капуста с клюквой, медовый сбитень в медных ковшах…

Купцы произносили речи, восхваляя милосердие и единство общины.

Бэр, подняв чарку с анисовой, сказал:

— Сей дом — не просто стены и крыша. Это сердце нашего посёлка, где каждый найдёт тепло и заботу. Пусть он станет примером того, как богатство должно служить людям.

Иван Иванович в основном молчал и только иногда смотрел на Агафью Михайловну. Агафья Михайловна чувствовала его взгляды и внутренне радовалась и смущалась одновременно. После обеда они ненадолго оказались рядом.

— Агафья Михайловна, позвольте выразить вам признательность за всю вашу помощь… — немного неожиданно сказал Ползунов.

— Ну что вы, Иван Иванович, это же дело самое необходимое… — то ли от смущения, то ли от неожиданности Агафья быстро проговорила первые попавшиеся на ум слова.

— Вы знаете, мне же в столицу предстоит поездка…

— Ох… — только и выдохнула Агафья.

— Да вот на следующей неделе и отправлюсь… Хочу представить в Берг-коллегию план по развитию нашего завода да и посёлка тоже…

— Иван Иванович… Так вы же после сюда вернётесь? — с какой-то тревогой спросила Агафья.

— Ну конечно! Я никак не могу не вернуться… — как-то задумчиво ответил Ползунов и в этот момент к ним подошёл Бэр.

— Ну что ж, Иван Иванович, поздравляю! — кивнул он Ползунову. — Дело-то у вас и верно ладится.

— Благодарю вас, — слегка наклонил голову Ползунов. — Благодарю также и за то, что пошли нам на встречу и препятствий не чинили, — добавил он улыбнувшись.

— Ну, вам препятствий чинить смысла не имеется никакого, ведь вы же, дорогой Иван Иванович, всё равно своего добьётесь, так уж лучше сразу и навстречу вам идти, — рассмеялся Бэр.


К вечеру в богадельню провели первых постояльцев — семерых стариков, чьи истории трогали до слёз. Бывший плавильщик Трофим, потерявший зрение из-за заводского угара. Старуха Фёкла, оставшаяся без родных после эпидемии оспы. Солдат Иван, вернувшийся с Семилетней войны без ноги. Трое вдов, чьи мужья погибли в рудниках.

Им показали их койки, выдали чистые рубахи и угостили горячим ужином. Трофим, ощупав своё ложе, прошептал: «Словно в раю…».


Когда солнце коснулось вершин сосен, гости стали расходиться. На крыльце остались лишь Ползунов и старец Пимен, который всё это время сидел на лавке возле входа в богадельню и посматривал на постепенно расходящуюся праздничную толпу жителей посёлка.

— Что теперь думаешь, Пимен, пойдёт дело наше дальше? — спросил Ползунов, глядя на дымящие трубы заводов.

— Пока есть такие, как ты, Иван Иванович, дело будет идти, — спокойно ответил Пимен. — Милосердие и забота о людях — это огонь, который не гаснет, если его подкармливать.

В окнах богадельни зажглись огни. Где-то за стеной запели старинную песню о далёкой родине, и её тихий напев сливался с шелестом майского послепасхального ветра. Здание, ещё утром казавшееся просто кирпичной коробкой, теперь дышало жизнью. Оно стало больше, чем приют — оно стало символом того, что даже в суровом горнозаводском краю есть место состраданию и человеческому подвигу.

* * *

В узком окне кабинета, забранном мелкой свинцовой решёткой, отражалось тихое майское небо. Сквозь мутные стёкла пробивались косые лучи солнца, выхватывая из полумрака пылинки, медленно кружащиеся в воздухе, и блики на полированных поверхностях старой мебели.

Новый кабинет штабс-лекаря Модеста Петровича Рума располагался в восточном флигеле здания Барнаульской горнозаводской богадельни — в тихом уголке, удалённом от грохота цехов и лязга механизмов, которые всегда были слышны в его рабочем кабинете при горной аптеке. Здесь же, среди склянок, книг и инструментов, время текло иначе — размеренно, словно капли настоя, отмеряемые аптекарскими весами. Старую мебель Рум подбирал сам, считая, что она позволяет создать в кабинете необходимую обстановку древней надёжной истории, и в конце концов — доверия со стороны посетителей.

Помещение было невелико, но устроено с тщательной продуманностью. Вдоль стен тянулись массивные дубовые шкафы с множеством выдвижных ящичков. Каждый ящичек снабжён аккуратной латунной табличкой с латинской надписью: «Camphora», «Opium», «Sulfur», «Mentha», «Aqua destillata». За стеклянными дверцами поблёскивали графины с настойками, склянки с микстурами, фарфоровые банки с мазями и порошками. На полках — ряды пузырьков с притёртыми пробками, маркированных цветными этикетками: красными, синими, зелёными.

В центре комнаты стоял тяжёлый стол из сибирской берёзы, покрытый изношенным зелёным сукном. На нём — раскрытые книги: внушительная «Фармакопея» в кожаном переплёте с медными уголками, «Хирургические наставления» на немецком языке, толстая, потрёпанная «Книга записи рецептов на отпускаемые медикаменты для Томского военного госпиталя». Рядом — стопка бумаг. Сверху лежала уже знакомая Ползунову «Ведомость о производительности и травмировании работников Змеевского рудника, октябрь 1764 года», ниже — «Сметы на строительство плавильных печей при Барнаульском заводе и травмы работников при строительстве оных». В углу примостилась папка с заголовком: «Указы Кабинета Её Величества и Правительствующего Сената о развитии горного дела на Алтае».

В дальнем углу, на кованой подставке, возвышались аптекарские весы с чашами из полированной меди. Рядом — мраморная ступка с пестиком, пузырёк с ртутью, набор пинцетов и ланцетов в кожаном футляре, стеклянная колба с длинным носиком, мензурки разных размеров. На стене — большая карта Сибири, испещрённая пометками чернилами и карандашом, и два указа в резных деревянных рамках: один — за подписью Кабинета Её Величества, другой — заверенный печатью Правительствующего Сената. Оба указа были совсем свежие и касались назначения Рума на лекарские должности при Барнаульском казённом горном заводе.

Дверь скрипнула, и в кабинет вошёл Иван Иванович Ползунов. На нём — суконный камзол, слегка запылённый дорожной грязью, под мышкой — свёрнутые в трубку чертежи.

— Модест Петрович, — произнёс он, снимая шляпу и отряхивая её от водяных капель, — день нынче ветреный.

Рум, сидевший у окна за разбором рецептов, поднял голову. Его тонкие пальцы замерли над пергаментом. Очки в тонкой металлической оправе сползли на кончик носа.

— Иван Иванович, рад вас видеть. Хочу вновь поблагодарить за такой отличный кабинет! Да вы присаживайтесь, присаживайтесь… — он указал на кресло у стола, — Чаю?

— Не откажусь, — Ползунов опустился в кресло и расстегнул верхнюю пуговицу камзола. — Времени в обрез — завтра выезжаю на Змеевский рудник. Переговорил с Бэром и сказал ему, что моя поездка на рудник просто необходима.

Рум кивнул, позвонил в маленький колокольчик. Через минуту появилась санитарка с подносом: фарфоровый чайник, две чашки, сахар в хрустальной вазочке, сушёные ягоды на блюдечке.

Когда женщина вышла, Рум разлил чай, пододвинул чашку гостю.

— Итак, на следующей неделе отправляетесь в столицу? — спросил он, пристально глядя на Ползунова.

— Именно, — Ползунов сделал глоток и поставил чашку. — Повезу чертежи, расчёты, сметы. Вот, взгляните, — он развернул на столе свитки. — «Сметы на строительство плавильных печей при Барнаульском заводе». Если удастся убедить Сенат, мы сможем не просто увеличить выплавку меди — мы изменим сам принцип работы завода.

Рум склонился над бумагами. Его взгляд скользил по колонкам цифр, схемам, пометкам на полях. Он молча кивал, время от времени задавая уточняющие вопросы.

— Впечатляет, — наконец произнёс он. — Но вы знаете, какие ветра дуют в коридорах власти. Не все рады новшествам.

— Знаю, — Ползунов сжал кулаки. — Но молчать нельзя. Змеевский рудник рано или поздно истощится, старые печи работают сейчас на износ. Если не внедрить новые машины по всему заводскому производству, через пять лет нам нечего будет отправлять в казну.

Он провёл пальцем по чертежу, где были изображены гигантские меха, соединённые с паровым двигателем.

— Это же не просто печи, Модест Петрович, это будущее Алтая, а то и всей Сибири, да уральской промышленности в придачу. Мы сможем сократить число рабочих в шахтах, уменьшить риски обвалов, повысить качество металла.

Рум кивнул, но в его глазах читалась тревога.

— А что скажет полковник Жаботинский? Вы же знаете, он не любит, когда его игнорируют. Вот и на открытии богадельни его не было…

— А что, кстати, с ним случилось?

— Да сказался больным, но я ходил и делал осмотр — просто отвратительное состояние характера — вот мой диагноз.

Ползунов усмехнулся.

— Что ж… Полковник Жаботинский карьерист, теперь нам это стало окончательно понятно, а любой указ Сената для него лишь повод искать своей выгоды… Такое впечатление, что он видит в каждом нововведении угрозу своему спокойствию или карьерному благополучию… Да вот ещё протопоп Заведенский… — Ползунов помолчал. — Тот и вовсе считает, что машины — от лукавого.

— О, Анемподист Антонович, — вздохнул Рум, помешивая чай ложечкой. — Он и микроскоп назвал «бесовским стеклом». Но дело не в них. Дело в том, что ваши идеи… они слишком смелы. Власть боится того, что не сможет контролировать.

В комнате повисла тишина. За окном скрипнули колёса проезжающей телеги, где-то вдали раздался удар заводского колокола.

— Модест Петрович, я не прошу вас бояться за меня, — тихо, но твёрдо сказал Ползунов. — Я надеюсь, что вам удастся сберечь то, что мы здесь создали. Вот, возьмите, — он достал из сумки пачку листов. — Это мои заметки по вентиляции шахт. Если что-то пойдёт не так, передайте их в Горный департамент, а лучше… — он подумал. — А лучше передайте их Бэру и… и копию передайте Агафье Михайловне.

— Так разве вы сами не можете Агафье Михайловне сразу передать копии? — удивился Рум. — Уж она-то вполне доверия заслуживает…

— Я… — Ползунов помолчал. — Я не хочу её беспокоить раньше времени, тем более… — он ещё помолчал. — Тем более, что я внутренне уверен, что никаких трудностей в моей поездке не возникнет.

Рум взял бумаги, бережно положил их в ящик стола, запер на ключ.

— Вы вернётесь, Иван Иванович, и всё получится как нельзя лучше… Я тоже в это верю.

Ползунов поднялся, надел шляпу.

— Когда вернусь, то первым делом проверим, как удобна новая партия инструментов для горного лазарета. Вы ведь не забыли, что я обещал прислать медь для их изготовления?

— Не забыл, — Рум улыбнулся, — И уже приготовил список необходимых инструментов. Часть направим в наш Барнаульский горный лазарет, часть — в Томский госпиталь на обмен на книги для школьной библиотеки. Вот, взгляните, я составил список необходимых для нашей общественной школы книг, — он подал Ползунову листок.

— Хм… — Иван Иванович внимательно посмотрел список и вернул Руму. — Думаю, что всё сделаем без всяких трудностей.

— Вот, ещё я составил список необходимых нам для богадельни лекарственных препаратов, — Рум открыл «Книгу записи рецептов», где аккуратным почерком были выведены названия: «Tinctura opii», «Linimentum camphoratum», «Pulvis ipecacuanhae», «Sirupus althaeae».

Ползунов кивнул, провёл пальцем по строчкам.

— Хорошо. Я рад, что мы с вами работаем вместе и благодарен за помощь.

Он протянул руку. Рум крепко сжал её.

— Что ж, пора в поездку на рудник. До встречи, друг мой.

— До встречи, Иван Иванович.

Дверь закрылась. В кабинете снова воцарилась тишина, лишь часы на стене отсчитывали секунды, будто напоминая, что время не ждёт, а жизнь дана для того, чтобы была она прожита не зря.

Рум вернулся к столу, взял перо и вывел на чистом листе:

«7 мая 1765 года. Скоро отъезд И. И. Ползунова в Санкт-Петербург. Надежда и тревога… Ползунов везёт в столицу не просто чертежи — он везёт мечту о новом заводе, о безопасных шахтах, о будущем Алтая. Но я не могу отделаться от мысли: Жаботинский не простит ему этой поездки. Он уже плетёт интриги — я вижу это в его взгляде, в манере говорить, в том, как он задерживает подписи на важных бумагах… Протопоп Заведенский тоже не дремлет — вчера слышал, как он говорил прихожанам, что „механизмы суть соблазн дьявольский“. Если они объединятся… Надо быть начеку. Надо сохранить то, что мы начали. И ждать возвращения Ивана Ивановича.»

За окном майское солнце клонилось к закату, окрашивая крыши Барнаульского заводского посёлка в золото и багрянец. Где-то вдали, у заводских цехов, глухо стучали молоты, а в лекарском кабинете, среди склянок и книг, тихо теплилась вера в то, что разум и труд смогут преодолеть любые преграды.

Рум закрыл дневник, задвинул его в потайной ящик стола. Затем подошёл к шкафу, достал небольшой ларец, отпер его ключом. Внутри — пачки писем, отчёты, черновики. Он переложил туда заметки Ползунова, закрыл ларец и спрятал ключ в карман.

Глава 11

Начало мая. Луга покрылись пёстрым ковром первоцветов, в берёзовых колках звенели птичьи хоры, а воздух, напоённый ароматом молодой листвы и талой воды, дышал обещанием долгого тёплого лета. Но Ивану Ивановичу Ползунову было не до весенних красот. С раннего утра он готовился к поездке на Змеевский рудник — место, о котором ходили самые разные слухи. Ползунов уже переговорил с Румом о своей предстоящей поездке в столицу, но даже во время их разговора не упускал из головы те рассказы, что услышал от работников Барнаульского завода про Змеевский рудник.

В сопровождении двух заводских конвоиров и писаря Ползунов выехал из Барнаульского посёлка. Лёгкая дорожная коляска, подпрыгивая на ухабах, катилась по пыльной дороге, вьющейся между холмами. Вдоль пути то и дело попадались группы приписных крестьян — с мотыгами и лопатами они расчищали обочины, укрепляли насыпи, чинили небольшие мосты на прилегающих к Барнаульскому посёлку дорогах. Лица их, измождённые непосильным трудом, казались высеченными из серого камня, а взгляды, брошенные вслед проезжающему начальству, были полны тихой, почти безнадёжной усталости.

Воздух, напоённый ароматами пробудившейся травы и едва распустившихся берёзовых почек, был прозрачен и свеж. По склонам сопок, ещё хранящим в глубоких затенённых ложбинах затвердевшие клочья почерневшего снега, пробивались первые огоньки мать-и-мачехи, в долинах шумели полноводные ручьи, превращая тропы в капризные лабиринты из грязи и сверкающих луж.

Иван Иванович ехал на Змеевский рудник в крытой повозке, запряжённой парой крепких гнедых. На нём был тёмно-зелёный суконный кафтан с медными пуговицами, подбитый неброским бобровым мехом — не для роскоши, а ради защиты от утренних заморозков. На голове — чёрная фетровая шляпа с узкими полями, на ногах — высокие сапоги из мягкой кожи, уже покрытые пятнами дорожной грязи. В руке он держал свёрнутую карту рудников, время от времени разворачивая её, чтобы свериться с поворотом тропы.

Дорога вилась вдоль речки, чьи берега были усеяны валунами, обросшими мхом и жёлтыми лишайниками. После обеда, вдали, за полосой молодого осинника появились серые скалы, из-за которых поднимались дымы заводских печей — там, на Змеевском, кипела работа. Ползунов задумчиво смотрел на игру света на водной глади, когда вдруг заметил впереди неясное движение.

Из-за поворота тропы вышла группа людей — шестеро мужиков в изношенной до дыр одежде. Рубахи из грубого полотна, местами порванные и заштопанные суровыми нитками, штаны из холстины, подпоясанные верёвками. На ногах — лапти, едва державшиеся на иссохших ремешках, а у одного из беглецов вместо обуви были обёрнутые тряпьём деревянные колодки. Лица мужиков, обветренные и тёмные от копоти и солнца, выражали смесь усталости и настороженности. Один держал в руках самодельный посох, другой — узелок с нехитрым скарбом.

Ползунов велел вознице остановить лошадей. Вышел из повозки, выпрямился во весь рост, глядя на беглецов твёрдым, испытующим взглядом.

— Кто такие? — голос его, негромкий, но отчётливый, разрезал тишину, нарушаемую лишь журчанием реки и пением птиц.

Мужчины переглянулись. Старший, с сединой в спутанных волосах и глубокими морщинами у глаз, шагнул вперёд.

— Так мы это… того… — он посмотрел на своих спутников, потом опять повернулся к Ползунову. — Милостыню вот собираем, ваше благородье, — и протянул к Ивану Ивановичу руку.

Сопровождавшие Ползунова заводские конвоиры взялись за пояса, на которых у них висели казачьи шашки, но Иван Иванович сделал им останавливающий жест рукой.

— А откуда это вы здесь такие взялись за милостыней? — грозно спросил он у мужиков. — Лучше правду сразу говори, иначе никакой милостыни не получишь! Кто такие, куда направляетесь⁈

— Бежим… — как-то обречённо пробормотал седоволосый и опустил взгляд. — От барщины бежим, ваше благородье…

Ползунов нахмурился.

— Бежите, значит. А куда? — он понял, что это приписные крестьяне, которые часто здесь числились в списках беглецов от работ на горных заводах и рудниках. — Куда бежите-то? — строго повторил Иван Иванович свой вопрос. — В тайгу? В болота? Там вас ждёт не свобода, а голодная смерть, — он сделал паузу, внимательно разглядывая каждого. — Вижу, люди вы крепкие. Руки рабочие. На заводе такие нужны.

Один из беглецов, юноша с горящими глазами, вскинул голову:

— На заводе — каторжный труд! Цепи, побои…

— Цепи — для злодеев, — резко перебил его Ползунов. — А для работников — хлеб, кров и справедливая плата. Вы сбежали — это проступок. Но я вижу, что не от лени, а от отчаяния, — он шагнул ближе, понизив голос. — Давно в бегах?

— Да вот, сегодня только решились… — осторожно проговорил седоволосый.

— Это хорошо, что я вас встретил, — Ползунов ещё раз осмотрел мужиков. — Идите на Барнаульский завод, найдите там мастера, Архипом его зовут. Скажите, что начальник завода Иван Иванович Ползунов вас направил, велел поселить в бараке и накормить, а после дожидаться меня. Завтра я уже на заводе буду там и решим на какую вас работу поставить, да оплату и пропитание достойные выдать, — он опять строго посмотрел на беглецов, — Идите на завод. Без наказания. Я решу этот вопрос. Будете трудиться — получите долю в выработке, жильё, одежду. Не как крепостные, а как мастеровые.

Беглецы замерли. Старший медленно поднял глаза, в них затеплилась надежда:

— Правда ли это, ваше благородие? Вы прямо вот сам Ползунов⁈

Ползунов кивнул.

— Слыхали мы про вас, да здесь ведь уже по всем деревням говорят, что на Барнаульском заводе к работникам по-людски Ползунов устроил отношение… — он с опаской посмотрел на сопровождавших Ивана Ивановича заводских конвоиров. — А как же без наказания? За побег-то ведь нам всегда острогом грозят… — недоверчиво уточнил седоволосый.

— Слово даю, без наказания. Вы если только сегодня ушли, так значит ещё в реестре беглецов у полицмейстера и у казаков не числитесь, значит и скажете, что Ползунов вас на завод отработки делать назначил, поняли?

Мужики дружно кивнули.

— Но с условием, — Иван Иванович вернулся в коляску. — Дисциплина и работа. Завод не терпит безделья. Если будете трудиться, то обещаю, жить станете как положено трудовым людям, с необходимым вниманием от начальства и заботой о вас.

Солнце, клонившееся к закату, окрасило фигуры мужиков в золотистый свет. Где-то вдали, за лесом, снова поднялся дым из заводских труб — будто знак того, что жизнь, несмотря на все тяготы, продолжается. Ползунов повернулся в коляске, но, прежде чем поехать, бросил через плечо:

— Ждите меня на заводе завтра. Я всё устрою. А пока отоспитесь и поешьте. Мастерового Архипа спросите и скажите, что от Ползунова.

И, взмахнув рукой, он тронулся в путь, оставив беглецов стоять на тропе, где ветер уже разносил запах свежей земли и грядущих перемен.

* * *

К полудню коляска достигла Змеевского рудника. Перед Ползуновым открылась картина, от которой сжалось сердце: среди хаотично разбросанных бараков и штолен копошились люди, похожие на тени. Над головой нависали громоздкие деревянные копры, а из глубоких воронок шахт поднимался едкий запах серы и сырости.

Ползунов, не теряя ни минуты, спустился в одну из штолен. Узкий лаз, укреплённый ветхими брёвнами, вёл в недра земли. Воздух здесь был густым, пропитанным пылью и потом. Тусклый свет масляных ламп выхватывал из тьмы измождённые лица горняков. Рабочие, едва заметив начальство, на мгновение замерли, но, не узнав Ползунова, не выразили ни радости, ни страха — лишь глубокую, всепоглощающую усталость.

— Сколько часов в день трудитесь? — спросил Ползунов, стараясь говорить ясно и коротко, перекрывая голосом шум рабочего процесса.

— Как прикажут, — глухо ответил старший артели, вытирая рукавом пот со лба. — Порой и по шестнадцать часов спускаемся. А коли руда богатая — и ночью не вылезаем.

Иван Иванович осмотрел инструменты: кайлы с зазубринами, лопаты деревянные, а те, что из металла, были редки и с совершенно истончившимися лезвиями, деревянные тачки, скрипевшие на каждом шагу. В углу штольни он заметил груду окровавленных тряпок — видимо, перевязочный материал для тех, кто получил травмы.

— А еда? — продолжал расспрашивать Ползунов.

— Квашня да сухари, — пожал плечами горняк. — Коли повезёт — солонина. Да только её чаще приказчики в свои закрома прячут.

Выбравшись на поверхность, Ползунов немедленно потребовал к себе представителей горной конторы. Те явились не спеша, с видом людей, привыкших к безнаказанности: старший надзиратель Чугунов, тучный, с красным лицом и масляными глазками, и его помощник, молодой щёголь в начищенных сапогах.

— Что это за безобразие⁈ — голос Ползунова прогремел над рудником. — Вы превратили людей в скотов! В штольнях — мрак и сырость, инструменты — хлам, еда — помои!

Чугунов попытался оправдаться:

— Так ведь, ваше благородие, люди привычные… Им и так сойдёт. Не баре, чай.

— Не баре⁈ — Ползунов шагнул к нему, сжимая кулаки. — А кто, по-вашему, добывает серебро и медь для казны? Кто спускается в эти адские глубины, рискуя жизнью каждый день? — будучи возмущён, Иван Иванович всё же понимал, что говорить с местными надзирателями следует на понятном им языке, то есть, прежде всего делать упор на добычу серебра и меди для казны.

Он обвёл взглядом проходивших мимо и иногда останавливающихся рабочих, которые молча наблюдали за разгорающимся спором. В их глазах читалось нечто большее, чем усталость — это было затаённое возмущение, готовое в любой момент вырваться наружу.

— Вы думаете, они будут терпеть вечно? — продолжил Ползунов, понизив голос, но от этого он стал ещё страшнее. — Рано или поздно эти люди, которых вы считаете бессловесным быдлом, возьмут вилы и поднимут на них вас! И будут по всем человеческим законам правы!

Чугунов побледнел, но попытался сохранить достоинство:

— Мы исполняем предписания горной канцелярии…

— Ваши «предписания» — это бумажки, за которыми кровь и слёзы! — перебил его Ползунов. — Я даю вам три дня. За это время все штольни должны быть освещены должным образом — не масляными плошками, а надёжными лампами, инструменты заменены на новые, качественные, и рацион рабочих увеличен вдвое, с обязательным включением солонины.

Если через три дня не пришлёте отчёт, то направлю в Берг-коллегию рапорт о снятии с должности начальника Змеевской горной конторы. Перед поездкой я посмотрел отчёты по вашим выработкам и там идёт снижение добычи руды. Вы там указываете, что жилы истощились. Так вот после чтения вашего отчёта я посмотрел пробы руды и оказалось, что в пробах никакого понижения нет, а снижение добычи идёт не по причине истощения рудных жил, а потому что у вас истощены люди. А людей здесь в округе больше нет, значит и рудник скоро весь в упадок приведёте. Вот такой рапорт и поедет со мной в столицу. Тогда не только вы, но и ваши покровители в Канцелярии лишатся своих мест. А может, и голов.

Иван Иванович махнул рукой надзирателю, чтобы тот шёл вместе с ним, и они направились в сторону шахт. Молодой щёголь, который явился вместе со старшим надзирателем, оказался его племянником. Он всё шёл и морщился, когда приходилось обходить лужи и на его начищенные сапоги попадала грязь.

Ползунов, глядя на этого щёголя, невольно вспомнил полковника Петра Никифоровича Жаботинского и усмехнулся про себя.

Возле входа в шахту сгрудились деревянные тачки. Рабочие нагружали тачки и катили их по грязной и разбитой дороге в сторону складских зданий, представлявших собой бревенчатые срубы с крышами из грубо сколоченных досок.

— Тачки вот эти заменить! — Иван Иванович кивнул надзирателю Чугунову на разбитую дорогу. — Дорогу тоже.

— Ваше благородие, что значит дорогу тоже? У нас здесь иной дороги не имеется, а если какую в обход делать, так это ж только время лишнее добавит на доставку руды из штолен, — старший надзиратель непонимающе посмотрел на Ползунова.

— Дорога будет здесь же, только по новому проекту поставленная, из железа будет дорога, — отмахнулся от непонимания надзирателя Ползунов. — Да тебе пока и понимать нет надобности, главное вот что сделайте, — Иван Иванович внимательно прошёлся вдоль пути к складам и обратно, и остановился. — Вот здесь, — он показал рукой вдоль всей дороги, — Здесь надо будет насыпь сделать.

— Насыпь? — опять не понял надзиратель.

— Да, надо будет до июля месяца приготовить здесь материал для насыпи. Привезти несколько подвод песка крупного, возьмите с откосов речных, ещё от штолен из выработки с крупными обломками породы каменной россыпь возьмите… И здесь вот, — Иван Иванович показал рукой на свободную от грязи и старых тачек площадку. — Здесь вот из подвод сгрузите в несколько куч, отдельно крупный с речных откосов песок и отдельно из штолен крупнообломочные грунты.

— А сколько подвод-то надо?

— Не меньше десяти — одного и ещё десяти — другого… И… — Иван Иванович задумался и примерился к насыпям из грунта от выкопанных штолен. — По грунту из штолен — отставить, пусть на месте остаются, но запрещаю их заваливать да на свои личные нужды применять. Эти насыпи пойдут на укрепление новой дороги… А песок как сказал — десять подвод, и смотрите, чтобы песок крупнозернистый был, пыль всякую брать не надо.

— Это будет исполнено, но… — главный надзиратель помялся, но быстро глянув на своего молодого сопровождающего проговорил: — Ваше благородие, с этими работами всё понятно и сроки самые надёжные, но вот только за три дня-то приказания по масляным лампам мы точно не исполним, просто не сможем, — взмолился Чугунов и лицо его совсем покраснело от волнения.

— Что значит не сможете? У вас что, лампы масляные на складе закончились?

— Да нет… их ведь у нас на складе отродясь-то и не было… Там… — Чугунов показал глазами в сторону штолен. — Там ведь если и есть у кого масляная лампа, так это если сам работник принёс, ну или если у нанятой артели свои лампы да инструменты в наличии имеются…

— Вот как! — Иван Иванович строго посмотрел на Чугунова. — А что же ты, друг мой любезный, за всё это время не догадался ни одного запроса в Канцелярию написать на инструменты и лампы масляные?

— Так как же я смею-то, ваше благородие! — воскликнул надзиратель. — Это же демидовское было все эти годы, а там никак невозможно что-то просить, это же заводчики частные, у них разговор короткий — выработка чтобы шла, и чтобы ничего не просили…

— Сейчас производство казённое, поэтому пишите запросы по поводу новых инструментов на моё имя, а я уже посмотрю, что можно сделать. А питание работникам чтобы выдавали в полной мере, да чтобы солонина была и воды для питья вдоволь. Вернусь из столицы и приеду сюда с инспекцией.

Уезжал Ползунов под насторожённые взгляды рабочих и почти ненавидящие — представителей конторы. В коляске он долго молчал, глядя на проплывающие мимо берёзовые рощи и поля. В голове роились мысли: хватит ли у него сил и влияния, чтобы изменить эту систему? Ведь Змеевский рудник — лишь один из множества таких же рудников по всей России, где люди живут и умирают в нечеловеческих условиях.

Но одно он знал точно: молчать больше нельзя. Если не бороться за этих людей сейчас, то завтра может быть поздно. И тогда вилы, о которых он говорил, действительно поднимутся — не против государства, не против заводского начальства, а против тех, кто превратил труд в пытку, а жизнь — в медленную смерть.

В последующие три дня на Змеевском руднике произошли перемены: появились новые лампы, привезли инструменты, улучшили питание. Оказалось, что на складах кое-что всё же имелось, но это использовалось надзирателями для своих личных нужд и давно числилось по всем документам пропавшим. Чугунов так испугался не строгого тона Ползунова, а того сообщения, что Иван Иванович едет в столицу с рапортом. Надзиратель и представители Змеевской горной конторы понимали, что с переходом в казённое ведение рудник становится объектом особенно пристального внимания, а потому потерять должность можно было очень быстро. Без должности никакого жалованья, а куда здесь ещё идти работать, если не на рудник? Некуда, вот потому надзиратель засуетился, стремясь выполнить приказ Ползунова как можно лучше.

Только Иван Иванович Ползунов понимал — это лишь первые и по большей части вынужденные шаги. Система, построенная на эксплуатации и жестокости, не изменится за один день. Однако его визит стал искрой, которая, возможно, когда-нибудь разгорится в пламя перемен. Он сидел за письменным столом и составлял новый рапорт — на этот раз более подробный, с цифрами, фактами и предложениями. Он знал, что борьба только начинается и в этой борьбе правда была на его стороне. Но высоким чиновникам требовалась не правда, а выгода, поэтому Ползунову предстояло найти в столице союзника, который разделяет его взгляды и понимание, что на такой системе никакого развития не может произойти, а значит придут другие, и Россия перестанет быть собственностью её сынов.

Глава 12

Накануне отъезда в кабинете Ползунова допоздна горел свет. На широком дубовом столе лежали исчёрканные листы с расчётами, схемы парового двигателя, сводки о производительности завода. Иван Иванович в который раз проверял каждую цифру, каждое слово. Его пальцы, привыкшие к металлу и чертёжным инструментам, бережно перелистывали страницы. В глазах — усталость долгих бессонных ночей и неугасимый огонь изобретателя…

А утром… серебристый туман стелился над Обью, окутывая прибрежные ивы и деревянные избы посёлка при Барнаульском горном заводе. Раннее утро дышало майской прохладой, предвещавшей скорый приход сибирского лета. В воздухе витал запах древесного дыма и раскалённого металла — неумолчный пульс завода, не затихавший ни днём, ни ночью.

В небольшом доме на окраине посёлка, где стены были украшены чертежами и схемами, Иван Иванович Ползунов заканчивал сборы. Его кабинет напоминал лабораторию алхимика: на столе громоздились исписанные листы, рядом лежали инструменты, а в углу примостился макет паровой машины — детища его неугомонного ума.

Агафья Михайловна стояла у окна, обхватив себя руками. Её светлое платье казалось неуместным в этой обители чертежей и железа, но именно оно привносило в сумрачное помещение отблеск весны. Девушка наблюдала, как первые лучи солнца пробиваются сквозь туман, и сердце её сжималось от недоброго предчувствия.

— Иван Иванович, — её голос дрогнул. — Вы и впрямь намерены отправиться в столицу со всеми этими идеями об улучшении жизни рабочих завода?

Ползунов оторвался от укладки бумаг и поднял на неё взгляд, тёплый и одновременно полный решимости.

— Я должен это сделать, Агафья Михайловна. Завод нуждается в обновлении. Наши печи устарели, производительность падает. Если не предпринять шагов сейчас, через пять лет мы окажемся в глубоком убытке, а люди здесь вымрут от истощения и изматывающего труда.

Она шагнула ближе, пальцы её нервно теребили край кружевного платка.

— Но ведь путь неблизкий, а в Петербурге… — она запнулась. — Там иные правила. Иные люди…

— Вы опасаетесь придворных интриг? — Ползунов мягко улыбнулся, откладывая перо. — Поверьте, я не впервые имею дело с чиновниками. Мой разум — мой лучший щит.

— Разум — да, но сердце? — тихо произнесла Агафья. — Они не станут биться честно. Будут искать слабые места, давить на уязвимое.

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь отдалённым гулом завода. Ползунов подошёл к Агафье, осторожно взял её руки в свои. За эти дни он как-то сблизился с Агафьей Михайловной и чувствовал, что должен теперь поехать даже ради вот этого, возникшего в нём чувства близости. Она смотрела на него немного снизу и со смущением, но рук не отняла.

— Агафья Михайловна, я уезжаю не ради славы или наград. Я еду, чтобы сделать наш завод лучшим в империи. Чтобы Сибирь не просто добывала руду, а превращала её в богатство для всей России.

Её глаза наполнились слезами.

— А если с вами что-то случится? Если…

— Ничего не случится, — он сжал её ладони. — Я вернусь. Обещаю. И тогда, быть может, мы сможем говорить не только о заводах и машинах.

Щеки девушки вспыхнули румянцем. Она опустила взгляд, но не отстранилась.

— Возьмите это, — она достала из кармана маленький крестик на серебряной цепочке. — Моя бабушка говорила, что он хранит от зла. Пожалуйста, носите его.

Ползунов принял подарок, ощутив тепло её рук, задержавшихся на металле.

— Хорошо, — он спрятал крестик в своей ладони, но не стал надевать его на шею, Я каждый день буду вспоминать, что меня здесь ждут.

За окном послышался стук копыт — коляска была готова. Иван Иванович последний раз оглядел кабинет, словно запоминая каждую деталь.

— Мне пора.

— Будьте осторожны, — прошептала Агафья, с трудом сдерживая слёзы. — Молю вас, не теряйте бдительности.

— Я буду осторожен, — пообещал он. — Но не позволю страху остановить меня. Россия нуждается в переменах, и я сделаю всё, чтобы их приблизить.

Он наклонился и легко коснулся губами её руки. Этот мимолетный жест сказал больше, чем любые слова.

Когда экипаж тронулся, Агафья долго стояла у ворот, глядя, как пыль оседает на дороге. В её сердце смешались тревога и надежда — два чувства, которые, казалось, стали её постоянными спутниками с тех пор, как в её жизни появился Иван Иванович Ползунов.

* * *

Ранним утром, когда над Обью ещё стелился туман, коляска с гербом горного ведомства тронулась в сторону Москвы. Ползунов смотрел в окно: знакомые улицы, заводские корпуса, силуэты печей. Всё это теперь зависело от того, сумеет ли он убедить Берг-коллегию.

Первые дни пути прошли в монотонном стуке колёс. Иван Иванович то и дело доставал свои чертежи, вглядывался в линии, мысленно прокручивал аргументы. В голове звучали голоса скептиков, которые он слышал на собрании горных офицеров, управляющих окружными острогами и посёлками: «Невозможное затеваете, Иван Иванович! Паровая машина — забава, не более». Но он знал: это не забава. Это будущее.

На третьем десятке вёрст погода испортилась. Ливень превратил дорогу в вязкое месиво, коляска то и дело застревала. Кучер ругался, лошади хрипели, но Ползунов лишь плотнее закутывался в плащ и шептал:

— Надо успеть. Обязательно надо успеть.

В придорожной гостинице, где он остановился на ночлег, царила суета. Купцы, чиновники, странники — все обсуждали новости из столицы. Иван Иванович слушал вполуха, но одно замечание заставило его вздрогнуть:

— Говорят, в Берг-коллегии нынче не до новшеств. Дела поважнее есть.

Он сжал кулаки. «Не отступлю», — решил про себя.

На одной из станций Ползунов познакомился с молодым инженером из Екатеринбурга. Тот, узнав, куда держит путь Иван Иванович, восторженно воскликнул:

— Вы ведь про паровую машину? Слышал, вы её почти довели до ума!

Эти слова согрели душу. Значит, слухи о его работе уже идут впереди него. Значит, не зря.

В другом городке ему встретился старый горный мастер, некогда работавший на алтайских рудниках. Выслушав рассказ Ползунова, старик покачал головой:

— Смело. Очень смело. Но если получится… Ох, если получится!

Чем ближе была столица, тем сильнее билось сердце Ползунова. Он представлял залы Берг-коллегии, важных чиновников, их сдержанные улыбки. «Они не понимают. Но я заставлю их понять».

Путь до Петербурга занял почти два месяца. Ползунов ехал через Казань, Нижний Новгород, Москву, делая остановки в каждом крупном городе, чтобы изучить местные производства. Он записывал наблюдения, сравнивал технологии, заводил знакомства с инженерами и купцами.

В Москве он задержался на неделю, посетив мастерские и обсудив с местными механиками свои идеи. Его поразила разница между европейской и российской инженерией: здесь царили традиции, там — поиск нового.

— Вы мыслите как англичанин, — заметил один из московских мастеров, разглядывая чертежи паровой машины, — Но у нас свои пути.

— Пути должны вести к одной цели, — возразил Ползунов. — Эффективности. Прогрессу…

За окном мелькали берёзовые рощи, поля, деревни. Весна расцветала вовсю, и это вселяло надежду. «Как и мой проект — он тоже расцветёт, даст плоды».

Наконец, в один из погожих майских дней коляска въехала в столицу. Колокольный звон, шум улиц, величественные здания — всё это казалось Ивану Ивановичу одновременно чужим и родным.

Столица встретила его промозглым ветром и шумом дворцовых интриг, доносившихся даже до скромной гостиницы, где он остановился. Он снял комнату неподалёку от здания Берг-коллегии и сразу же принялся готовить документы к представлению.

Накануне встречи он долго не мог уснуть. Вспоминал Барнаульский завод, своих помощников. В мыслях рисовал картины: вот его машина работает, вот руда идёт непрерывным потоком, вот Россия становится сильней благодаря новым технологиям.

Утро выдалось ясным. Ползунов надел лучший камзол, аккуратно сложил чертежи и отправился в Берг-коллегию. В зале, где должно было проходить заседание, уже собрались чиновники. Их взгляды — любопытные, скептические, равнодушные — скользили по нему.

Он начал говорить. Сначала тихо, потом всё увереннее. Описывал принцип работы машины, приводил расчёты, доказывал выгоду. Чиновники переглядывались, кто-то кивал, кто-то хмурился.

Когда он закончил, наступила тишина. Потом один из членов коллегии, пожилой барон с холодным взглядом, произнёс:

— Любопытно. Весьма любопытно. Но нужно время на рассмотрение.

Ползунов сжал кулаки. «Время. Опять время». Но в глазах его читалась решимость. Он знал: это только начало.

На следующий день после представления в Берг-коллегии Ползунов явился в Канцелярию главной артиллерии и фортификации. Его принял статский советник фон Рейхенберг — человек с холодным взглядом и безупречными манерами.

— Господин Ползунов, — протянул он, разглядывая бумаги. — Вы просите немалых средств. На что именно?

— На модернизацию Барнаульского завода, — чётко изложил Иван Иванович. — Установка новых паровых машин во всех новых цехах позволит увеличить выплавку серебра на тридцать процентов.

— Паровые машины, — фон Рейхенберг усмехнулся. — Англичане тратят на них состояния, а толку мало.

— Потому что они не понимают их истинного потенциала, — горячо возразил Ползунов. — Мы же можем сделать их эффективнее.

Советник откинулся в кресле.

— Вы молоды и амбициозны. Но в столице ценят осторожность. Не все новшества идут на пользу.

Ползунов почувствовал, как внутри закипает раздражение. Он знал этот тон — тон человека, боящегося перемен.

— Если мы не будем внедрять новое, Россия отстанет навсегда в хвосте прогресса.

— Россия держится на традициях, — отрезал фон Рейхенберг. — А вы предлагаете ломать устоявшийся порядок.

Разговор закончился ничем. Ползунов вышел из кабинета, сжимая в руках отказ. Но он не сдался.

Следующую неделю он провёл в бесконечных хождениях по кабинетам. Одни чиновники слушали его с интересом, другие — с откровенной насмешкой. Он понял: чтобы добиться своего, нужно найти покровителя.

Таким человеком оказался граф Орлов, любимец императрицы. Узнав о проекте Ползунова, он пригласил его на аудиенцию.

— Вы верите, что ваша машина изменит производство? — спросил Орлов, разглядывая макет.

— Уверен, — ответил Иван Иванович, — Она освободит людей от тяжёлого труда и увеличит доходы казны.

Граф задумчиво кивнул.

— Доходы казны — это важно. Но ещё важнее — показать Европе, что Россия не отстаёт. Я помогу вам.

— Было бы хорошо, если вы поможете и ещё с одним вопросом, — спокойно посмотрел на Орлова Ползунов.

— А вы, как я посмотрю, довольно смелый человек… — Орлов как-то удивлённо улыбнулся. — Ну и с каким же вопросом я должен, — он выделил интонацией последнее слово, — вам помочь?

— Дело в том, что для реализации моих проектов необходимо назначить меня управлять всеми Колывано-Воскресенскими горными производствами…

— То есть, вы предлагаете снять с должности генерал-майора Фёдора Ларионовича Бэра? — перебил Ползунова граф Орлов.

— Нет, я предлагаю назначить его на должность Томского губернатора.

— А вы не только смелы, но ещё и… — граф Орлов покрутил в воздухе пальцами подбирая подходящее слово. — В общем, вы прямо человек лихих настроений, — наконец нашёл он необходимые слова.

— Простите, но это не лихость, а прямая необходимость, и если мы хотим показать Европе что бы то ни было, то это можно сделать только при радикальных решениях! — железным и спокойным голосом ответил Иван Иванович. — Иначе никак!

— Хм… — Орлов потеребил манжет на рукаве. — Что ж… я посмотрю что можно сделать по вашему вопросу…

С поддержкой Орлова дело сдвинулось с мёртвой точки. Однако враги не дремали. Фон Рейхенберг и его сторонники начали распространять слухи: «Ползунов — мечтатель, его идеи разорят новую вотчину императрицы — Барнаульский завод».

Однажды вечером, возвращаясь в гостиницу, Иван Иванович заметил слежку. Он свернул в тёмный переулок, прижался к стене. Шаги затихли.

«Агафья была права, — подумал он. — Здесь надо быть начеку».

Но слежка не остановила его. Он продолжал бороться.

Вечером он сидел у окна своей комнаты и смотрел на огни столицы. В душе смешались усталость и восторг. Он сделал всё, что мог. Теперь оставалось ждать.

Но даже если Берг-коллегия откажет — он не остановится. Потому что его машина, его мечта уже живёт. И однажды она изменит всё.

Иван Иванович Ползунов закрыл глаза. Перед ним вновь возник Барнаульский завод, ставшие уже родными лица… Он вспомнил лицо Агафьи Михайловны и почувствовал волну нежности… И где-то вдали, сквозь шум столицы, ему слышался мерный стук парового двигателя — звук будущего, которое он обязательно построит.

После долгих недель ожидания в столице Иван Иванович Ползунов наконец получил разрешение вернуться на Барнаульский завод. Берг-коллегия не отвергла его проект, более того, его назначили на должность управляющего Колывано-Воскресенскими казёнными горными производствами, а с собой выдали указ о назначении генерал-майора Бэра на должность Томского губернатора — это было победой.

Решение было принято: Барнаульскому заводу выделялись средства на модернизацию. Ползунов мог возвращаться. Граф Орлов смог убедить императрицу в том, о чём говорил ему Ползунов, а значит теперь предстояло воплотить всё задуманное в жизнь.

Перед отъездом он зашёл к графу Орлову.

— Вы доказали, что упорство побеждает, — сказал граф. — Но помните: враги не простят вам победы.

— Я еду домой, — просто ответил Ползунов. — Там моя работа.

* * *

Для сопровождения Ивану Ивановичу выделили небольшой отряд казаков — пять всадников под началом урядника Семёнова. Путь лежал через глухие сибирские земли, где на трактах то и дело промышляли лихие люди.

Первые дни дорога шла спокойно. Обоз двигался размеренно: скрипели колёса повозок, позвякивала упряжь, казаки перебрасывались шутками.

Ползунов, сидя в повозке, то и дело доставал из дорожного сундучка чертежи, сверял расчёты.

На третий день пути урядник Семёнов, ехавший впереди, вдруг натянул поводья.

— Тихо! — подал он знак.

Все замерли. Где-то вдали, за густыми зарослями кедрача, раздался протяжный волчий вой. Но опытный казак знал: это не зверь. Так перекликались разбойники, давая сигнал сообщникам.

— Разворачиваемся в каре, — скомандовал Семёнов, — Господин инженер, пересаживайтесь в центральную повозку.

Ползунов молча кивнул, пересел в центральную повозку и выразительно посмотрел на своих вооружённых спутников. Ему протянули ружьё. В воздухе повисло напряжение.

Сумерки сгустились быстро. Обоз как раз миновал узкий перевал, когда из чащи с дикими криками вырвались вооружённые люди. Их было не меньше дюжины — в рваных армяках, с топорами и кремнёвыми ружьями.

— Стой! Деньги и добро отдавайте! — проревел верзила с чёрной повязкой на глазу, выезжая вперёд на вороном жеребце.

Казаки мгновенно заняли оборону, выставив пики. Но разбойники уже окружили обоз, прицеливаясь из ружей.

Ползунов, сидевший в повозке, ощутил, как похолодело внутри от ясной сосредоточенности и какого-то охотничьего азарта. В руках он сжимал дорожное ружьё, которое годилось не столько для защиты, сколько для охоты на дичь. Сейчас оно могло стать его единственным оружием.

Чёрный жеребец главаря гарцевал в десяти шагах от повозки. Разбойник, размахивая саблей, выкрикивал угрозы, требуя выдать казённые деньги.

Иван Иванович медленно приподнялся, приложил ружьё к плечу. Руки не дрожали — годы работы у горна приучили его к хладнокровию.

Выстрел грянул неожиданно. Пуля, метко посланная, впилась в переднюю ногу вороного жеребца. Конь взвился на дыбы и рухнул, придавив всадника.

— Взять их! — крикнул Семёнов.

Казаки, воспользовавшись замешательством, ринулись в атаку. Засверкали клинки, раздались крики. Разбойники, лишившись предводителя, дрогнули. Кто-то бросился в лес, но большинство было схвачено.

Когда всё закончилось, Ползунов подошёл к поверженному главарю. Тот, освободившись из-под туши коня, пытался уползти, но урядник приставил к его груди пику.

— Ты… ты стрелял? — прохрипел разбойник, глядя на инженера с нескрываемым удивлением.

— Я, — спокойно ответил Ползунов. — И если бы ты знал, сколько раз в своей жизни мне приходилось целиться точнее, чем сегодня…

Главаря и его подручных связали, погрузили на телегу. Обоз двинулся дальше, теперь уже без опаски.

Ночью, у костра, казаки распевали песни, празднуя победу. Ползунов сидел в стороне, глядя на пламя. В голове снова и снова прокручивались события последних недель.

Утром обоз тронулся в путь. Впереди лежал Барнаульский завод, будущее. И теперь Иван Иванович знал: никакие преграды — ни дикие леса, ни бюрократы, ни даже разбойники — не остановят его. Отчего-то он опять подумал об Агафье Михайловне, вспомнил её полные слёз глаза перед его отъездом, глаза, в которых был не только страх за него, но спрятанная за слезами уверенность в его победе.

Когда экипаж въехал в посёлок, он увидел её у ворот дома. Она не изменилась — та же нежность в глазах, тот же трепет в движениях.

— Вы вернулись, — прошептала она, не веря своим глазам.

— Я обещал, — он взял её руки. — И теперь у нас есть шанс. Шанс на новое будущее.

Над заводом поднимался дым, а в сердце Ивана Ивановича горел огонь надежды. Он знал: впереди много трудностей, но теперь у него было то, что придавало сил — любовь и вера в своё дело.

Глава 13

В уже знакомом просторном кабинете Канцелярии, где тяжёлые дубовые балки подпирали высокий потолок, сидел за большим рабочим столом генерал-майор Бэр. Напротив, устроившись на удобном стуле и закинув ногу на ногу восседал полковник Жаботинский. Дверь открылась и вошёл Иван Иванович Ползунов. Он был в скромном сюртуке, но с гордой осанкой, держал в руках свиток, перевитый алой лентой.

Ползунов, слегка поклонившись, произнёс:

— Ваше превосходительство, рад приветствовать вас, — Иван Иванович бросил взгляд на Жаботинского и кивком головы поприветствовал его: — Пётр Никифорович, доброго дня.

— Иван Иванович, наконец-то вы прибыли, — улыбнулся Бэр.

Жаботинский несколько смутился появлением Ползунова, но быстро взяв себя в руки кивнул в ответ.

— Да, Фёдор Ларионович, прибыл и с очень важным к вам разговором, — Ползунов выразительно посмотрел на полковника Жаботинского. — Только разговор этот необходимо нам составить без участия третьих лиц.

— Что⁈ — Жаботинский даже подпрыгнул на своём стуле от возмущения и посмотрел на Бэра. — Ваше превосходительство, что это значит⁈

— Пётр Никифорович, держите себя в руках, — спокойно махнул ладонью Бэр. — Разговор и правда такой конфиденциальный? — обратился он к Ползунову.

— Да, здесь никаких сомнений быть не может, — утвердительно кивнул Иван Иванович.

— В конце концов, Фёдор Ларионович, я как ваш первый помощник имею полное право участвовать в делах на всех так сказать основаниях! — возмущённо воскликнул Жаботинский.

— Пётр Никифорович, я попрошу вас оставить нас с Иваном Ивановичем, будьте так любезны, — веско произнёс генерал-майор.

Жаботинский резко встал со стула и с раздражением посмотрел на Ползунова:

— Что вы себе позволяете? Это совершенно неуместное требование унижает моё достоинство офицера!

— Пётр Никифорович, я ни в коей мере не собирался унижать вашего достоинства, — спокойно возразил Иван Иванович. — Но вынужден напомнить, что моё требование не нуждается в обсуждении, так как происходит из государственной важности дела и потому из практической необходимости.

— Господа, — Фёдор Ларионович поднялся из рабочего кресла. — Напоминаю вам, — он выразительно посмотрел на полковника Жаботинского. — Что сейчас не подходящее время для препирательств. Иван Иванович, присаживайтесь, — Бэр показал Ползунову на кресла возле чайного столика. — А вас, Пётр Никифорович, я прошу оставить нас с Иваном Ивановичем. Всё, что необходимо, вам будет сообщено позже, в том числе и… — он посмотрел на лежащий на рабочем столе исписанный листок. — В том числе и по вашему делу.

Полковник Жаботинский вскинул голову и быстрыми шагами вышел из кабинета. Бэр кивнул Ползунову, и они сели в кресла у чайного столика.

— Ну, Иван Иванович, как ваша поездка в столицу?

— Не скрою, поездкой я вполне доволен, более того… — Ползунов показал на свиток, перевитый алой лентой, который всё это время держал в руке. — Имею честь вручить вам высочайший указ, — он протянул свиток Бэру. — Отныне вы — Томский губернатор, — Иван Иванович улыбнулся. — Поздравляю вас с назначением, ваше превосходительство генерал-губернатор Бэр.

Бэр принял документ с почтительным наклоном головы. Развернув бумагу, он внимательно пробежал глазами по строкам, выписанным каллиграфическим почерком. В уголках его губ мелькнула сдержанная улыбка.

— Благодарствую за весть, Иван Иванович. Однако признаюсь, сердце моё больше лежит к делам заводским, нежели к губернской канцелярии.

— В том и сила, Фёдор Ларионович, — оживился Ползунов, удобнее усаживаясь в кресле. — Теперь нам как раз надо соединить административную власть с техническим пониманием. Колывано-Воскресенское производство требует решительных перемен.

Бэр откинулся в кресле:

— Что ж, как я вижу, ваши планы и правда начинают воплощаться в жизнь, — он задумчиво побарабанил пальцами по крышке чайного столика и положил на него листок с указом. — Только что-то мне в вашем голосе кажется напряжённым, говорите прямо, Иван Иванович, какие мысли вас одолевают?

Ползунов достал из внутреннего кармана сложенный лист, развернул его и положил на стол между ними. Чертежи, испещрённые линиями и цифрами, изображали сложную систему механизмов.

— Вот, взгляните. Это проект паровой машины, способной заменить водяные колёса. Представьте: не нужно ждать половодья, не страшен зимний ледостав. Машина будет работать круглый год, увеличивая выплавку серебра вдвое, а то и втрое! Это пока проект, ведь деньги из казны выделены только на паровые машины в плавильные цеха.

Бэр склонился над чертежами, прищурившись:

— Любопытно… Но где взять столь сложные детали? Наши кузнецы привыкли к простым формам.

— В том-то и дело! — воскликнул Ползунов. — Нужно строить новые мастерские, обучать мастеров, завозить станки из Европы. Мы отстаём на десятилетия! В Англии уже десятки паровых машин трудятся на шахтах и заводах. Мне требуется ваша поддержка как Томского губернатора, тогда мы сможем развить этот регион Сибири до невиданных ранее высот. Я уже отдал по приезду из столицы приказание начать готовить кирпич для строительства новых цехов, но всё-таки эта мера лишь вынужденная, даже не прогрессивная. В Европе такие цеха давно работают, а значит мы пока только догоним их в самых базовых технических моментах. Если вы поддержите мои начинания и сможете от сбора оброка по Томской губернии направить часть денег на наше производство, то через год-другой можно будет полностью перестроить всю инфраструктуру Сибири. Вы уж простите меня за такие очевидные истины, но жизнь наша коротка, Фёдор Ларионович, а вот благодарная память о делах наших останется в веках… Да и достаток ведь вырастет всего региона очень заметно.

Генерал-майор задумчиво погладил подбородок:

— Опять средства… Казна не бездонна. Каждый рубль на счету.

— А если посчитать прибыль? — Ползунов достал небольшую книжку с записями, пролистал её и показал Бэру на столбцы цифр. — Вот, смотрите: при нынешней производительности мы выплавляем X пудов серебра в год. С паровыми машинами — минимум 2X. При цене Y рублей за пуд, дополнительная прибыль составит Z тысяч рублей ежегодно. За полтора года окупим все затраты и выйдем на прибыль для региона! Причём обратите внимание, что полтора года только потому, что нам надо поставлять доходы в казну и не вкладываться из них в местное производство. Если же мы бы смогли решить вопрос по выделению части доходов на развитие производства, то тогда на прибыль для региона вышли бы уже через три месяца!

Бэр кивнул, признавая логику расчётов:

— Убедили. Но кто возьмётся за воплощение? Это же не чертежи на бумаге…

— Я готов взять на себя всё это дело, — твёрдо произнёс Ползунов. — Нужна лишь ваша поддержка, Фёдор Ларионович. Дайте на новом посту Томского генерал-губернатора необходимые распоряжения, обеспечьте финансирование, и через три месяца мы выйдем на прибыль. Кроме того… — Иван Иванович на секунду задумался, словно решая говорить ли Бэру о своём ещё одном новшестве, но в конце концов решил, что ничего плохого в этом не будет. — Кроме того, во время моей поездки на Змеевский рудник я дал приказание готовить материалы для ещё одного проекта. Это железная дорога для новой машины на паровом двигателе. Из шахт сейчас таскают руду на старых тележках и это очень сильно выматывает рабочих, лишая их возможности полноценно трудиться. Да и по весу эти тележки довольно мало берут. Так вот железная дорога позволит освободить рабочих от этого бессмысленного труда и доставлять из шахт руду в вагонетках — таких больших грузовых тележках, которые будут сцеплены между собой по пять-семь штук и за один раз одновременно перевезут руды столько, сколько сейчас рабочие таскают в тележках полдня.

В камине громко треснуло полено, рассыпав искры. Бэр поднялся, подошёл к окну. За стеклом простирался двор Канцелярии, а за ним заводской двор — дымящиеся трубы, штабеля дров, снующие рабочие.

— Помните, Иван Иванович, как вы начинали? — тихо спросил он. — Я вот помню, как был молодым инспектором, а теперь… А теперь на нас лежит ответственность за всё это…

— Потому и нельзя откладывать жизнь на потом, — Ползунов откинулся в кресле. — Вы же сами понимаете, что время перемен пришло. Если не мы, то кто?

Бэр обернулся, в его глазах горел прежний огонь:

— Хорошо. Я подпишу все необходимые распоряжения. Но предупреждаю: сверху будут давить, требовать отчётов, искать виноватых при первой неудаче.

— Пусть давят, — усмехнулся Ползунов. — Теперь у нас есть чертежи и необходимая власть. Соединим их — и горы свернём!

Генерал-майор рассмеялся, хлопнул ладонью по подоконнику:

— Вот это по-нашему! Значит, так и решим: вы — за технику и обновление производства, я — за административную поддержку из Томска. А там, глядишь, и вся Сибирь запылает новым огнём заводов.

Они вернулись к столу, разложили чертежи, и беседа потекла в ином русле — конкретном, деловом, с цифрами, сроками и именами. Ползунов рисовал схемы будущих цехов, Бэр вносил правки, отмечая возможные препятствия.

— Вот здесь, у речки, поставим ещё один новый цех с паровой машиной, — указывал Иван Иванович. — Вода для охлаждения и топливо под рукой.

— А кадры? — переспросил Бэр. — Где взять столько грамотных механиков?

— Откроем ещё одну школу — при заводе. Буду сам преподавать основы механики. Да и из мастеровых выделим самых смышлёных — пусть учатся.

— Деньги на обучение… — генерал нахмурился. — Придётся изыскать.

— Фёдор Ларионович, — Ползунов положил руку на чертежи. — Повторяю, что если мы не вложим сейчас, потом заплатим втрое. Это не траты — это инвестиции в будущее Сибири.

Бэр долго смотрел на инженера, затем кивнул:

— Верно. Пишите смету. Подпишу без проволочек, как только вступлю в должность губернатора. Кстати, а какова же теперь судьба прежнего губернатора?

— Об этом мы говорили с графом Орловым. На самом деле Орлов уже давно думал на кого его заменить, ведь всё же человеку скоро восьмой десяток пойдёт, пора уже и отдохнуть ему за все труды на благо отечества. Выделили даже пособие годовое вполне достойное.

— Да, Иван Иванович, а ведь теперь нам надо одно дело решить с вами, как раз касаемо кадров дело-то… — Бэр нахмурился, словно вспомнил один неприятный нюанс, потом подошёл к рабочему столу и взял с него исписанный листок. — Вы знаете, что полковник Жаботинский на должности помощника начальника Колывано-Воскресенских производств?

— Ах да, Жаботинский… — Ползунов тоже нахмурился. — Мне бы не хотелось сохранять его у себя под боком, так как человек он совершенно не подходящий для реализации нашего плана.

— Здесь я с вами согласен, а уж если рассказать причину, по которой он у меня здесь находился при вашем приходе, так и совсем станет понятно, что нам необходимо решить этот вопрос прямо сейчас.

— И что же за причина? — Ползунов показал взглядом на листок в руке Фёдора Ларионовича. — Я полагаю, что этот листок как-то связан с вашими словами.

— Полагаете совершенно справедливо, Иван Иванович, — кивнул Бэр и протянул листок Ползунову.

Иван Иванович взял бумагу и пробежался взглядом по тексту:

— Что это такое?.. «…пишет смиренный раб Спиридон Агафонов сын, в услужении на Барнаульском заводе Её величества нынче, на казённом горном, при котором и посёлок имеется… при всех моих навыках, которые и начальнику Ползунову ведомы, служить меня сей начальник посылает на работы строительные, а я могу пользу службой своей оказать и при чертёжной, и при прожектировании дел строительных, о чём я начальнику Ползунову прошение устное излагал, да тот слушать не стал… При сем, по его словам тебе стало ясно, что он и даже господ чинов из Кабинета Её Величества ни во что не ставит, а то и саму матушку-императрицу словом готов был худым помянуть…». Что это за ерунда такая? — Ползунов смотрел на Бэра, ожидая разъяснений.

— Это не ерунда, Иван Иванович, а так называемое затейное письмо, — Фёдор Ларионович устало вздохнул. — Был у меня здесь на днях протопоп наш соборный Анемподист Антонович, да рассказал, что будто ему какой-то заговор померещился в Барнаульском посёлке, видел он, мол, как купцам бумаги какие-то передают для отправки в столицу… В общем, про купцов это он конечно свою выгоду преследует, чтобы я их напугал, а протопоп через это что-то с купеческого сословия поимел для своих нужд. Но всё-таки сделал я некоторые указания о внимательном рассмотрении почтовых отправлений и вот это-то письмо здесь так и оказалось, — он кивнул на листок в руках Ползунова.

— Но позвольте, я даже не знаю о ком здесь идёт речь! — удивился Иван Иванович. — Если бы мне стало известно о том, что кто-то из мастеровых обладает такими навыками…

— Иван Иванович, это не мастеровой, а один из осуждённых на вечную каторгу, который на заводе только погрузочные работы исполняет, а всё, что в этой бумаге изложено, есть фантазия, добы затеять на вас расследование и подозрением вашу репутацию подпортить, — разъяснил Бэр.

— Но уж как-то трудно поверить в то, что осуждённый каторжанин вдруг ни с того ни с сего решил подобный донос составить, не находите? — Иван Иванович брезгливо положил листок обратно на стол.

— Совершенно верно, — подтвердил Бэр. — Вот потому полковник Жаботинский и находился у меня в кабинете по вашему приходу.

— То есть, это Жаботинский организовал это… затейное письмо?

— Думаю, что именно так, — кивнул Бэр. — Только он сейчас совершенно не подозревает, что его поступок мне стал понятен и разговор мой с полковником состоялся по поводу его отношения к имеющимся среди каторжан недовольствам. Судя по тому, как он повёл на эту тему беседу, пытаясь понемногу указать о вашей в том вине, мне теперь совершенно ясно, что именно Пётр Никифорович Жаботинский и есть тот человек, который научил этого несчастного каторжанина составить бумагу.

— Да, это новость из разряда почти ожидаемых, — горько усмехнулся Иван Иванович. — Теперь нам действительно необходимо решить дальнейшую судьбу Жаботинского, и совершенно очевидно, что в моих помощниках ему не место.

— Что ж, — Бэр привычно побарабанил пальцами по столу. — Полагаю, что здесь я с вами полностью согласен.

— Знаете, Фёдор Ларионович, здесь тоже не следует рубить с плеча, иначе чем мы лучше Жаботинского окажемся, — после недолгого раздумья произнёс Ползунов.

— Что же вы предлагаете?

— Вы можете своим распоряжением перевести Жаботинского в помощники Томского губернатора, ведь таких людей лучше держать у себя на виду, да и на вас он не посмеет так вот доносить, — неожиданно для Бэра предложил Ползунов.

— Что ж… — Фёдор Ларионович опять подошёл к окну, подумал. — Что ж… да будет так.

Огонь в камине постепенно угасал, отбрасывая длинные тени на стены. Солнце за окном начинало клониться к вечеру, но в кабинете всё ещё звучали голоса — голоса людей, решивших изменить ход истории одного из величайших промышленных центров империи.

— И ещё, — вдруг вспомнил Ползунов. — Если с Жаботинским мы вопрос решили, то есть ещё одно, более важное дело. Нужно наладить связь с Петербургом. Чтобы наши идеи не утонули в бюрократии.

— У меня есть связи в Горном департаменте, — отозвался Бэр. — Напишу письма, попрошу поддержки. А вы подготовьте, пожалуйста, подробное описание проекта вот этой вот железной дороги. Чем яснее изложите, тем больше шансов на одобрение.

— Уже готово, — улыбнулся Ползунов, доставая из внутреннего кармана кафтана толстую тетрадь. — Здесь всё: расчёты, чертежи, сметы, даже предполагаемые сроки окупаемости.

Бэр взял тетрадь, бережно провёл рукой по обложке:

— Вижу, вы давно вынашивали этот план.

— Ну, знаете ведь как бывает в длинной дороге в столицу и обратно, пока едешь, так самые удачные мысли на бумагу и излагаются, — улыбнулся Ползунов. — Всё ждал подходящего момента, да он, кажется, сразу по моему приезду и настал.

Генерал поднялся, протянул руку:

— Значит, с этого дня — в бой. За новое производство, за процветание Алтая и Сибири! — он подошёл к буфету и достал графин из дорогого хрусталя, налил из него две небольшие серебряные рюмки и подал одну Ползунову.

Ползунов слегка наклонил голову и взял напиток:

— За будущее!

— За лучшее будущее!

В тишине кабинета раздался бой напольных часов, словно они отмерили старый и начали новый день, новый этап, где новые надежды. Где-то вдали, за стенами завода, завыл волк, но здесь, у тёплого камина, двое мужчин уже видели иное будущее — будущее, где дым заводских труб станет дымом прогресса, а звон металла — музыкой индустриальной революции.

— А что же думаете делать с этим вот… — Бэр кивнул на так и лежащий на столе листок затейного письма.

— Что делать? Да всё просто, после вашего отбытия и отбытия с вами Жаботинского я вызову этого человека и расспрошу о его навыках. Если он и правда так образован, как указывает вот в этом листке, то найду ему полезное занятие, чтобы не тратил время на всякую ерунду…

— Смотрите, а то ведь он решит, что ему всё с рук сошло, а то и подумает, что это вы так по его письму внимание проявили, словно вас сверху вынудили об этом, — предостерёг Ползунова Бэр.

— О, об этом я уже подумал, — усмехнулся Иван Иванович и побарабанил пальцами по теперь уже своему рабочему столу. — Про это письмо у меня с ним отдельная беседа состоится…

Глава 14

Фёдор Ларионович Бэр решил не откладывать своего отъезда в Томск, а приказ о переназначении полковника Жаботинского на новую должность помощника Томского генерал-губернатора подписал в тот же день. Перед отъездом они ещё раз встретились с Ползуновым и Бэр попросил:

— Иван Иванович, на новом месте мне необходимо будет принять кое-какие меры по бытовому так сказать устройству, посему Перкея Федотовна и Агафья Михайловна остаются пока здесь. У меня к вам большая просьба, не могли бы вы взять их под своё попечение?

— Разумеется, Фёдор Ларионович, — согласно кивнул Ползунов. — Тем более, когда вы говорили о моём переезде в дом начальника Колывано-Воскресенских производств, то я в общем-то, подумав, решил отказаться от этого мероприятия.

— Так вам же этот дом по должности полагается? — удивился Бэр.

— Верно, но мне моё жильё вполне кажется пока подходящим, так что с переездом я решил повременить.

— Благодарю вас за столь любезное решение, которое позволит моей супруге и племяннице проживать пока здесь без каких-либо затруднений, но всё же…

— Да?

— Всё же позвольте дать вам, дорогой Иван Иванович, один совет, — Бэр прикоснулся к плечу Ползунова. — Вы всё же не забывайте, что если будете жить в слишком непритязательном доме, то народ постепенно перестанет вас уважать. Уж поверьте моему опыту, что это они только говорят вот так, что, мол, если бы начальство по-человечески как мы жило, то вот тогда оно бы хорошим было. На самом деле, если вы остаётесь жить в доме простого офицера, то вначале народ смотрит на вас как на немного сумасшедшего, но забавного и такого как бы своего человека, но постепенно это вот панибратство превращается в отсутствие уважения. Постепенно эти вот вчерашние мастеровые начинают считать, что и сами не из пальца сделаны и уже ни во что начальство не ставят. Так что будьте, пожалуйста, внимательны к этим деталям, не забывайте, что у вас есть не только особый дар инженера, но и ответственность за всё вот это, — Фёдор Ларионович показал рукой вокруг.

— Не переживайте, Фёдор Ларионович, — успокоил Бэра Ползунов. — По поводу уважения спуску никакого не будет, тем более… — Иван Иванович кашлянул. — Тем более, после случая с затейным письмом.

— Ну что ж, тогда удачи вам, — Бэр слегка наклонил голову в знак прощания.

— Благодарю, — Ползунов кивнул в ответ. — И вам удачи на новом месте.

* * *

Солнце едва поднялось над Обью, а Барнаульский завод уже жил полной жизнью. В предрассветной дымке слышались перестуки молотов, шипение пара, окрики мастеров. Над цехами поднимались клубы дыма — это разгорались горны, пробуждались к работе плавильные печи.

Иван Иванович Ползунов вышел из конторы в простом холщовом кафтане, едва приметном среди рабочей суеты. Его лицо, немного иссущенное от постоянного напряжения и ветра, озарилось улыбкой при виде первых лучей, пробившихся сквозь пелену дыма.

— Сегодня день особый, — пробормотал он себе под нос, поправляя запылённую шляпу. — Сегодня начинаем новое лесопильное производство.

Он направился к месту, где уже собрались мастера и подмастерья. Там, на краю заводской территории, у самой Оби, были сложены брёвна, железные скобы, доски — всё, что предстояло превратить в чудо инженерной мысли: вододействующую лесопилку. Накануне Иван Иванович встретился с Агафьей Михайловной, и они говорили об открытии общественной школы:

— Агафья Михайловна, хорошо, что вы остались здесь, ведь как бы без вас можно было школу начинать.

— Я… — Агафья многозначительно улыбнулась. — Я тоже очень рада, что вам как-то удалось Фёдора Ларионовича об этом уговорить.

— Ну, он же понимает, что мы не можем вот так вот взять и неожиданно бросить начатое дело, потому и согласился с моими доводами довольно быстро…

Ползунов думал про Агафью и всё больше понимал, что она стала составлять важную часть его мира. Он всё больше стал задумываться о её к нему отношении и чувствовал, что это нечто большее, чем просто приверженность идеям просвещения и прогресса, он чувствовал, что за отношением Агафьи стоит намного больше.

Так размышляя, Ползунов остановился у чертежа, пришпиленного к грубо сколоченному столу. Линии, цифры, стрелки — всё это складывалось в стройную систему, где вода становилась силой, а грубое дерево превращалось в обработанный усилием машины материал.

— Смотрите, — он поднял руку, привлекая внимание собравшихся мастеровых. — Река даст нам энергию. Колесо, вот здесь, будет вращаться от течения. Через систему шестерён и валов движение передастся на пильные рамы. Две рамы — значит, вдвое больше досок за то же время.

Мастера переглядывались. Для многих из них это было в новинку. Паровая машина уже использовалась для мехов и молотов, но чтобы пилить лес…

— А если вода спадёт? — спросил один из старших плотников, бородатый мужик с руками, в которых, казалось, навсегда застыла древесная стружка.

— Предусмотрено, — кивнул Ползунов. — Сделаем запруду, будем регулировать поток. И ещё — запасное колесо на случай, если основное выйдет из строя.

Он говорил спокойно, но в голосе звучала сталь. Каждый элемент конструкции был продуман до мелочей: углы наклона, размеры зубцов, толщина досок. Он знал, что ошибка в расчётах может обернуться не просто поломкой, а гибелью людей.

Работа закипела. Плотники рубили брёвна, подгоняя их друг к другу. Кузнецы ковали скобы и оси, их молоты выбивали ритмичный звон, сливаясь с шумом реки. Каменщики укладывали фундамент для опор, проверяя каждый камень на прочность.

Ползунов не стоял в стороне. Он то склонялся над чертежами, сверяя их с реальностью, то брал в руки инструмент, показывая, как лучше вырубить паз или закрепить балку.

— Здесь надо усилить, — говорил он, проводя ладонью по стыку двух брёвен. — Вода — это сила строгая. Если не выдержит, всё пойдёт прахом.

Рядом с ним трудился его помощник по постройке лесопилки молодой подмастерье Василий. Глаза юноши горели от восторга: он видел, как из груды дерева и железа рождается нечто большее — машина, которая изменит жизнь завода.

— Иван Иванович, а как вы придумали всё это? — спросил он однажды, когда они вдвоём поднимали тяжёлую балку.

— Думал много, — улыбнулся Ползунов. — Читал, считал, чертил. И ещё — слушал реку. Она ведь тоже механизм, только природный. Надо лишь понять её язык и заставить работать на нас…

Завод жил своей жизнью, и лесопилка была лишь частью этого огромного организма. В полдень рабочие расходились на обед. Кто-то доставал из котомки хлеб и квас, кто-то шёл в организованную Ползуновым общую столовую, где пахло щами и печёным картофелем. Женщины — жёны мастеровых — приносили еду прямо к рабочим местам, если дело было срочным.

Первые дни Ползунов обедал редко. Он иногда перекусывал на ходу, запивая сухарь водой из Обского источника. Но потом Агафья Михайловна стала приходить на завод с корзинкой, в которой лежали пироги с рыбой или грибами и бережно закутанный в платок глиняный горшочек с горячим борщом

— Опять не ешьте, — вздыхала она, глядя, как он торопливо глотает кусок. — Иван Иванович, вы так себя загубите. Я настаиваю, хотя бы ради вашего замысла, ешьте плотно.

— Иногда увлекаюсь и забываю, — отвечал он, но всегда с приятным чувством ел принесённый Агафьей Михайловной обед. — Время уходит. Если не сейчас, то когда?

Агафья Михайловна молча оставляла ему корзину, где был ещё один пирог и уходила, оставляя его наедине с чертежами и машинами.

Вечером, когда солнце клонилось к закату, завод затихал. Рабочие расходились по домам, а Ползунов оставался. Он сидел у костра, разложенного неподалёку от стройки, и в свете пламени ещё раз проверял расчёты.

— Вода… — шептал он, глядя на отблески огня в воде. — Она должна работать.

Потом он вспоминал про оставленную Агафьей Михайловной корзинку и доставал из неё пирог, наливал себе из греющегося на костре котелка чаю и с удовольствием ужинал.

* * *

Через две недели водяное колесо и все необходимые механизмы были готовы.

Колесо возвышалось над рекой, словно исполинский веер, собранный из толстых дубовых плах. Его спицы, выкрашенные в чёрный цвет, казались рёбрами гигантского зверя.

— Поднимаем! — скомандовал Ползунов.

Десятки рук взялись за канаты. Колесо медленно оторвалось от земли, повисло в воздухе, а затем опустилось на оси, закреплённые в каменных опорах.

— Теперь — вода.

Рабочие открыли шлюзы. Поток хлынул в жёлоб, ударил в лопасти колеса. Оно вздрогнуло, медленно повернулось… и вдруг, с глухим стуком, начало вращаться.

— Работает! — закричал Василий, прыгая от радости.

Ползунов стоял, скрестив руки на груди, и молча наблюдал. Его глаза блестели — не от радости, а от напряжения. Он ждал, когда колесо наберёт обороты, когда шестерни начнут передавать движение на валы.

И вот — первый скрип пильных рам. Дерево поддалось, из-под пил посыпалась свежая стружка. Доски, ровные и гладкие, одна за другой соскальзывали на приёмный лоток.

— Получилось, — прошептал он…

Но радость была недолгой.

На следующий день колесо заклинило. Вода, несущая песок и мелкие камни, забила жёлоб. Пильные рамы остановились.

— Надо чистить, — сказал один из мастеров. — И ещё — поставить решётку, чтобы мусор не попадал. Вы же, Иван Иваныч, говорили, что скорее всего надо будет решётку ставить.

Ползунов кивнул. Он уже думал об этом, но надеялся, что обойдётся. Теперь же пришлось вносить изменения.

— Делайте решётку из железных прутьев, — распорядился он. — И проверьте все шестерни. Если где-то трение, то подправьте.

Работа возобновилась. Ползунов лично следил за каждым этапом: проверял, как укрепляют решётку, как смазывают оси, как выравнивают пильные рамы.

— Это не просто колесо, — говорил он мастерам. — Это сердце завода. Если оно остановится, всё остановится и придётся работать по-старому. А нам по-старому не надо.

Через день лесопилка заработала в полную силу.

Доски, ровные, как зеркало, складывались в штабеля. Рабочие, ещё недавно сомневавшиеся, теперь с гордостью смотрели на плоды своего труда.

— Вот это дело! — восклицал бородатый плотник. — Раньше за день десять досок напилим, а теперь и всю сотню запросто можно!

Ползунов улыбался. Он знал: это только начало. Лесопилка не просто ускорит производство — она изменит сам уклад заводской жизни. Больше досок — больше построек, больше товаров, больше возможностей.

— Теперь надо подумать о второй раме, — сказал он Василию. — И ещё будем думать о том, как приспособить воду для других нужд.

Юноша кивнул, уже представляя новые чертежи.

Когда солнце опустилось к горизонту, Ползунов отошёл от стройки. Он спустился к берегу, сел на камень и долго смотрел на воду. Обь текла спокойно, неся свои воды мимо завода, мимо леса, мимо далёких невидимых отсюда деревень. Она была вечна, как сама природа. А он, человек, пытался взять её силу и направить в нужное русло.

— Ты даёшь нам жизнь, — прошептал он, обращаясь к реке. — А мы даём тебе форму.

За его спиной слышался стук молотов, скрип колёс, голоса рабочих. Завод жил, и лесопилка стала его новым сердцем.

Он поднялся, отряхнул кафтан и направился обратно. Впереди ждали новые чертежи, новые расчёты, новые идеи.

Потому что для Ивана Ивановича Ползунова работа никогда не кончалась. Она всегда только начиналась.

* * *

В просторном кабинете начальника Барнаульского горного завода и всего Колывано-Воскресенского горного производства, где тяжёлые дубовые балки потолка словно подпирали само небо, а сквозь высокие окна лился янтарный свет предзакатного солнца, Иван Иванович Ползунов сидел за массивным столом, заваленным чертежами и отчётами. Воздух был пропитан запахом свечного воска, пергамента и едва уловимым металлическим духом, который неизменно сопровождал заводские дела.

Дверь тихо отворилась, и на пороге появился Архип — мастеровой с крепким телосложением и взглядом, в котором читалась твёрдая решимость. Он слегка поклонился, придерживая в руках войлочную шапку.

— Иван Иванович, дозвольте? — произнёс он негромко, но твёрдо.

Ползунов поднял глаза от бумаг, слегка прищурился, узнавая собеседника, и жестом пригласил войти.

— Говори, Архип, только давай по делу. Что-то на стройке случилось?

Архип переступил с ноги на ногу, собрался с духом и выпалил:

— Венчался я, Иван Иванович. С Акулиной Филимоновой-то ведь я венчался, пока вы в столице-то были.

На лице Ползунова промелькнула улыбка.

— Вот это новость! Поздравляю, сердечное поздравляю. Акулина — женщина статная, работящая. Хорошее дело сделал. А на стройке, значит, всё в порядке?

— Благодарствую, — кивнул Архип, и в его глазах мелькнула тёплая искра. — Да, на стройке всё идёт как надо, барак жилой закончили, теперь вот с Фёдором, как вы и приказали, цеха по одному каждый взяли себе и тоже на днях будет готово… Да не только за тем пришёл. Решил я дом себе ставить. Отдельный. Чтобы семья была, хозяйство своё.

— Дело разумное, — одобрил Ползунов, откинувшись на спинку кресла. — Семья — она опору требует. А ты человек основательный, тебе по силам такое затеять.

— Так и я о том же, — оживился Архип. — Только помнится мне, Иван Иванович, слово вы давали: коли у нас с Акулиной дитё появится, то быть вам крёстным отцом.

Ползунов на мгновение замер, потом громко рассмеялся, хлопнув ладонью по столу.

— Точно, было дело, было! Слово своё держу, Архип. Коли будет дитя у тебя, так и стану крёстным. Да ты не опасайся, помощь в строительстве дома тоже окажу, но только чтобы не в убыток делу заводскому, сам понимаешь, что могу тебя только на один день дополнительно отпускать, иначе кто же мне вот так хорошо по заводской стройке управляться будет. Знаю, что мастеровой ты отменный, да одному-то тяжко будет дом-то строить. Потому с Василием переговори, который по лесопилке у меня в помощниках, пусть тебе немного поспособствует. Только немного, без ущерба для дела! — твёрдо уточнил Ползунов.

— Благодарствую, Иван Иванович! — Архип низко поклонился. — Вы человек честный, слово ваше — кремень.

Они помолчали, каждый погрузившись в свои мысли. За окном уже сгущались сумерки, и первые звёзды проступили на тёмно-синем небе.

— А теперь расскажи мне подробнее, как на заводе дела, — сменил тему Ползунов, вновь беря в руки перо. — Что в новых цехах, когда паровые машины к запуску будут готовы? Что думаешь, справятся мастеровые, если мы ещё один новый цех затеем?

Архип оживился, глаза его загорелись.

— Справятся, Иван Иванович! Уж мы-то теперь совсем основательно знаем, как с железом да механизмами управляться. Паровая машина — она, конечно, штука хитрозакрученная, да ведь и мы не лыком шиты. Главное — чертежи толковые да материалы добротные. А мы уж поднатужимся, не подведём.

— Верно говоришь, — кивнул Ползунов. — Я сам эти чертежи выверял до последней линии. Машина должна не просто работать — она должна работать так, чтобы завод наш вперёд шагнул на многие годы. Чтоб не хуже заграничных образцов, а лучше!

— Так и будет, — уверенно произнёс Архип. — Мы с ребятами уж прикидывали, как механизмы собирать поживее. Кое-что и сами уже придумываем, чтоб сподручнее было.

— Вот за это я вас и ценю, мастеровых, — улыбнулся Ползунов. — За смекалку да за руки золотые. Ты, Архип, передай всем: кто идеи толковые предложит — тому особое поощрение будет. Завод наш — он как живой организм. Каждый винтик важен, каждая мысль на счету.

Архип кивнул, мысленно уже прикидывая, какие усовершенствования можно предложить.

— Сделаем, Иван Иванович. Уж мы постараемся.

За окном совсем стемнело, и в кабинете зажгли свечи. Их мягкий свет озарил лица собеседников, придавая разговору особую доверительность.

— А дом твой, — вдруг вспомнил Ползунов. — Где ставить будешь?

— На окраине, у берёзовой рощи, — ответил Архип. — Место тихое, светлое. Акулина уж присмотрела. Говорит, там птицы поют с утра до вечера, а воздух чистый, да и никакого урону для посёлка не составит. Нам же тоже учитывать надо, чтобы ни с кем после спорить не пришлось.

— Это верно, да и место хорошее, — одобрил Иван Иванович. — Пусть будет вам счастье в новом доме. И помни: если помощь понадобится — обращайся без стеснения, но помни, что на тебя и другие смотрят, потому делай всё по совести и без урона делам заводским.

— Благодарствую, Иван Иванович, — ещё раз поклонился Архип. — Вы человек слова, это все знают, а мне всегда ваши советы в первую голову важные… Вам бы тоже жениться-то надо, Иван Иванович, — неожиданно сказал Архип и в его глазах была такая забота, что Ползунов рассмеялся.

— Ну уж ты за меня-то не решай, а то так и пожените меня без моего участия, — ещё больше рассмеялся Иван Иванович.

— Так я же… — Архип немного смутился, но твёрдо продолжил: — Мы же о вас заботиться должны, а иначе ведь как… Вот и Акулина моя говорит, что у Ивана Ивановича невеста имеется, прямо загляденье, а всё никак не дождётся мужа-то своего…

— Так прямо и говорит? — со смехом спросил Ползунов.

— Точно, так прямо и говорит… Да вы же и сам знаете как Агафья Михайловна на вас смотрит, да и вы на неё… — совсем осмелел Архип.

— Ты, Архип, иди уже по своим делам, а то больно советов мне сегодня много надавал, боюсь до конца жизни придётся мне их исполнять, — с улыбкой, но строго остановил Архипа Ползунов.

— Так я же… Вы меня, дурака, простите, Иван Иванович, я ж только от заботы это… — смутился Архип.

— Да я понимаю, понимаю, — успокоил его Ползунов. — Но ты иди, мне и правда работать надо.

Когда Архип вышел, Ползунов ещё долго сидел за столом, глядя на мерцающий огонёк свечи. В голове его роились мысли о заводе, о новых машинах, о людях, которые делали всё это возможным. Он знал: именно такие, как Архип — трудолюбивые, решительные, преданные своему делу — они и есть опора завода, его живая сила. А ещё он думал о том, что надо объясниться с Агафьей Михайловной, ведь вообще-то Архип прав…

А за окном, в ночной тишине, как будто бы уже звенели первые молотки — Архип начал воплощать свою мечту о доме, где скоро зазвучит детский смех, а в окнах будет гореть тёплый свет семейного очага. И где бы ни был Ползунов в тот момент, когда придёт время крестить ребёнка, он обязательно будет там — потому что слово своё он держал всегда. Раз уж для Архипа так важно совершить этот древний обряд, так пусть так оно и будет.

Глава 15

Лето набирало обороты и становилось всё более знойным и сухим. Травы выгорели до соломенной желтизны, а в воздухе висел терпкий запах нагретого солнцем лиственничного леска, что прорастал небольшими полосками вдоль речного обрыва. Над Барнаульским посёлком, раскинувшимся у горного завода, плыли ленивые дымки из труб — день за днём мастера выплавляли медь и серебро, наполняя округу ритмичным стуком молотов и шипением раскалённого металла.

На окраине, у берёзовой рощи, стояла деревянная изба общественной школы — бывший склад товаров купца Пуртова. Срубленная из толстых сосновых брёвен, она казалась частью самого леса: мох пророс между венцами, а на крыше, прикрытой дранкой, золотились пучки дикой травы. Внутри пахло воском, чернилами и старыми книгами, привезёнными некоторыми канцеляристами в Барнаульский посёлок ещё при основании завода. В классах, освещённых узкими окнами, мальчишки в холщовых рубахах выводили буквы на бережно подготовленных под черновики кусочках бересты, а учитель, штабс-лекарь Модест Петрович Рум, настойчиво объяснял ученикам правила арифметики.

Это Ползунов предложил использовать в качестве черновиков кусочки вымоченной, обработанной и выдержанной под прессом бересты, сославшись на опыт из древней истории, когда на кусочках бересты писались все текущие торговые заметки и ученические черновики.

Когда купец Прокофий Ильич Пуртов узнал об этом, то очень заинтересовался, пробормотав в бороду: «А дело-то ведь вполне себе грамотное…».

Сегодня занятия шли короткие из-за большой жары. Тем не менее, Модест Петрович Рум объяснял урок основательно и требовал от учеников сосредоточенности. Ученики — дети от десяти до 13 лет, слушали внимательно, морщили лбы, но под конец занятия уже начали толкать соседей пятками и тыкать в бок пальцами, похихикивать. Рум оторвался от просмотра учительской книги и строго посмотрел на нарушителей порядка:

— Вы что же, решили, что я здесь для красоты сижу, а⁈

Мальчишки привычно притихли, они знали, что с Модестом Петровичем лучше не спорить, ведь он обязательно сделает у себя запись, а потом придётся повторять урок заново.

Хотя, если уж быть откровенным, то в некоторых случаях эти заново проведённые занятия приносили большую пользу. Но сегодня Рум понимал ёрзанье учеников, так как будучи лекарем знал о том, что при такой жаре лучше занятия сократить. Он уже так делал, потому сегодня тоже планировал сократить время урока, а пока твёрдо следовал запланированному занятию.

В общем, день начался как обычно. К полудню жара стала невыносимой — даже птицы притихли в кронах. Модест Петрович, как и планировал, отпустил учеников пораньше, и изба опустела. На прохладной сейчас кладке печи лежали стопки книг, а в углу, у стопки сухих веников, тлел забытый огарок восковой свечи, которую зажигал кто-то из мальчишек, показывая другим как вышибаются искры из куска кремния.

Модест Петрович внимательно посмотрел на струйку дыма, встал и подошёл к печи. Он внимательно посмотрел на стопку веников, лежащую рядом свечку с обгорелым фитильком и взял свечку в руку. Прошёл к учительскому столу и положил огарок в выдвижной ящик, осмотрелся и вышел из класса.

Вначале в опустевшем классе повисла тяжёлая жаркая полуденная тишина, но за стопкой сухих веников лежала вторая свечка и её фитиль неожиданно затлел от маленького, оставшегося внутри фитилька, уголька. Вначале поднялась тонка струйка дыма, а потом фитилёк свечи вспыхнул радостным, ожившим язычком пламени. Никто не заметил, как пламя перекинулось на плетёную корзину с сухими вениками, затем на бревенчатую стену. Сначала дым просачивался тонкой струйкой, но уже через четверть часа огонь вырвался наружу, пожирая сухую древесину с треском, похожим на дробь барабанного боя.

Первый, кто увидел беду, был кузнец Игнат — он шёл с завода, неся на плече тяжёлый молот. Заметив багровое зарево над школой, он бросил инструмент и закричал:

— Пожар! Горим!

Его голос разорвал полуденную тишину. Из домов выбегали женщины с кринками, дети прятались за заборами, а мужики, ещё в прокопчённых фартуках, хватали вёдра и топоры.

Ветер, поднявшийся словно по злой воле, гнал пламя к соседним избам. Искры сыпались на соломенные крыши, и вот уже второй дом, стоявший в пяти метрах, вспыхнул, как свечка. Огонь лизал ставни, проникал в сени, и из окон повалил густой чёрный дым.

— Воды! Тащите воду! — ревел Игнат, разбивая топором ставни, чтобы вытащить старуху, застрявшую в горящей избе.

Люди метались между домами. Кто-то тащил коромысло с полными вёдрами речной воды, другие сбивали горящие доски баграми. Дети, несмотря на окрики матерей, носились с маленькими ковшиками, выплескивая воду на тлеющие брёвна.

Из казачьей слободы прискакали всадники — пятеро бородатых служилых в синих кафтанах. Их командир, есаул Трофимов, мгновенно оценил обстановку:

— Разделиться! Одни — к школе, другие — тушить крыши! Кто умеет лазить — на чердаки, сбивайте искры!

Казаки действовали чётко: одни рубили связи между горящими строениями, другие поливали стены соседних изб, чтобы не дать огню перекинуться дальше.

К закату пожар достиг пика. Пламя взмывало на десять саженей, освещая весь Барнаул кровавым светом. Ветер усилился, и казалось, что огонь уже не остановить. Но люди не отступали. Среди ритмичного процесса пожаротушения выделялась фигура Ползунова. Он давал команды мастеровым и сам помогал оттаскивать тлеющие доски и брёвна.

— Мехи быстро несите, и трубы деревянные! — приказал Ползунов мастеровым.

Мастеровые с завода принесли кожаные мехи — огромные мешки, из которых под напором качали воду в длинные деревянные трубы. Струи били точно в очаг возгорания, шипя и превращаясь в клубы пара. Женщины, сбившись в артели, передавали вёдра по цепочке от речки, протекавшей в полуверсте от посёлка.

Один из стариков, бывший плотник, предложил радикальный шаг:

— Иван Иваныч, надо ломать! — он показал на здание школы и часть уже горевших строений.

— Мужики, ломаем! Если не остановим здесь — сгорит весь край! — Ползунов отдал необходимые чёткие приказы.

Мужики взялись за топоры. С треском падали брёвна, отделяя горящую школу от соседних строений. Огонь, лишённый пищи, начал сдавать позиции.

К полуночи пожар был побеждён. Улицы Барнаула утопали в пепле и дымящихся головешках. Школа превратилась в груду почерневших брёвен, а рядом стояли обгорелые остовы двух домов. Но остальное поселение уцелело.

Люди, измученные, в опалённых одеждах, сидели на земле, глядя на догорающие угли. Кто-то пил воду из ковша, кто-то молча вытирал слёзы — не от горя, а от усталости и облегчения.

Есаул Трофимов подошёл к Ползунову, всё ещё державшему в руках обугленный топор:

— Славно бились.

— Да уж, славно, — устало ответил Иван Иванович и кивнул в сторону сгоревших построек. — Завтра начнём отстраивать.

Стоящий рядом кузнец Игнат кивнул. В его глазах, отражавших последние отблески огня, читалась твёрдая решимость. Над посёлком вставала луна — холодная и спокойная, словно напоминая, что даже после самой яростной бури наступает тишина. А где-то вдали, у заводских печей, уже снова стучали молоты — жизнь продолжалась.

* * *

На следующий день уже к одиннадцати часам солнце, раскалённое добела, висело над Барнаульским посёлком и горным заводом, словно расплавленная монета, брошенная в бездонный небесный кошель. Воздух дрожал от жары, и даже могучие сосны на алтайских склонах казались притихшими, будто боялись шелестом хвои нарушить тяжёлую послепожарную тишину, нависшую над поселением.

Река Обь, обычно прохладная и широкая, сейчас текла между обнажившихся каменистых отмелей, намывая песчаные косы, которые блестели под солнцем, как чешуя дремлющего змея. Над водой висели стаи стрекоз — бирюзовые и янтарные, а в прибрежных зарослях ивы то и дело раздавался резкий крик кулика, будто кто-то дёргал за туго натянутую струну.

Но главным знаком беды были не жара и не обмелевшая река. На восточной окраине поселения, там, где ещё два дня назад стояла деревянная школа для учеников горных мастеров, теперь чернела огромная прогалина. Пепелище, остывшее лишь наполовину, всё ещё источало горький запах гари. Обугленные брёвна, похожие на обглоданные кости, торчали из золы, а местами ещё тлели угли, выпуская тонкие струйки сизого дыма, которые медленно поднимались в неподвижный воздух.

Именно сюда, к этому скорбному месту, и направился в полдень Иван Иванович Ползунов — начальник Колывано-Воскресенских горных производств, человек, чьё имя уже начинали произносить с почтением и лёгкой опаской. Его высокая фигура в форменном кафтане выделялась на фоне пепла, а твёрдая поступь не оставляла сомнений: он пришёл не скорбеть, а действовать.

Неподалёку собрались местные купцы. Они стояли на небольшой поляне, где ещё сохранилась тень от старых берёз. Их лица, обычно румяные и довольные, сейчас были хмурыми и озабоченными. Кто-то нервно теребил бороду, кто-то переминался с ноги на ногу, избегая смотреть друг другу в глаза. Они знали: Ползунов не станет ходить вокруг да около, ведь именно он приказал собрать их здесь в самый солнцепёк.

Иван Иванович остановился перед ними, выпрямившись во весь рост. Его взгляд, острый и проницательный, скользнул по лицам собравшихся.

— Господа купцы, — начал он, и голос его, негромкий, но твёрдый, разнёсся по поляне, заглушая стрекот кузнечиков. — Перед нами не просто пепел. Перед нами — урок. Огонь показал, сколь хрупко наше дело, когда оно держится на дереве. Школа и все рядом стоящие дома сгорели дотла. А вместе с ними — знания, которые мы собирались передать молодым мастеровым. Время разговоров закончилось. Нужно строить заново. Но на этот раз — из камня.


Слова Ползунова повисли в воздухе, словно сами они были из тяжёлых камней. Купцы переглянулись. Кто-то кашлянул, кто-то шумно вздохнул. Бывший владелец школьного здания Прокофий Ильич Пуртов стоял и внимательно смотрел на окружающих его купцов, но в разговор пока не вступал.

— Иван Иванович, — осторожно заговорил старший из всех, купец Третьяков, поглаживая седую бороду, — Камень — дело доброе, спору нет. Да только каменное строительство — оно ведь в разы дороже деревянного. А у нас и так расходы…

— Расходы, — перебил его Ползунов, и в его голосе зазвучала сталь. — А сколько стоит потерянное время? Сколько стоит то, что наши ученики останутся без крыши над головой? Вы говорите о деньгах, а я говорю о будущем. О будущем Алтая, о будущем горного дела. Камень стоит дороже сегодня, но служит веками. Дерево горит за часы. А люди, которых мы в этой школе обучим станут основателями большого города. Вашими, — Ползунов обвёл всех взглядом и повторил: — Вашими потомками! И торговля тоже. Вы с кем здесь торговать-то собрались, или всё только ездить перекупать будете? Рядом граница с Китаем, с монгольскими степями, а если сейчас начать отстраивать город, то именно вы, а не кто-то заезжий сможете развивать своё дело, здесь развивать. Пускай через вас товары из Китая идут, разве это ли не торговля толковая да года? Но без развития посёлка никакого дела у вас здесь не получится, — Иван Иванович посмотрел на пепелище, потом опять повернулся к купцам. — Короче говоря, слово моё к вам такое, если сейчас мы не договоримся о строительстве новой каменной школы и общежития для учеников, то значит я буду искать других поставщиков для горных производств. И это не угроза, — твёрдо добавил Ползунов. — Это производственная необходимость, ведь если вы не понимаете важности каменного строительства, то значит и планов больших не поймёте, а значит и дел иметь с такими купцами мне нет никакого смысла.

— Иван Иванович, да ты не горячись, мы же пока ничего даже и сказать толком не успели, а ты уже так вот лихо, — примирительно проговорил Пуртов.

— Да ведь каменоломни далеко, — вставил другой купец, один из братьев Кузнецовых, нервно теребя пуговицу на кафтане. — Доставка камня — это ж целая эпопея. Мы, конечно, знаем про твои, Иван Иванович, шлачные кирпичи, но ведь всё равно это только для складов годится, да для цехов, а дома-то строить надо приятные, из кирпича красного. А рабочие? Где их взять?

— Рабочие будут, — отрезал Ползунов. — Я уже переговорил с мастерами нашего завода. Они готовы взяться за дело. А каменоломни… Да, далеки. Но разве наши предки не возили камень для крепостей и храмов за сотни вёрст? Если бы было надо, то и возили бы. Только нам и нет нужды возить, кирпич у нас прямо под ногами, — Ползунов показал в сторону глинистого речного обрыва. — Потому для стройки будем обжигать кирпич из местной глины, а из шлачных кирпичей все складские и рабочие постройки возведём.

Купцы продолжали колебаться. Для них это было не просто вложение средств — это был риск. Каменные здания требовали не только денег, но и времени, а время в их деле тоже считалось деньгами.

— А вдруг опять пожар? — спросил кто-то из задних рядов. — Камень, конечно, не горит, но ведь и он может пострадать от огня. Крыши-то из дерева всё равно…

Ползунов усмехнулся, и в этой усмешке не было ни капли веселья.

— От огня пострадает всё, но камень выстоит, то есть, если понадобится, то это даст нам время спасти людей, спасти книги, спасти инструменты. А дерево… Дерево сгорает мгновенно. Вы сами видели. Да и не в этом ведь дело… Разве я непонятно вам сказал, что посёлок необходимо отстраивать в каменные здания, это необходимо для развития всего нашего горного региона. И школу строить надо всем вместе.

Он сделал шаг вперёд, и тень от его фигуры легла на лица купцов, словно подчёркивая весомость его слов:

— Я не говорю вам делать это из милости. Я говорю вам делать это ради дела. Ради того, чтобы наши дети не повторяли ошибок прошлого. Школа и общежитие — это не просто стены. Это — кузница кадров для наших заводов. Без неё мы останемся без мастеров. А без мастеров — без производства. Сейчас от вас зависят поставки продуктов и разных хозяйственных материалов, но если мы не придём к согласию, то мне понадобится разговаривать со старостами из деревень. Уж поверьте, старосты сразу поймут свой интерес и поставщиками для горных производств Алтая станут они. Ну? Какой ваш ответ?

Купцы молчали, угрюмо размышляя над словами Ползунова. Молчание затянулось. Ветер, наконец, нарушил неподвижность воздуха, шелестя листвой берёз и поднимая лёгкие клубы пепла с пожарища. Где-то вдали прокричала кедровка, и этот резкий звук будто разорвал напряжённую тишину.

— Хорошо, — наконец произнёс Пуртов, поднимая глаза на Ползунова. — Мы согласны. Но нужна чёткая смета. И сроки.

— Смета будет, — кивнул Иван Иванович. — Я сам прослежу за каждым рублём. А сроки… Чем быстрее начнём, тем быстрее закончим.

— Ты за всех-то зачем ответ даёшь… — недовольно пробормотал старший из братьев-купцов Кузнецовых.

— Так вроде понятно, что дело надо решать для нашего же общего блага, — посмотрел на него Пуртов. — Или я может чего не так понял, — он оглядел остальных купцов.

Другие купцы, видя, что Ползунов уже принял решение и от него не отступится, начали неохотно соглашаться. Кто-то всё ещё ворчал, но возражать уже не решался. Братья-купцы Кузнецовы согласились самыми последними, причём первым кивнул младший.

— И ещё, — добавил Ползунов, когда первые кивки согласия стали появляться среди купцов. — Я хочу, чтобы эти здания стали образцом. Пусть школа будет светлой, с большими окнами, чтобы дети могли учиться при дневном свете. А общежитие — тёплым и просторным, чтобы ученики чувствовали себя как дома. Это не прихоть. Это необходимость.

Глава 16

В новом лекарском кабинете, который расположился при открытой в мае богадельне Барнаульского заводского посёлка, сидели трое — сам хозяин кабинета горнозаводской штабс-лекарь Модест Петрович Рум, начальник Колывано-Воскресенских горных производств Иван Иванович Ползунов и племянница генерал-майора Бэра Агафья Михайловна Шаховская.

— А знаете, Модест Петрович, мне вот этот ваш кабинет кажется как-то более удобным для работы, — Иван Иванович провёл ладонью по крышке добротного лекарского стола и сел в кресло, что стояло ближе к окну.

— Пожалуй что так… возможно так и есть, — пожал плечами Рум.

— Уверен, что именно так и есть… — весело, но твёрдо сказал Ползунов

Агафья Михайловна всё это время сидела в плетёном креслице и рассматривала новый гербарий, который составил штабс-лекарь.

Послеобеденное солнце заливало янтарным светом рабочий кабинет лекаря через раскрытые шторы, и Модест Петрович задёрнул затеняющую свет занавеску. Потом отдёрнул и высунувшись из рамы прикрыл дубовые ставни. Теперь тяжёлые дубовые ставни были приоткрыты лишь на ладонь — чтобы не впускать раскалённый воздух, но и не оставлять помещение в полумраке. В углу тихо тикали напольные часы с латунным маятником, отсчитывая секунды размеренно и важно, словно подчёркивая значимость происходящего разговора.

Кабинет Рума являл собой причудливое смешение врачебного кабинета и лаборатории учёного. Вдоль стен тянулись массивные шкафы из тёмного дерева с резными филёнками, где за стеклянными дверцами поблёскивали реторты, колбы и банки с сушёными травами. На столе, покрытом зелёным сукном, лежали раскрытые фолианты в кожаных переплётах, рядом — аккуратно разложенные инструменты: ланцеты в серебряном футляре, весы для точного взвешивания порошков, лупа в бронзовой оправе. В воздухе витал терпкий аромат камфары, ладана и сушёного зверобоя, перемешанный с запахом свечного воска.

У окна, в глубоком кресле с высокой спинкой и резными львиными лапами, Иван Иванович Ползунов задумчиво рассматривал висящую на стене карту с расположением Колывано-Воскресенских горных предприятий. Его камзол из тёмно-зелёного сукна был слегка расстёгнут.

Напротив него, в кресле с обивкой из выцветшего голубого штофа, расположилась Агафья Михайловна. Её платье из лёгкого муслина с вышивкой по лифу было скромным, но изысканным: тонкие складки ткани подчёркивали стройность фигуры, а кружевные манжеты скрывали слегка дрожащие пальцы. Она старалась держать спину прямо, но время от времени взгляд её невольно скользил по чертам Ползунова — по чёткой линии скул, по тёмным бровям, по рукам с длинными, умелыми пальцами, привыкшими не только к перу, но и к инструментам.

Модест Петрович Рум отрастил себе острую бородку и смотрел теперь внимательными глазами через стёкла круглых очков. Он расхаживал по кабинету, время от времени останавливаясь у шкафа, чтобы достать какой-нибудь фолиант или склянку с настойкой. Его белый халат из тонкого полотна был аккуратно подпоясан, а на груди висел медный секундомер на цепочке.

— Итак, Иван Иванович, — произнёс Рум, останавливаясь у стола и складывая руки на груди. — Поведайте же, чем увенчалась ваша поездка в Санкт-Петербург? Я верно понял, что вам удалось склонить графа Орлова к нашему делу?

Ползунов слегка улыбнулся, провёл рукой по волосам, зачёсанным назад и перехваченным на затылке чёрной лентой.

— Удалось, Модест Петрович. Более чем. Граф Григорий Орлов, выслушав мои чертежи и расчёты, не только одобрил идею полной перестройки Барнаульского горного завода, но и пообещал выделить из казны сумму, достаточную для закупки всех необходимых материалов и найма мастеров. Более того, на нашей второй встрече присутствовали офицеры из морского ведомства…

Агафья Михайловна про себя вздрогнула, услышав о присутствии офицеров этого ведомства и внимательно посмотрела на Ползунова:

— Морского ведомства? — уточнила она.

— Совершенно верно, именно так, — подтвердил Иван Иванович.

— Так ведь супруг сестры моей, которой мы отправляли на патентирование бумаги, он ведь как раз в Морском ведомстве служит, в чине высоком капитана первого ранга! — воскликнула Агафья Михайловна.

— Совершенно верно, Агафья Михайловна, это очень нам поспособствовало. Хотя были и… — Иван Иванович подумал и продолжил: — В общем, были и довольно необычные моменты в моей поездке…

— Что вы хотите этим сказать? — Рум тоже сел в кресло.

— Расскажите, Иван Иванович, что это за необычные моменты? — Агафья Михайловна села прямо, приготовившись слушать.

— Да дело в общем в том, что на первых комиссиях, где присутствовали чиновники от Канцелярии, там словно уже заранее не желали мои проекты одобрить. После на выходе из здания Канцелярии мне встретились из столичного купеческого сословия два представителя. Будто поджидали уже меня. Подошли, поздоровались и попросили уделить им внимание, вроде как разговор ко мне имеется.

— И что же? — немного тревожно спросила Агафья Михайловна.

— Оказалось, что у них есть чертежи моей паровой машины, копии, конечно, но есть. Только они никак не смогли в этих чертежах разобраться и решили, что лучше со мной напрямую переговорить и сказать про свой интерес к этой машине. Когда я посмотрел эти чертежи, то очень, очень сильно удивился.

— Разумеется, как здесь не удивиться, если чертежи из ведомства у купцов в копии оказываются! — воскликнул без удивления штабс-лекарь. — Получается, что кто-то из ведомства сделал им копии государственных бумаг. Да ещё и казённого производства касаемых бумаг!

— Верно, но мы же с вами понимаем, что этот факт нас не очень может удивить, — остановил его Иван Иванович. — В тех чертежах меня удивило совсем другое.

Агафья Михайловна и Модест Петрович замолчали, ожидая продолжения.

— Так вот, — продолжил Ползунов. — Удивило меня то, что среди их копий были и совсем не копии, а вполне даже оригиналы!

Слушатели молча осмысляли услышанное и не понимали, что всё это может значить.

— Но интересно даже не это…

— Так что же ещё может там быть такое, чтобы уже и это могло перевесить⁈ — штабс-лекарь слегка хлопнул ладонью по подлокотнику кресла.

— А вот представьте себе, Модест Петрович, оказывается может! Дело в том, что эти оригиналы чертежей были листами, которые мы с Агафьей Михайловной чертили по десятичной системе, вот почему у купцов ничего не получилось понять!

— Ох… — только и смогла произнести Агафья Михайловна, — Ох…

— Что с вами, Агафья Михайловна? — Ползунов посмотрел с беспокойством.

— Иван Иванович, а ведь я знаю, откуда у них эти чертежи…

— Агафья Михайловна! — Модест Петрович с изумлением посмотрел со своего места. — Вот это неожиданная новость!

— Правда, Агафья Михайловна, что вы знаете об этом? — внимательно посмотрел Ползунов.

— Иван Иванович, так ведь это же те чертежи, которые я вам чертила.

— Так разве не у меня они сейчас? — не понял Ползунов.

— У вас, но это мне пришлось второй раз всё вновь делать, потому как первый комплект утерялся. В тот день, когда мы с вами разговаривали… — она немного запнулась. — Когда от Пимена вы пришли… Ведь я тогда несла чертежи в трубке картонной, а они и пропали. Я думаю, что они выпали по дороге, но только потом я обратно шла и не нашла их… — щёки Агафьи Михайловны порозовели.

— Что ж, теперь мы знаем, где эти чертежи оказались, — спокойно ответил Ползунов. — А это значит, что кто-то нашёл первую копию и отправил в столицу.

— А если чертежи оказались у купцов, значит это кто-то из купеческого сословия местного нашёл и отправил, — уверенно проговорил Рум.

— Возможно, возможно… — задумчиво ответил Ползунов. — Можно подумать, что это братья-купцы Кузнецовы, они Пуртова не очень любят, да и на строительство школы и общежития самые последние согласились денег выделять… Возможно…

— А что если это не купцы? — предположила Агафья Михайловна.

— Да, и это возможно, тем более, что отправить какое-нибудь… затейное письмо здесь тоже могут…

— Да точно из местного купечества кто-то отправил! — уверенно и твёрдо произнёс Рум. — Да и почтовая карета от Канцелярии ходит и там вся корреспонденция известна, для того ведь полицмейстер поставлен наблюдать за каретой. А здесь наверняка купеческой почтой отправлено. Да и купцы, которые столичные получатели-то и были…

— А что здесь, может просто совпало так… — Агафья Михайловна покачала головой.

— Ну что же вы думаете, чтобы кто-то из офицеров с купцами дела такие имел, да это же прямая государственная измена, на это даже полковник Жаботинский не способен!

Агафья невольно подалась вперёд, но тут же сдержала себя, опустив взгляд на сложенные на коленях руки:

— Давайте всё же не спешить…

— Знаете, нам сейчас нет крайней необходимости понять, кто отправил чертежи и какими путями. Если это кто-то из горных офицеров, то он сам будет скрывать своё участие. Если кто-то из купцов, то сейчас это совершенно не имеет значения. Теперь ситуация очень сильно изменилась. Для развития горного дела из казны выделены деньги, граф Орлов поддержал наши проекты полностью, а из морского ведомства, — Ползунов улыбнулся, — там действительно поспособствовало то, что вы, Агафья Михайловна, заранее отправили чертежи вашей сестре. Её супруг был на нашей второй с графом Орловым встрече, сопровождая человека с адмиральским чином. Для морского ведомства у нас будет отдельная статья работы, но они вначале хотят посмотреть на результаты этого года, как покажет себя новая модель паровой машины в том… варианте, который я хочу создать.

— Паровые машины? — спросил Рум, приподняв очки на лоб. — Вы убедили графа Григория Орлова в их необходимости?

— Убедил, — кивнул Ползунов. — Я показал ему расчёты: одна паровая машина способна заменить труд полусотни рабочих. Представьте, какие объёмы руды мы сможем перерабатывать! Мы построим новые плавильные печи, установим насосы для откачки воды из шахт, механизируем подъём руды. Это будет не просто завод — это будет чудо техники.

— Чудо, которое потребует немалых вложений, — заметил Рум, доставая из шкафа толстую тетрадь в кожаном переплёте. — А как насчёт европейского патента? Вы ведь собирались получить патент по европейскому образцу на вашу паровую машину. Получили ли вы признание ваших изобретений в виде патента?

Ползунов усмехнулся, откинувшись на спинку кресла.

— Признание, Модест Петрович, я получил. Но пользы от него — никакой. На комиссиях были и европейские инженеры. Они кивают, восхищаются, даже предлагают сотрудничество. Но стоит заговорить о патенте, как начинаются условия, оговорки, требования поделиться секретами. Нет, я решил: моё изобретение останется здесь, на русской земле. Мы будем развивать горное производство по своей методике, без оглядки на заграничные образцы.

Агафья подняла глаза, и в её взгляде мелькнуло восхищение.

— Вы смелый человек, Иван Иванович, — тихо произнесла она. — Не каждый решится пойти против устоявшихся правил.

Ползунов посмотрел на неё, и на мгновение их взгляды встретились. Он хотел что-то сказать, но Рум, кашлянув, вновь привлёк внимание к себе.

— Смелость — хорошее качество, но не стоит забывать и о предусмотрительности, — заметил лекарь, открывая тетрадь. — Вот, взгляните: я собрал данные о заболеваемости среди рабочих на заводе. Если мы так быстро механизируем производство, сможем ли мы гарантировать безопасность всех этих людей? Паровые машины — это, конечно, прогресс, но и риск велик. Сейчас в школе обучаются дети, их навыки смогут пригодиться в практическом смысле только через пять лет, не ранее. Да и то, им необходимы наставники на производстве, опытные мастера, а у нас таких по пальцам пересчитать.

— Понимаю ваши опасения, — серьёзно ответил Ползунов. — Потому и планирую создать специальную службу надзора за оборудованием. Каждый механизм будет проверяться ежедневно, каждый рабочий пройдёт обучение. Мы не будем торопиться — сначала малые испытания, затем постепенное внедрение.

Агафья слушала, затаив дыхание. В её воображении уже рисовались картины будущего завода: высокие трубы, из которых валит белый пар, огромные колёса, вращающиеся с мерным стуком, рабочие в чистых рубахах, спокойно управляющие машинами. И рядом — он, Ползунов, в окружении инженеров, указывающий на чертежи, объясняющий, вдохновляющий.

— А что насчёт кадров? — продолжал расспрашивать Рум. — Где вы намерены найти стольких мастеров, способных работать с такими механизмами?

— Будем обучать своих, — уверенно ответил Ползунов. — К концу следующего года отберём самых смышлёных ребят из тех, что сейчас обучаются в общественной школе, отправим на стажировку к лучшим механикам к нам на завод, пускай посмотрят наши самые первые механизмы и те, которые установят в новых цехах. А тех, кто проявит особый талант, возможно даже отправим посмотреть заводы на Урале, пусть посмотрят, как там устроено, но вернутся уже с пониманием, что можно и нужно делать лучше.

— Школа… — на лице Рума промелькнула печаль. — Теперь вот и со школой дело-то вон как обстоит…

— Ничего, Модест Петрович, мне кажется, что занятия в вашей бывшей лазаретной вполне хорошая идея. Может кого из мальчишек с талантом к лекарскому искусству подметите, — Иван Иванович ободряюще рассмеялся.

Солнце медленно сдвигалось к закату, и длинные тени от мебели ложились на пол, образуя причудливые геометрические узоры. В открытое окно влетал лёгкий ветерок, принося с собой запах сосновой смолы и свежей травы. Где-то вдали, у заводских цехов, слышался мерный стук молотов — привычный ритм жизни Барнаула.

— Вы говорите с такой уверенностью, — задумчиво произнесла Агафья, — словно уже видите всё это наяву.

— Вижу, — просто ответил Ползунов, глядя ей в глаза. — И знаю: это возможно. Нужно лишь верить и работать.

Рум, наблюдавший за ними, едва заметно улыбнулся. Он понимал, что в этом кабинете сейчас решается не только судьба завода, но и судьбы людей. И, возможно, именно эта встреча — между Ползуновым и Агафьей Михайловной станет тем зерном, из которого вырастет новое время.

— Что ж, — сказал он, закрывая тетрадь. — Если вы так уверены в своём замысле, то всегда знаете, что я готов оказать любую помощь. Мои знания в области гигиены и безопасности труда могут пригодиться при организации новых цехов. Да и на шахте, я смею думать, требуется новая система работы, а значит и новая система жизни. Может и на Змеевском руднике лекарскую службу получится открыть…

— Благодарю, Модест Петрович, — искренне сказал Ползунов. — Ваше участие для меня бесценно.

Агафья встала, слегка поправив складки платья.

— Мне пора, — произнесла она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Перкея Федотовна ожидает меня к ужину. Итак, Иван Иванович, мои занятия значит тоже могут быть продолжены? — она вопросительно посмотрела на Ползунова, потом — на штабс-лекаря.

— Полагаю, что это будет возможно… — раздумчиво прокомментировал Рум.

— Что ж, значит ваши занятия могут быть продолжены, как и шли раньше, — Иван Иванович подошёл к Агафье Михайловне. — Без вашего участия было бы очень трудно представить хорошее будущее.

Агафья опустила глаза и улыбнулась:

— Спасибо… Вы мне сообщите, когда я смогу провести ближайшее занятие?

— Завтра, лучше ближе к утру, пока жары не будет большой.

— Благодарю, — Агафья Михайловна наклонила слегка голову, — Прощайте…

Ползунов проводил её взглядом.

Когда дверь за Агафьей закрылась, Рум подошёл к окну и посмотрел вслед удаляющейся фигуре в светлом платье.

— Она влюблена в вас, Иван Иванович, — не оборачиваясь, сказал он.

Ползунов вздохнул, опустившись в кресло:

— Знаю. И это… это осложняет дело…

— Любовь редко бывает простой, — усмехнулся Рум. — Но, быть может, именно она даст вам силы для свершений.

— Вы считаете, что я должен сделать Агафье Михайловне предложение?

— Да, именно так я и считаю. Более того, советую вам это как высокопрофессиональный лекарь…

За окном, на фоне закатного неба, вырисовывались силуэты заводских труб. Где-то там, в будущем, уже ждали своего часа паровые машины, новые цеха, новые люди. И, возможно, новая жизнь…

Глава 17

Середина лета. Барнаульский заводской посёлок, утопающий в знойном мареве, дышал тяжёлым запахом сосновой смолы и раскалённого железа. Над плотиной Барнаульского завода, где неустанно грохотали молоты и шипел пар, висел густой туман — смесь речной влаги и заводских испарений. В кабинете начальника Колывано-Воскресенских казённых горных заводов Ивана Ивановича Ползунова царила редкая для этого места тишина.

Комната была обставлена просто, но со вкусом, присущим человеку дела. Исчезли пышные портьеры и на их месте теперь висели плотные шторы с серебристым, шитым по краю, орнаментом в форме замысловато переплетённых линий. Массивный дубовый стол, покрытый зеленоватым сукном, хранил следы чернильных пятен и карандашных пометок. На стенах так и остались карты рудников, но к ним добавились чертежи машин, приколотые медными гвоздиками. В углу, на резной подставке, мерцал латунный астрономический инструмент, подарок от одного из петербургских академиков, который участвовал в комиссии Берг-коллегии по оценке проекта Ползунова. За окном, за ажурной решёткой, виднелись крыши заводских корпусов, а дальше, за рекой — бескрайняя сибирская даль, где синева тайги сливалась с белёсым небом.

Сам Иван Иванович Ползунов сидел за столом и изучал чертежи, делая поправки и постоянно сверяясь с таблицами.

В полдень, когда солнце стояло в зените, посыльный вручил Ползунову пакет с томской печатью. Распечатав его, Иван Иванович развернул лист гербовой бумаги, исписанный аккуратным почерком Томского генерал-губернатора Фёдора Ларионовича Бэра.

'Милостивый государь Иван Иванович!

Сообщаю Вам, что по Вашему ходатайству книги для школы при Барнаульском горном заводе собраны и ожидают отправки. Среди них — учебники по арифметике, геометрии, а также сочинения по естественной истории, кои, надеюсь, послужат просвещению юных умов.

До меня дошли известия о пожаре в Барнаульском посёлке. Прошу Вас уведомить, каковы последствия сего бедствия и не пострадала ли школа, для коей предназначаются книги.

С почтением, Томский генерал-губернатор Фёдор Ларионович Бэр'.

Ползунов отложил письмо, задумчиво провёл рукой по свободной от бумаг части столешницы. Пожар… Да, это было две недели назад. В ночь на 12 июля вспыхнула школа, и ветер, словно злой шутник, разнёс пламя по сухим бревенчатым избам. Сгорела и вся школа — скромное бревенчатое строение с узкими окнами, где он сам не раз бывал и где штабс-лекарь Рум проводил с учениками свой урок по арифметике, а после планировал проводить занятия и рассказывать о свойствах металлов и законах механики.

Но унывать было некогда. Уже на следующий день после пожара Ползунов распорядился начать строительство нового здания. Теперь на месте пепелища поднимались стены из красного кирпича — крепкие, основательные, способные пережить и пожар, и время.

И купцы, и простые жители, чьи дети успели поучиться в школе, да и другие жители прониклись речью Ползунова и теперь не за страх, а за совесть трудились на строительстве. Каждый вносил посильный вклад. Получилась по-настоящему народная стройка.

Взяв перо, Иван Иванович окунул его в чернильницу и начал писать ответ:

'Ваше превосходительство, Фёдор Ларионович!

Сердечно благодарю Вас за скорое исполнение просьбы о книгах. Сие деяние — великий вклад в просвещение сибирского края. Уверен, что юные умы, которым суждено трудиться на благо Отечества, обретут в этих сочинениях верные ориентиры.

Относительно пожара — увы, он не обошёл стороной нашу школу, а если быть совсем точным, то именно со школьного здания он и начался. Старое бревенчатое здание, к сожалению, уничтожено огнём. Однако уже ведётся строительство нового, из красного кирпича, по моему проекту. Оно будет просторнее и безопаснее: высокие окна для лучшего освещения, толстые стены, кои укроют от любой непогоды. Надеюсь, к зиме ученики смогут приступить к занятиям в новой школе. А пока Модест Петрович с Агафьей Михайловной проводят уроки в бывшей лазаретной.

Прилагаю смету и чертежи, дабы Вы могли удостовериться в разумности расходов, среди которых есть и выделенные от вашего указа средства от Томской губернии…'

Иван Иванович отложил перо и задумался. Он перечитал написанное, а после взял перо и продолжил:

'…Кроме этого, имеется необходимость мне с вами встретиться, так как требуется сообщить вам некоторые новости лично. На этой неделе я уезжаю на Змеевский рудник для организации работ по возведению новой дороги для доставки руды от шахт, после — возвращаюсь в Канцелярию и думаю поехать в Томск. От сего дня таким образом выезжаю к вам через две недели.

С глубочайшим уважением к вам, начальник Колывано-Воскресенских казённых горных предприятий Иван Иванович Ползунов'.

Закончив письмо, он перечитал его, удовлетворённо кивнул и посыпал лист песком, чтобы просохли чернила. Затем аккуратно сложил бумагу, запечатал сургучом и вызвал посыльного.

За окном солнце клонилось к закату, окрашивая возрастающие с каждым днём штабеля свежеобожжённого красного кирпича для новой школы в золотисто-алые тона. Где-то вдали, за ленточным сосновым бором, громыхнул первый вечерний гром — предвестник грозы, которая, возможно, смоет последние следы пожара и подарит земле долгожданную свежесть.

Ползунов подошёл к окну, вдохнул аромат нагретой хвои и улыбнулся. Школа будет. Значит будут и новые мастера, но эти мастера будут уже совсем другого уровня. А значит, и будущее всей Сибири — в надёжных руках.

* * *

На территории Змеевского рудника шла работа. Солнце, раскалённый медный щит, висело в белёсом небе, выжигая траву на склонах, заставляя трещать от жары вековые сосны, а в лощине, где змеился Змеевский рудник, воздух стоял тяжёлый, пропитанный запахом железной руды и древесного угля. Здесь, среди каменных осыпей и деревянных строений, кипела работа, которой руководил один человек — Иван Иванович Ползунов.

Иван Иванович стоял на возвышенности, прикрывая глаза ладонью от слепящего света. Перед ним разворачивалась картина, достойная эпической поэмы: десятки рабочих в холщовых рубахах, обливаясь потом, вырубали в скале ложе для будущих рельсов. Лязгали кирки, стучали молоты, раздавались отрывистые команды.

— Не так, не так! — Ползунов стремительно спустился вниз, расталкивая толпу. — Рельсы должны идти строго по уровню! Если будет перекос, вагонетки пойдут юзом, руда рассыплется, а то и вовсе опрокинется всё!

Он взял в руки ватерпас — нехитрое приспособление с пузырьком воздуха в стеклянной трубке, которое он сделал сам. Его пальцы, привыкшие к чертежам и расчётам, уверенно поправили положение деревянного бруса, уже уложенного на каменные опоры.

— Вот так, — произнёс он, выпрямляясь. — Каждый стык — как сердце машины. Ошибёшься на палец — сломается вся система.

Рабочие смотрели на него с почтением и лёгкой опаской. Ползунов не был барином, раздающим приказы из высокого кабинета. Он работал наравне с ними — то с чертежами в руках, то с молотом, то с лопатой. Его глаза, пронзительные и внимательные, замечали каждую мелочь: неровно сколоченный брус, трещинку в камне, усталость в движениях рабочего.

— Иван Иванович, — подошёл к нему старший мастер, бородатый мужик с руками, чёрными от руды. — А не слишком ли хитро придумали? Железные полосы, вагонетки на колёсах… Ведь веками на лошадях возили, и ничего.

Ползунов улыбнулся, но в улыбке не было снисхождения.

— Веками и в лаптях ходили, а теперь и лапти, и сапоги носят. Время меняется, друг мой. Мы должны идти в ногу с ним, а то и впереди бежать. Хотя, — Иван Иванович посмотрел на лапти некоторых проходящих мимо рабочих. — Хотя и про лапти забывать не следует, где-то и в них оказывается удобнее, — он рассмеялся. — Но руду будем возить в вагонетках, чтобы все в сапогах ходить смогли.

В мастерской, где пахло смолой и горячим металлом, шла другая битва — с деревом и железом. Ползунов лично контролировал изготовление первых вагонеток.

— Колёса должны быть чугунными, — наставлял он кузнеца. — И обод сделать потолще, чтобы не стирались быстро. А ось — из лучшей стали, которую из столицы прислали и закалили там её по моему рецепту.

Он склонился над чертежом, где были выведены размеры с точностью до линии. Каждый элемент вагонетки — от рамы до креплений — был продуман до мелочей.

— Смотрите, — он взял в руки модель, вырезанную из дерева. — Вот здесь мы сделаем откидной борт. Когда подъедем к складу, достаточно нажать рычаг — и руда сама ссыплется в кучу. Не надо ни лопат, ни лишних рук.

Мастера кивали, но в глазах читалось сомнение. Слишком уж непривычно всё это было: механизмы, рычаги, колёса, которые должны катиться по железным полосам, а не по земле.

— А если сломается? — спросил один из них, — Кто чинить будет?

— Чинить будем все, — твёрдо ответил Ползунов. — И я первым если понадобиться, помогу разобраться вам во всём. Но вагонетка так легко не сломается. Я рассчитал всё до последнего болта, потому есть обоснованное представление о её надёжности.

И он действительно рассчитал. В его кабинете, в скромной комнате при руднике, лежали стопки бумаг, испещрённых формулами и чертежами. F=ma, S=vt — эти знаки, непонятные большинству, были для него языком, на котором разговаривала сама природа. Он знал, какое усилие потребуется, чтобы вагонетка тронулась с места, как распределить нагрузку, чтобы рельсы не прогнулись под тяжестью руды.

Но главным чудом, над которым трудился Ползунов, был паровой двигатель. В отдельном цехе, огороженном высоким забором, кипела работа.

— Котёл должен выдержать давление, — повторял Иван Иванович, проверяя сварные швы. — Если рванёт, то мало никому не покажется.

Он сам разработал конструкцию, опираясь на труды лучших механиков этого времени, но внося усовершенствования, исходя из своих инженерных знаний. Его двигатель не просто качал воду, как машины Ньюкомена. Он должен был приводить в движение вагонетки, превращая тепло в работу.

— Вот здесь, — он указывал на чертёж, где были изображены цилиндры и поршни, — пар будет толкать поршень, а он через систему рычагов передаст усилие на колёса. И вагонетки поедут сами, без лошадей.

Вокруг него собрались местные горные офицеры-инженеры и мастера кузницы из плавильного цеха, многие из которых видели паровые машины впервые. Они слушали, задавали вопросы, иногда возражали, но Ползунов отвечал на всё с терпением учителя и страстью изобретателя.

— Вы говорите, что это невозможно, — сказал он однажды, глядя на скептиков. — Но разве не невозможно было и первое колесо? А первый корабль? Мы творим новое, друзья! И если не мы, то кто?

Через неделю первая секция железной дороги была готова. Рельсы, выложенные ровными линиями, уходили вдаль, к месту добычи руды. Вагонетки, блестящие от свежей краски, стояли на старте. А в конце пути, в специально построенном здании, дышал паром двигатель — огромное, грозное создание из чугуна и стали.

— Все на места! — скомандовал Ползунов.

Он стоял у рычагов управления, его пальцы сжимали холодные металлические ручки. Вокруг — десятки глаз, устремлённых на него. Тишина, нарушаемая лишь шипением пара.

— Пускаю пар!

С шипением и грохотом машина ожила. Поршни пришли в движение, колёса заскрипели, и первая вагонетка медленно, словно не веря в свою силу, тронулась с места.

— Едет! — закричал кто-то.

— Едет! — подхватили другие.

Вагонетка катилась по рельсам, плавно, уверенно везя свою первую партию медной руды. Ползунов смотрел на неё, и в его глазах светилась гордость. Это было не просто изобретение — это было будущее.

Но радость была недолгой. Работа истощала. Ползунов проводил эти дни и ночи на руднике, забывая о еде и сне. Кухарка, тревожно глядя на него, приносила еду, но он едва прикасался к ней.

— Иван Иванович, вы же себя сгубите так, — говорила она.

— Нельзя останавливаться, — отвечал он. — Если не сейчас, то когда? — но принесённый обед съедал полностью.

Иван Иванович не знал, что эта кухарка была двоюродной сестрой Акулины Филимоновой. Когда он поехал на рудник, то Агафья Михайловна уже заранее передала через Акулину сообщение её сестре-кухарке, чтобы настоятельно просила Ползунова обедать как необходимо. Поэтому обед всегда ждал сытный и с расчётом, что всю оставшуюся часть дня Иван Иванович может не притронуться к другой еде.

Ползунов перед отъездом продолжал диктовать указания, чертил схемы, требовал отчётов.

— Всё должно быть идеально, — повторял он местным мастерам. — Это только начало.

А по территории Змеевского рудника уже катились первые вагонетки с рудой. Ползунов вечером накануне отъезда пришёл ещё раз посмотреть, как его паровой двигатель тянет вагонетки. Он смотрел и уже представлял почти зримо свою главную идею, которую он намеревался воплотить в жизнь — первый в мире паровоз.

* * *

Вернувшись в посёлок Барнаульского завода, Иван Иванович начал готовиться к поездке в Томск. Ему предстоял разговор с Агафьей Михайловной, где он твёрдо намерен сообщить о желании взять её в жёны. Написав заранее генерал-майору Бэру о том, что собирается приехать, Ползунов специально указал дату своей поездки так точно, чтобы Фёдор Ларионович знал день приезда.

Идя по улице, Иван Иванович смотрел вокруг и видел те хорошие изменения, которые удалось здесь произвести. На фоне сгоревшей части соседних бревенчатых изб уже начинало подниматься кирпичное здание новой школы. Рядом готовили котлован под здание общежития для учеников.

Ползунов остановился и внимательно посмотрел на обгоревшие брёвна от изб: «Надо узнать чьи это были дома…» — отметил он про себя, — «Если это дома купеческие, то надо будет им землю выделить в другом месте, чтобы торговые лавки не торчали рядом со школой…»

Пройдя мимо стройки и уже повернув к зданию горной аптеки, Иван Иванович увидел, как в аптечном саду двигается человеческая фигура. Это была Агафья Михайловна.

Ползунов остановился, поправил лёгкий кафтан и решительно направился в ворота аптечного сада. Агафья Михайловна увидела его издалека и теперь стояла, ожидая, когда он подойдёт к ней.

— Здравствуйте, Агафья Михайловна, — Иван Иванович остановился.

— Иван Иванович, добрый день, — Агафья Михайловна слегка наклонила голову в знак приветствия. — Вы вчера уже поздно вечером приехали со Змеевского рудника, верно?

— Верно, — согласился Ползунов.

— Как прошла ваша поездка?

— Поездка прошла вполне хорошо. Пришлось потрудиться, но зато и результаты вполне удовлетворительные, — сдержанно ответил Иван Иванович.

— Что же вы думаете теперь делать?

— Завтра намереваюсь поехать с визитом к Томскому генерал-губернатору…

— К Фёдору Ларионовичу? Что ж, у вас наверняка много дел требуется с ним обсудить…

— И это верно, но мне необходимо поговорить с вами, — Иван Иванович внимательно посмотрел на Агафью Михайловну, и та прямо посмотрела на него в ответ.

— Что ж, говорите.

— Дело в том, что мне показалось, что я могу об этом у вас спросить… — начал Иван Иванович, — Если это окажется иначе, то мне всё равно необходимо вам сообщить о своих мыслях…

— Что ж… — Агафья Михайловна немного помолчала, скрывая резко сбившееся дыхание, — Что ж… вы можете сообщить мне любые ваши мысли, так как мне они всегда кажутся важными… и я рада об этом услышать… обо всём…

— Агафья Михайловна, я… я хочу просить у Фёдора Ларионовича вашей руки… Но только после того, как буду знать ваш ответ. Вы бы согласились стать моей супругой?

Глава 18

В августовский полдень, когда в ясном небе солнце висело над Томском, в кабинете генерал-губернатора Фёдора Ларионовича Бэра царила сдержанная торжественность. Тяжёлые портьеры из тёмно-зелёного бархата приглушали яркий полуденный свет, а в воздухе витал едва уловимый аромат воска и старинной бумаги.

Кабинет был обставлен со степенной роскошью, подобающей высокому чину: массивный письменный стол из морёного дуба, инкрустированный перламутром; резные шкафы с фолиантами и деловыми бумагами; на стенах — карты Сибири в золочёных рамах и парадный портрет государыни в полный рост. В углу, на постаменте, поблёскивал бронзовый бюст императора Петра Великого, словно молчаливый свидетель и наблюдатель бескрайних сибирских просторов, вверенных попечению Бэра.

У окна, скрестив руки за спиной, стоял Иван Иванович Ползунов. Его сюртук из плотного сукна слегка поистёрся на локтях, а в волосах, ещё густых, но уже слегка тронутых на висках ранней сединой, запутались блики солнечного света. Он молчал, собираясь с мыслями, пока Бэр, сидя в высоком кресле с резными львиными лапами, внимательно изучал его взглядом.

— Ну, Иван Иванович, — голос Бэра звучал ровно, но в нём угадывалась напряжённая внимательность. — Поведайте, что стряслось в Барнауле. Слышал, пожар был нешуточный.

Ползунов вздохнул, провёл ладонью по лицу, словно стирая усталость.

— Истинно так, Фёдор Ларионович. В ночь на двенадцатое июля пламя вспыхнуло в старой деревянной постройке, которую мы использовали под общественную школу. Поднявшийся ветер погнал огонь, да так, что за десять минут полыхали уже несколько соседних жилых домов. Сгорели крыши складов с древесным углём, две избы мастеровых, задело амбар с инструментами… — он замолчал, подбирая слова. — Потери в зданиях есть, но главное, что все люди целы. Никто не погиб, а главное, что занятия уже закончились и никого из учеников в школе не было.

Бэр кивнул, постукивая перстнем по подлокотнику.

— Это и впрямь милость небесная. Но ведь заводы не могут простаивать. Что намерены предпринять?

— Уже предпринимаем, — в голосе Ползунова прозвучала твёрдость. — Продолжаем строительство новых цехов, переводим часть работ на резервные площадки. Но главное — ускоряем то, что вы, Фёдор Ларионович, затеяли: перестройку деревянных зданий в кирпичные. Пожар лишь подтвердил: дерево — наш враг в таком деле. Я усовершенствовал ваш проект по перестройке всего Барнаульского посёлка, теперь в нём участвуют и местные купцы.

Генерал-губернатор приподнял бровь.

— Значит, местное купеческое сословие согласилось выделить свои личные средства на это дело? Как же вам удалось их на это уговорить?

— Я сделал им предложение, от которого они не смогли отказаться, — без колебаний ответил Ползунов. — Более того, вижу в этом единственную надёжную перспективу. Уже распределил рабочих, заготовили глину, продолжили обжиг кирпича. К середине осени поднимем стены и начнём перекрывать крыши.

Бэр удовлетворённо откинулся в кресле.

— Добро. А ведь когда-то я думал оставить на моём месте полковника Жаботинского… — Фёдор Ларионович слегка нахмурился, но сбросил с себя эту хмурость и продолжил: — Я распоряжусь выделить вам дополнительную сотню рекрутов и подводу с железом для кровельных работ. Но прошу взамен: держите меня в курсе.

Ползунов склонил голову.

— Хорошо. А пока позвольте рассказать, что, несмотря на беду, есть и добрые вести. На Барнаульском горном заводе запустили лесопилку на водяном колесе. Теперь брёвна режем вчетверо быстрее, да и чище выходит. Механизм работает плавно, без срывов. Мастера довольны.

— Водяное колесо, — задумчиво повторил Бэр. — Что ж, мне приходилось уже слышать об этом изобретении, оно хоть и не ново, но в ваших руках, Иван Иванович, и старое становится полезным. Что ещё у вас из новостей имеется?

— На Змеевском руднике, — глаза Ползунова загорелись, — я начал строить железную дорогу на паровой тяге. Первые вагонетки уже пошли. Грузим руду, запускаем паровик — и вот она, бежит по рельсам, как по маслу. Это лишь начало, но уже видно: будущее за такими машинами.

Бэр молча встал, подошёл к окну. За стеклом раскинулся Томск — деревянные дома, купола церквей, пыль на дорогах. Он словно взвешивал в уме услышанное: пожар, перестройка, паровые машины. Наконец обернулся.

— Вы человек дела, Иван Иванович. И я рад, что Сибирь имеет таких людей. Но скажите… — он сделал паузу, — есть ли у вас ещё что-то, о чём хотели бы поведать? Вижу, что вы прибыли не для одних только разговоров о горных делах… Сердце моё подсказывает мне, что есть у вас ещё что-то ко мне. Это так?

Ползунов глубоко вдохнул. В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем старинных часов.

— Есть, Фёдор Ларионович. И это правда… не о заводах. — Он выпрямился, глядя прямо в глаза генерал-губернатору. — Я прошу у вас руки вашей племянницы, Агафьи Михайловны Шаховской.

Бэр не дрогнул, но в его взгляде мелькнуло удивление.

— Агафьи Михайловны? — он медленно вернулся к креслу, сел, сложил руки на груди. — Она… она знает о вашем намерении?

— Да, я разговаривал с ней перед самой поездкой в Томск.

— И что же сказала… Агафья Михайловна?

— Она дала своё согласие, — коротко ответил Иван Иванович.

Генерал-губернатор помолчал, словно взвешивая каждое слово.

— Агафья — девушка образованная, тонкая. Она привыкла к иному быту, нежели тот, что ждёт её с мужем-инженером. Вы уверены, что сможете дать ей то, чего она достойна?

— Уверен, — твёрдо ответил Ползунов. — И мне кажется, что Агафья Михайловна будет со мной счастлива, потому что… — Ползунов задумчиво посмотрел на карты Сибири в золочёных рамах. — Потому что у меня нет дворцов, но есть дело, которое люблю. Есть планы, которые осуществлю. И есть сердце, готовое любить её. Да и кроме прочего, средства для жизни у меня тоже имеются… Не хотел об этом говорить, но моя идея с щёткой для чистки зубов оказалась довольно успешной, и при помощи Модеста Петровича Рума принесла вполне заметную выручку. Самому мне заниматься торговыми делами ни к чему, но вот купцы за идею ухватились, да ещё и с водопроводной системой сейчас весь Барнаул понадобиться устраивать. Думаю, что достойную жизнь для своей жены я точно могу организовать. Так что у меня есть ум и сердце, которое полюбило Агафью Михайловну…

— Сердце… — Бэр постучал пальцами по подлокотнику кресла. — Сердце — это хорошо, но ведь теперь у вас имеется определённое положение, вы согласны с этим фактом?

— Что вы хотите этим сказать?

— Я хочу сказать и говорю, что при вашем нынешнем положении необходимо понимать определённые последствия таких вот решений… — Фёдор Ларионович неопределённо пошевелил ладонью как бы смахивая невидимую пыль с подлокотника кресла.

— Последствия я понимаю и поверьте, что перед этим разговором я довольно серьёзно всё обдумал, — Иван Иванович сел в кресло и про себя в очередной раз вспомнил, что надо как-то сообщить Бэру, что никаких пышных свадеб он не намерен устраивать.

Бэр словно услышал его мысли и спросил:

— Каким образом вы намерены организовать торжества, если получите моё благословение на брак с Агафьей Михайловной?

— Об этом мне хотелось сказать отдельно, — Ползунов помолчал и продолжил: — Дело в том, что мне не кажется, что слово «торжество» здесь очень подходит…

— Что вы имеете в виду?

— На мой взгляд, нам не следует устраивать торжеств, достаточно скромной процедуры только для того, чтобы брак зарегистрировать законным образом.

Фёдор Ларионович кивнул и неожиданно продолжил:

— Иван Иванович, я не буду скрывать, что вы мне кажетесь человеком вполне достойным всяческого уважения. В то же время, моя прямая обязанность напомнить вам о том, что женитьба начальника Колывано-Воскресенских казённых горных производств и племянницы Томского генерал-губернатора — это событие, скажем так, совсем не рядового порядка. Опять же, какой эффект это вызовет в обществе? Вы же понимаете, что ваши чувства к Агафье Михайловне, впрочем, как и её чувства к вам, совершенно не имеют отношения к нашему разговору сейчас.

— Да, я прекрасно понимаю о чём вы говорите и именно по этой причине не желаю делать пышных торжеств по случаю нашей свадьбы. Уверен… — Ползунов внимательно посмотрел в глаза Фёдору Ларионовичу и повторил: — Уверен, что и Агафья Михайловна разделяет эту мою точку зрения.

Бэр встал из кресла и прошёлся по кабинету. Оба молчали и думали о своём. Наконец Фёдор Ларионович повернулся к Ползунову:

— Мне, признаться, несколько неожиданно слышать вашу просьбу руки моей племянницы, но… — он опять сел в кресло и задумчиво побарабанил пальцами по подлокотнику. — Но… как я вижу, Агафья сама приняла такое решение… Положение довольно непростое…

— Вы знаете о каких-то препятствиях для нашего брака? — прямо спросил Ползунов.

— Да разве в препятствиях дело… Вы знаете что, давая своё согласие на ваш брак, я выполняю волю покойного батюшки Агафья Михайловны?

— Объяснитесь, мне не очень ясно что вы сейчас имеете в виду?

— Дело в том, что Агафья имеет довольно… Вы разве не знаете фамилии моей племянницы? — неожиданно спросил Бэр.

— Конечно знаю, — Ползунов, несколько удивлённый таким вопросом, посмотрел на Бэра. — Агафья Михайловна Шаховская.

— Шаховская… — повторил Бэр. — Вам разве это ни о чём не говорит?

— А разве должно? — спокойно спросил Иван Иванович.

— Что ж, вы меня сейчас удивляете… — Фёдор Ларионович вновь постучал пальцами по подлокотнику кресла.

— Послушайте, Фёдор Ларионович, насколько мне известно, такой вопрос о фамилии обычно связан с чем-то, что касается родства, но мне никогда не приходило в голову интересоваться такими вопросами. В конце концов… моё отношение к Агафье Михайловне никак не зависит от её фамилии.

— Может вы и правы, времена нынче совсем другие наступают, родовитость всё меньше в чести… — медленно проговорил Бэр. — Хотя… хотя нынче и новых родовитых вон сколько появилось, они бы за такую фамилию, наверное, посоревновались бы между собой-то… — генерал-губернатор усмехнулся.

— Что ж, думаю, что ко мне это не имеет никакого отношения и знаете… я этому не только рад, но и считаю это достоинством. Всё же, по моему глубокому убеждению, человека красит не родовитость, а те дела, которые он сделал или делает.

— Да-да, верно… Всё это замечательно, только вот не многие так скоро… в общем, не многие разделяют подобные идеи. Нет, говорить-то об этом вполне себе позволяют даже некоторые из самых высших наших аристократов, но ведь разговоры для того и разговоры, чтобы в приличных домах они звучали для общего, так сказать, тонуса. Даже матушка-императрица, как известно, с неким свободомыслящим европейским философом переписку ведёт, да только не спешит его советам-то следовать… — Фёдор Ларионович опять побарабанил пальцами по подлокотнику кресла, и на этот раз он передал ритм какой-то ему известной мелодии, а не просто перестукивал пальцами по дереву.

— Вы знаете, Фёдор Ларионович, что я человек дела, а для пустых разговоров у меня времени нет. Если о чём-то идёт разговор, то следует и в деле свои слова показывать, а иначе всё это не более, чем бессмысленное времяпрепровождение.

— Да верно, верно, — кивнул генерал-губернатор. — И уж поверьте, что мне это известно хорошо как никому другому… Но вот чиновники в столице, они же люди простые, умом большим редко отличаются, но зато крепко знают свой интерес. Ведь ваши брачные узы потребуется в столице подтверждать документом соответствующим, а это опять же разговоры, домыслы разные, а то и… и доносы…

— Какое дело столичным чиновникам до нашего с Агафьей Михайловной брака? Уж кого-кого, а из чиновников на свадьбу я точно никого приглашать не намерен, — Ползунов проговорил это решительно и даже с некоторой долей вызова.

— Хорошо, буду с вами совсем откровенным, — Бэр глубоко вздохнул. — Мне и самому кажется, что Агафья должна была самостоятельно выбрать себе супруга, и вот так и случилось. Ваше положение в смысле должности меня вполне устраивает, да и касаемо вашей возможности устроить семейный быт у меня сомнений больших не имеется, однако…

Иван Иванович вопросительно смотрел на Бэра и тот продолжил:

— Однако, за всё время нашей с вами беседы вы так ни разу и не спросили о приданом Агафьи Михайловны.

— О приданом⁈ — удивлённо воскликнул Ползунов. — Так я же не на приданом женюсь, да и обеспечить свою жену всем необходимым сам в состоянии, зачем же мне у вас о приданом спрашивать? — Иван Иванович даже рассмеялся от такой мысли.

— Вы напрасно смеётесь, дорогой мой Иван Иванович, совершенно напрасно… — Бэр улыбнулся, но сразу же принял серьёзный вид. — Ваша уверенность похвальна, но о приданом следует спрашивать не только ради денег, — Фёдор Ларионович опять встал из кресла и прошёлся по кабинету. Он остановился возле окна и посмотрел на улицу, помолчал и повернувшись к Ползунову опять спросил: — Так как же вы намерены при получении моего благословения организовать ваше венчание и свадьбу?

— Я намерен провести всё в очень узком кругу и даже не в самой главной соборной церкви, — чётко и без колебаний ответил Ползунов.

— Полагаю, что речь идёт о Знаменской церкви, верно?

— Верно, — кивнул Иван Иванович.

— А венчаться вы намерены, я так полагаю, без участия соборного протопопа Анемподиста Антоновича?

— Да вовсе не обязательно, — возразил Ползунов. — Насколько мне известно, важно провести весь положенный обряд и получить необходимый документ о браке.

— Знаете, Иван Иванович… — Бэр пристально посмотрел на Ползунова. — Иногда у меня возникает такое чувство, что вы из какого-то совсем другого мира… Вас не интересует приданое, о венчании вы говорите так… как-то формально что ли, будто раньше ничего об этом не слышали.

Взгляд Ползунова стал твёрдым, и он спокойно произнёс:

— Возможно, что вы и правы в каком-то… в каком-то философском смысле… Но могу вас уверить, что этот мир, который заставляет всех думать не о будущей супруге, а о приданом, он не кажется мне добрым и… и даже в принятом здесь христианском смысле он кажется каким-то подлым что ли…

— Подлым? Что ж, возможно из всей человеческой подлости мир и состоит, а если вы считаете себя к этому не причастным, что ж… тем лучше. А что касается обряда… — Бэр устало потёр переносицу. — Здесь я с вами вынужден согласиться, именно в узком кругу, и чтобы всё было оформлено без ошибок.

— Так я могу теперь считать, что получил от вас необходимый для нашего с Агафьей Михайловной брака положительный ответ?

Бэр подошёл к полкам, достал небольшую шкатулку. Открыл её, вынул миниатюрный портрет: юная женщина в светло-голубом платье, с улыбкой тихой и ясной, как утро.

— Возьмите. Это портрет матушки Агафьи Михайловны. Передайте его Агафье, когда будете рассказывать о нашем с вами разговоре… И… — он взглянул на Ползунова с непривычной теплотой. — Я не стану препятствовать. Но помните: её счастье — в ваших руках…

Ползунов принял портрет.

— Благодарю, Фёдор Ларионович…

— И ещё… — Бэр достал из шкатулки небольшой серебряный перстень с выгравированной на нём монограммой, в которой угадывалась заглавная буква «Ш». — он протянул перстень Ползунову: — Это вам…

— Мне?

— Да, это именно вам, — утвердительно кивнул Бэр. — Дело в том, что Агафья Михайловна является единственным ребёнком князя Михаила Шаховского, с которым мы состояли не только в родстве, но и в очень длительной дружбе. Батюшка Агафьи Михайловны был человеком довольно примечательным, интересовался науками, много путешествовал, завёл у себя в поместье хозяйство по какой-то новейшей методике… Мне кажется, что он одобрил бы выбор своей дочери… — Бэр закрыл шкатулку и поставил её обратно на полку.

— Спасибо, Фёдор Ларионович, — просто сказал Ползунов.

Солнце клонилось к закату, окрашивая кабинет в янтарные тона. За окном жизнь шла своим чередом. А здесь, в этой комнате, было решено сразу несколько судеб: и судьба Барнаула, и судьба Сибири, и судьба двух людей, чьи сердца теперь связывала не только работа, но и нечто большее… А о приданом Агафьи Михайловны Бэр так больше ничего и не сказал, но Ползунову всё же предстояло это узнать.

Глава 19

К концу августа уже были заложены фундаменты новой школы и здания общежития для учеников. Массивные гранитные блоки, доставленные с ближайших каменоломен, легли в основу будущих стен. Рабочие, под строгим надзором Ползунова, трудились от зари до зари, и постепенно на месте пепелища начали вырастать первые каменные контуры, а потом и кирпичные стены новых зданий.

Купцы, поначалу роптавшие, теперь с удивлением наблюдали, как их вложения превращаются в нечто монументальное. Камень, холодный и неподатливый на первый взгляд, под руками мастеров обретал форму, становясь символом устойчивости и надежды. Кирпичные стены поднимались всё выше, а в них уже проявлялись оконные и дверные проёмы.

Однажды, стоя на строительной площадке, купец Егоров тихо сказал Ползунову:

— Знаешь, Иван Иванович, а ведь ты был прав. Гляжу на эти стены и понимаю: они простоят века.

Ползунов искренне улыбнулся.

— Вот именно это я и хотел услышать…

К концу сентября школа и общежитие были готовы. Светлые каменные здания, увенчанные крышами из красной черепицы, сияли в лучах солнца. Окна, большие и чистые, отражали первые лучи утреннего солнца, а массивные двери из дуба обещали надёжность и тепло.

Ученики, переступая порог новой школы, смотрели на высокие потолки и широкие коридоры с благоговением. Они понимали: это не просто здание. Это — их будущее.

Иван Иванович Ползунов, наблюдая за тем, как дети расходятся по классам, знал: его упорство и воля не были напрасны. Камень, который он заставил купцов купить, кирпич и балки перекрытий, черепица крыш — это стало не просто стройматериалом, а основой для нового этапа в истории Колывано-Воскресенских заводов.

И когда прохладный, уже осенний, свежий и бодрый ветер, пронёсся над посёлком Барнаульского завода, он не нёс запаха гари. Он нёс запах новой жизни — жизни, которая начиналась с камня, но обещала стать чем-то гораздо большим.

* * *

Сентябрьское утро в Барнауле выдалось на редкость ясным. Золотистые лучи восходящего солнца скользили по новеньким, ещё не тронутым временем камням здания общественной школы при Барнаульском горном заводе. Школа, возведённая по личному указу Ползунова, стала настоящим чудом для здешнего края: не бревенчатая изба, как прежде, а солидное каменное строение с высокими окнами, пропускающими обильный свет.

У крыльца уже толпились мальчики от десяти до четырнадцати лет — сыновья мастеровых, приказчиков и горных офицеров. На них — однообразные тёмно-серые кафтаны с медными пуговицами, новые штаны и башмаки с пряжками — это Иван Иванович организовал покупку материала и пошив школьной формы из средств, которые выделили местные купцы и добавив к этому денег с дохода от продажи внедрённого Ползуновым нового средства гигиены — зубных щёток. Хотя школьная форма шилась по общему стандарту, но размеры постарались подобрать самые средние, чтобы в случае чего, можно было подвернуть рукава или штанины. Обувь закупили отдельно и потратили на неё больше денег, чем на весь материал и пошив остальной формы.

Ученики, не привыкшие к такой, как им казалось, праздничной одежде разглядывали друг друга с любопытством и даже опаской. Кто-то перешёптывался, кто-то разглядывал резные наличники нового школьного здания, а кто-то с благоговением касался прохладного камня стен, словно проверяя, не сон ли это.

В просторном классе с высокими потолками и широкими столами из сибирской сосны уже расставлял доски и раскладывал грифели штабс-лекарь Модест Петрович Рум. Среднего роста, с аккуратно подстриженной бородой и проницательными карими глазами, во время преподавания в школе он носил чёрный сюртук и светлую сорочку с воротником-стойкой. В руках у него — толстая тетрадь с вычислениями и деревянный циркуль, привезённый ещё из Петербурга.

— Ну-с, господа, — произнёс он негромко, но так, что каждый услышал. — Сегодня мы продолжим осваивать искусство счёта. Напомню, что именно на этом уроке мы с вами завершили нашу прошлую встречу. Кто напомнит, как решается задача на пропорции?

Мальчики замерли. В этом классе сидели ребята, которые уже успели проучиться два месяца до того, как сгорела школьная изба. Некоторые ученики уже проявили невероятную сообразительность и сейчас Рум ожидал услышать положительный ответ именно от этих сообразительных школьников. Кто-то робко поднял руку, кто-то шёпотом подсказывал соседу. Модест Петрович кивнул самому смелому — Ивану, сыну плавильного мастера:

— Говори, Иван. Не бойся.

— Если пять пудов руды дают три фунта меди, то сколько меди дадут двадцать пудов? — проговорил мальчик, сжимая в руках грифель.

— Верно. А как вычислим?

— Надо двадцать разделить на пять, получится четыре. Потом три фунта умножить на четыре — будет двенадцать фунтов!

Модест Петрович улыбнулся:

— Отлично! Вижу, вы усвоили наши прошлые уроки на пропорции. А теперь запишем подобное упражнение, но более сложное по вычислению. Итак, если сорок пудов руды дают двадцать четыре фунта меди, то сколько фунтов меди даёт один пуд руды? Кто может решить у доски?

— Так здесь поровну не поделить…

— Точно, здесь только раздробить если… Да и то не получится до конца-то…

— Верно, здесь надо именно раздробить, а дробить до одного числа после целого. Так кто готов решить это упражнение у доски?

Несколько рук взметнулись вверх. Модест Петрович выбрал Петра, мальчика с живым взглядом и вечно испачканными мелом пальцами. Тот уверенно вышел, взял губку и начал выводить цифры, время от времени оглядываясь на одобрительный кивок Модеста Петровича.

В соседнем классе царила иная атмосфера. Здесь Агафья Михайловна, в скромном сером платье с кружевным воротничком, вела урок истории и географии. На стене позади неё висела большая карта Сибири, выполненная тушью и акварелью, с отметками рудников, рек и городов.

— Дети, — начала она мягким, но твёрдым голосом, — сегодня мы поговорим о великих открытиях, которые изменили наш край. Кто знает, когда был основан Барнаульский горный завод?

Руки поднялись не так дружно, как у Модеста Петровича. Наконец, робко ответила Маша (её допустили к занятиям по особой просьбе отца-инженера):

— В тысяча семьсот тридцать пятом году, Агафья Михайловна.

— Верно. А кто помнит, почему именно здесь, на берегу Оби, решили строить завод?

На этот раз ответил Степан, сын горного надзирателя со Змеевского рудника:

— Потому что в горах много руды, а река даёт воду для механизмов.

Агафья Михайловна кивнула:

— Отлично. А теперь взгляните на карту. Вот здесь — Колывань, вот — Змеевский рудник, а вот — наш Барнаульский завод и посёлок при нём. Кто скажет, какие народы жили здесь до прихода русских?

Дети зашептались. Кто-то вспомнил татар и казахов, кто-то — киргизов. Учительница терпеливо выслушала всех, затем достала толстую книгу в кожаном переплёте — «Описание Сибирского царства» Герхарда Миллера — и прочла отрывок о древних племенах, кочевавших по этим землям.

— История — это не просто даты, — добавила Агафья Михайловна. — История — это судьбы людей, их труд и мечты. И вы, будущие мастера и инженеры, должны знать, откуда мы пришли, чтобы понимать, куда идём.

Между уроками, во время короткой перемены, школа наполнялась гомоном. Мальчишки бегали по коридорам, дразнили друг друга, показывали новенькие грифельные доски. Кто-то доставал из кармана кусок ржаного хлеба с солью — скромный завтрак. Девочки (их было всего трое, включая Машу) держались особняком, переговариваясь о чём-то своём. Маша, как самая бойкая, осторожно подошла к Агафье Михайловне и встала рядом, глядя на учительницу вопросительным взглядом.

— Ты что, милая, спросить что-то хочешь? — Агафья Михайловна улыбнулась.

— Агафья Михайловна, а правда, что вы у Ползунова невеста и в октябре свадьба у вас будет⁈ — выпалила Маша и с любопытством посмотрела на учительницу.

— Что это за вопрос такой? — удивилась и немного нахмурилась Агафья Михайловна. — И кто это тебе такое сказал?

— Так это же… — Маша помялась. — Так это все говорят… А спросить боятся.

— А ты, значит, решила за всех спросить, так выходит?

Девочка ничего не ответила и только опустила глаза в пол.

— Милая моя, послушай, такие вопросы задавать учителю не очень прилично и очень надеюсь, что больше подобного не повторится, — спокойно, но строго сказала Агафья Михайловна. — Хорошо?

— Ддаа… — Маша совсем смутилась.

Агафья Михайловна улыбнулась и вдруг предложила:

— А давайте-ка вы мне втроём поможете в классе учебные книги расставить на места.

Все три девочки сразу оживились и согласно закивали.

А за окнами, за оградой школы, жизнь Барнаула шла своим чередом: грохотали молоты в кузницах, скрипели колёса телег, гружённых рудой, а вдали, на горизонте, синели горы, хранящие тайны недр.

К полудню уроки подходили к концу. Модест Петрович похвалил нескольких учеников за аккуратность и велел повторить правила сложения дробей. Агафья Михайловна задала придумать рассказ на тему «Жизнь Барнаульского завода» — кто-то вздохнул, кто-то обрадовался возможности блеснуть красноречием.

Когда последний звонок (маленький медный колокольчик в руках сторожа) возвестил об окончании занятий, дети высыпали на крыльцо. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая покрытые светлой штукатуркой кирпичные стены школы в золотисто-розовые тона. Кто-то побежал домой, кто-то задержался в классе, чтобы ещё раз взглянуть на карту Сибири, где их маленький Барнаульский посёлок был лишь точкой на огромной территории империи. Те из учеников, кто приехал из деревень и Змеевского рудника, направились в сторону общежития.

Иван Иванович Ползунов, подходя к школьному зданию, отметил с удовлетворением, что учебный процесс идёт по плану, а ученики быстро привыкли к школьному распорядку. Он посмотрел на школу, на общежитие и подумал, что эти стены, эти уроки, эти дети — всё это станет частью большой истории Алтая. И пусть сегодня они учатся считать пуды руды и запоминают названия рек, завтра они будут строить новые заводы, открывать месторождения и писать новые главы в летописи края.

В это время на крыльцо вышла Агафья Михайловна:

— Иван Иванович, что-то случилось, — с легкой тревогой спросила она, увидев стоящего у крыльца Ползунова.

— Да, случилось, — Иван Иванович широко улыбнулся. — Завершился учебный день в новой общественной школе, разве это не событие?

— Учебный день? — Агафья Михайловна тоже улыбнулась. — Наверное это и правда событие… — она с нежностью посмотрела на Ползунова. — А ведь вы только вот в этот последний месяц стали улыбаться.

— Разве? Что же, значит раньше я не улыбался выходит?

Агафья Михайловна спустилась с крыльца и подошла к Ивану Ивановичу, слегка коснулась пальцами его виска, где были видны несколько ранних седых волосков:

— Да, раньше вы не улыбались… — тихо проговорила она.

* * *

Архип не стал откладывать в долгий ящик разрешение Ползунова на строительство своего дома и устроил свою избу на совесть. Изба просторная, с двумя окнами на улицу и одним во двор. На окнах занавески из белого коленкора да ещё из цветного ситца — это Акулина Филимонова постаралась украсить новый дом молодожёнов. Русская печь была огромного размера, с четверть избы, сбита из глины и кирпича и с кирпичною же трубой. От печи лестница-голбец ведёт в подполье. Вместо стульев — скамьи, вместо кровати — полати. Дверь, окна по краям были расписаны цветочными гирляндами, а белёная печь украшена росписью, изображавшей грозди то ли гранатовых яблок, то ли просто каких-то зрелых плодов.

Часть избы отгорожена матерчатой завесой — там располагалась спальня супругов. Акулина Филимонова овдовела очень рано, с первым мужем детей завести не сложилось и теперь она была вполне ещё в силах, а потому молилась о даровании ей с Архипом детишек. Архипа она полюбила как-то сразу, когда тот ещё просто заходил в горную аптеку вместе с Ползуновым. Пока Иван Иванович разговаривал со штабс-лекарем о своих делах, Архип ждал в аптечном магазине, разглядывая полки со снадобьями и книжные корешки. Так Акулина постепенно пригляделась к нему, а потом и вообще столоваться пригласила в аптечной кухне.

— Всё одно Иван Иванович сюда столоваться-то ходит, так чего ж тебе, Архипушка, где-то аппетиты нагуливать, приходи, я и для тебя приготовлю, — сказала тогда Архипу Акулина.

— А чего, вот и приду, — захорохорился Архип, но на следующий день действительно пришёл. Так у них понемногу любовь и сложилась.

Теперь Архип был главным мастером на строительстве новых заводских цехов, а потому ему, так же, как и второму главному мастеру — Фёдору, можно было уже не проживать в общем бараке, а начать строить свой отдельный дом. Фёдор всё не спешил с этим, ведь ни жены, ни детей у него не имелось, а вот Архип, как только дождался приезда Ползунова из столицы, то сразу же и испросил дозволения на стройку своего отдельного дома.

Дом построили ближе к берёзовой рощице на самом краю посёлка. Только Ползунов сразу предупредил Архипа, что посёлок будет разрастаться и потому через несколько лет дом будет стоять уже не на окраине.

— Ты смотри, Архип, дом делай добротный, чтобы долго простоял, — Ползунов говорил это с особой строгостью в голосе. — Если помощь необходима, то спрашивай, но только без излишеств.

— Иван Иваныч, да мне только если ты позволишь из мужиков моих из мастеровых пригласить на помощь, а в остальном я сам с ними столкуюсь-то, — Архип говорил спокойно, так как знал, что мужики ему помогут.

— На чём же ты с ними столковаться думаешь?

— Так здесь же дело простое, сегодня мне надо строить, а завтра и им понадобится, так вот и сочтёмся…

Акулина вышла на крыльцо навстречу подходящему к дому Архипу:

— Что же сегодня за праздник такой? — спросила она мужа.

— Какой же праздник-то, с чего это ты так решила? — не понял Архип.

— Так вроде всегда позже заканчиваешь работать, а сегодня смотрю вон как рано пришёл.

— Аа… — Архип расплылся в улыбке, — Так закончили цех новый, вот пораньше Иван Иваныч старших мастеров и по домам отправил, мол, отдохните, завтра день загруженный будет.

— А что завтра такое? — Акулина вытерла руки о фартук.

— Так завтра же мы лесопилку начнём на зиму закрывать. Ну… не закрывать пока, но готовить уже надо будет начинать. Да и у Иван Иваныча как я понял есть прожект новый, чтобы эту самую лесопилку как вот с печами-то цеховыми, на пару сделать. По мне, так потому он на завтра и думает дело начать, чтобы до зимы успеть. Тогда ведь и лесопилку перекрывать не понадобится.

Они вошли в дом, и Архип сел за стол. Акулина поставила перед ним большую чашку с горячим борщом:

— Ты поешь, Архипушка, поешь, — она села напротив и стала смотреть как Архип ужинает.

— А что же, еда-то ведь такая, будто и верно праздник какой, а? — отодвинув пустую тарелку проговорил Архип.

— Так оно может и праздник… — загадочно ответила Акулина и забрала тарелку. — Чаю вот сейчас тебе дам, душистого только заварила.

Архип отхлёбывал из большой деревянной кружки чай и внимательно смотрел на жену. Молчал. Думал о чём-то своём.

— Ты, Архипушка, может пораньше спать-то ляжешь нынче, всё ж завтра сам говоришь, что день трудный намечается? — Акулина села на скамью у входной двери, вздохнула и положила ладони себе на колени.

— Ты сразу говори уже, — негромко, но твёрдо произнёс Архип.

— Ты о чём это? — опять вздохнула Акулина и нарочито удивлённо посмотрела на мужа.

— Ну как же о чём, вижу ведь, что сказать чего-то хочешь, да всё момента удобного ищешь, — спокойно ответил он. — Так вот и говори уже, чего тянуть-то.

— Ох, всё-то ты такой наблюдательный, — Акулина провела ладонью по щеке. — Ой, что-то щёки-то прямо горят у меня, — она встала и подсела к Архипу.

— Ну? — немного смутившись пробормотал он.

— Так ведь нынче у нас такая богадельня, что и лекарские там такие хорошие дела всякие производятся, а ещё мне Модест Петрович сказал, что даже рожениц принимать будет и там же уход разный по этому делу-то…

— Так ты это что ли?..

— Ну так вот да… — Акулина закрыла лицо ладонями и смотрела на Архипа сквозь пальцы.

— Да ты ж моя хорошая!.. — он осторожно погладил её по плечу. — Да ты ж моя хорошая…

Глава 20

Конец сентября в Барнауле выдался на удивление мягким. Золотистые лучи позднего закатного солнца, пробиваясь сквозь высокие, чуть запылённые окна рабочего кабинета начальника Колывано-Воскресенских горных предприятий, рисовали на дубовом паркете причудливые узоры. В воздухе, напоённом ароматом воска и старой бумаги, медленно кружились пылинки — словно крошечные искры, подхваченные невидимым дыханием времени.

Иван Иванович Ползунов сидел за массивным письменным столом, на котором были разложены бумаги и чертёжные инструменты. Стол, унаследованный от прежнего начальника, хранил следы многих лет усердной работы: потёртости от локтей, едва заметные царапины от циркуля, пятна от чернил, словно молчаливые свидетели бессонных ночей. На его поверхности царил упорядоченный хаос: стопки бумаг, свитки чертежей, латунные инструменты, чернильница с засохшими разводами по краям, песочница для просушки чернил. В углу примостилась небольшая модель — пока ещё несовершенная, но уже угадывающая очертания будущего чуда инженерной мысли — первого в России парового двигателя для паровоза.

Ползунов, склонившись над листом бумаги, тщательно выводил линии будущего парового двигателя. Его пальцы, привыкшие к грубоватой работе с металлом, сейчас двигались с почти ювелирной точностью. Перо скрипело по бумаге, оставляя чёткие чёрные штрихи. Время от времени он останавливался, задумчиво потирал переносицу, сверялся с расчётами, записанными в толстом гроссбухе, и вновь погружался в работу.

Кабинет был обставлен со сдержанным удобством, подобающим должностному лицу, но в то же время из него исчезли чайный столик и два небольших кресла, когда-то стоявшие тут. У стены стоял высокий шкаф с книгами — труды по механике, горному делу, минералогии, переведённые с немецкого и французского. Над столом висела карта Алтайских рудников, испещрённая пометками и стрелками. В углу — новая чугунная печь, пока не разожжённая, но готовая в любой момент наполнить комнату теплом. На стене — сохранившийся от прежнего владельца портрет императрицы Екатерины II в золочёной раме, строгий взгляд которой словно наблюдал сейчас за трудами изобретателя. Иван Иванович решил не убирать этот портрет, так как он напоминал ему о том, в какой эпохе он живёт, и одновременно выглядел как необычный элемент интерьера.

Тишину нарушил лёгкий стук в дверь.

— Войдите, — не отрываясь от чертежа, произнёс Ползунов.

Дверь приоткрылась, и в кабинет шагнул штабс-лекарь Модест Петрович Рум. Его сюртук был аккуратно выглажен, а в руках он держал папку с бумагами. В глазах читалась привычная для врача внимательность, а в уголках губ таилась едва уловимая улыбка.

— Иван Иванович, позвольте отнять у вас несколько минут, — произнёс он, прикрывая за собой дверь.

Ползунов поднял голову, на мгновение задержал взгляд на госте, затем отложил перо.

— Модест Петрович, рад видеть, — он посмотрел на стоящие на столе механические часы. — Что привело вас ко мне, ведь время-то уже совсем вечер?

Рум прошёл вглубь кабинета, остановился у стола, осторожно положил папку.

— Дело неотложное, Иван Иванович. Как вы знаете, наша общественная школа теперь работает в новом здании. В большом и удобном, за что вам огромное спасибо, — Рум наклонил голову в знак признательности к заслугам Ползунова. — Так же вы знаете, что мы обучаем мальчишек грамоте, арифметике, основам горного дела. Но… — он сделал паузу, подбирая слова, — нам отчаянно нужны преподаватели химии и черчения. Без этих дисциплин дальнейшее развитие невозможно.

Ползунов откинулся на спинку кресла, сложил руки на груди.

— Понимаю. И что вы предлагаете нам делать? В наших краях учёных людей не так уж много.

— Вот и я о том же, — вздохнул Рум. — Я разговаривал с учителями, с выпускниками духовных семинарий. Но никто не владеет в должной мере ни химией, ни черчением. А без этих знаний наши ученики так и останутся на уровне простых мастеровых.

Ползунов задумчиво провёл рукой по бороздкам на столе.

— Вы правы, Модест Петрович. Без науки мы никуда. Без химии не понять свойств руды, без черчения не создать ни машины, ни механизма. Надо искать. Возможно, стоит обратиться в Томск или Иркутск? Или даже в Петербург — там наверняка найдутся люди, готовые поехать в Сибирь за достойным жалованьем.

— Я уже писал туда своему старому знакомому, — кивнул Рум. — Но ответа пока нет. А время идёт.

Ползунов поднялся, подошёл к окну. За стеклом медленно сгущались сумерки, окрашивая небо в багряные тона.

— Знаете, Модест Петрович, давайте-ка я сам напишу в столицу, а заодно и поинтересуюсь у Фёдора Ларионовича Бэра о наличии толковых людей в Томске… А ведь знаете что ещё… — вдруг произнёс он. — Пока мы тут говорим о преподавателях, я работаю над кое-чем, что, возможно, изменит всё.

Он вернулся к столу, развернул один из свитков. На бумаге предстал чертёж — сложный, насыщенный деталями, с множеством обозначений и расчётов.

— Это… паровой двигатель, — пояснил Ползунов, проводя пальцем по линиям и указывая на центральное изображение. — Двигатель для первого в России паровоза. Хочу запустить его на Змеевском руднике. Там сейчас вагонетки тянут цепями, а на концах дороги — колёса на паровой тяге. А будет паровоз! Представьте, вагонетки, движущиеся без лошадей, без людской силы. Только пар, только механика. И для паровоза топлива нужно меньше!

Рум приблизился, вгляделся в чертёж. Его глаза загорелись интересом.

— Поразительно, Иван Иванович. Вы уверены, что это возможно?

— О! Ещё как возможно! Я в этом абсолютно уверен! — твёрдо ответил Ползунов и опять ткнул пальцем в центр чертежа. — Расчёты верны. Осталось доработать детали, изготовить прототип. Если всё получится, это станет прорывом.

— А как же топливо? — спросил Рум. — Уголь, дрова…

— Мы будем использовать местные ресурсы. Змеевский рудник всё же немного богат древесиной, да и уголь недалеко. Главное — запустить механизм, доказать, что он работает.

Рум задумчиво кивнул.

— Если у вас получится, это перевернёт всё. И горное дело, и транспорт, и, быть может, даже образование. Ведь наши ученики смогут изучать не только теорию, но и практику — работать с настоящей машиной.

— Именно так! — улыбнулся Ползунов. — Потому я и не могу остановиться на том, что у нас сейчас имеется. Паровые машины в плавильных цехах — это только как бы проба пера, но здесь, — он показал взглядом на чертежи, — каждая линия на этом чертеже — шаг к совершенно другому будущему. Это полное изменение всего цикла производства. В Европе до этого ещё даже не додумались, а вот мы здесь, в Сибири — сделаем.

Они замолчали, глядя на чертёж, словно пытаясь разглядеть в нём очертания грядущих перемен.

— Что ж, — наконец произнёс Рум, — если вы верите в успех, то и я верю. А насчёт преподавателей… если вы позволите, то я тоже продолжу поиски. Может, кто-то из молодых инженеров на уральских частных шахтах заинтересуется.

— Обязательно заинтересуется, — уверенно сказал Ползунов. — Не на Урале, так по моим письмам… Наука не терпит пустоты. Там, где есть идея, всегда появятся люди, готовые её воплотить.

За окном окончательно стемнело. В кабинете зажгли свечи — их мягкий свет озарил бумаги, инструменты, задумчивые лица двух людей, стоявших на пороге великих свершений.

— Ну, мне пора, — сказал Рум, забирая папку. — Не буду мешать вашему труду. Но знайте: я в вас верю.

— Спасибо, Модест Петрович, — кивнул Ползунов. — Идите с миром. А я ещё посижу. Есть пара расчётов, которые не дают мне покоя.

Когда дверь за лекарем закрылась, Ползунов снова склонился над чертежом. Перо заскользило по бумаге, вырисовывая новые детали. В его глазах горел огонь — огонь мечты, которая вот-вот должна была стать реальностью.

* * *

Ранним утром Барнаул окутала промозглая серость. Низкое свинцовое небо нависло над крышами, будто тяжёлая пелена, а редкий дождь, словно слёзы осени, стекал по стёклам окон каменного здания Канцелярии горного начальства при Барнаульском заводе. В кабинете, где царил полумрак, пробивавшийся сквозь плотные ставни, Иван Иванович Ползунов так и сидел за массивным столом, заваленным чертежами, отчётами и письмами.

В углу топилась чугунная печь, от которой исходило едва уловимое тепло, борющееся с осенней сыростью. На столе — медная чернильница с гусиным пером, стопка исписанных листов и лампа с тусклым пламенем, бросавшим дрожащие тени на лицо Ползунова.

В дверь постучали. Вошёл посыльный от Томского генерал-губернатора Фёдора Ларионовича Бэра и вручил запечатанный конверт с гербовой печатью.

Ползунов сломал сургуч, развернул бумагу и вчитался в строки, написанные чётким канцелярским почерком. Это была копия указа императрицы Екатерины II от начала октября 1765 года: отныне помещики могли ссылать крепостных крестьян на каторгу в Сибирь по своему усмотрению.

Ползунов откинулся в кресле, задумчиво провёл рукой по лбу. В глазах его мелькнула тревога. «Значит, закрепощение идёт дальше, — подумал он. — Фёдор Ларионович не напрасно прислал мне копию этого нового указа, ведь скоро сюда, на Барнаульский завод, потянутся обозы с несчастными, вырванными из родных деревень».

Он представил вереницы измученных людей, бредущих по грязным дорогам, их холодные взгляды, полные безысходности. Но как инженер и руководитель, он понимал: необходимо видеть перспективы и для людей, и для завода, ведь эти сосланные крестьяне станут рабочей силой, без которой завод не справится с растущими объёмами добычи руды и выплавки металлов.

«Надо готовиться», — решил он. Встал, подошёл к окну. За стеклом раскинулся заводской двор: деревянные бараки, кузницы, дымящиеся трубы плавильных печей. Они тонули в моросящей дождевой пелене. Осень вступила в свои права, и природа, казалось, скорбела вместе с ним.

Ползунов вызвал своего нового секретаря, молодого человека с проницательным взглядом и аккуратными бакенбардами. Он принципиально звал секретаря по имени-отчеству, чтобы с одной стороны сохранить уважение к человеку, с другой — избежать ненужного панибратства.

— Иван Андреевич, — обратился он к вошедшему. — Надо начать строительство ещё одного жилого барака. Скоро сюда прибудут ссыльные крестьяне. Места для них мало, а работы — много.

Секретарь кивнул, достал бумагу и перо, посмотрел вокруг, ища куда бы сесть для делания записей. Ползунов показал ему на стул перед своим рабочим столом и тот примостился на нём, разложив лист на краю стола и макнув перо в чернильницу.

— Сколько человек ожидать? — спросил он, записывая распоряжение.

— Не менее двух сотен в первую партию. Бараки должны быть готовы к зиме. Сырость и холод — плохие союзники для рабочих.

Секретарь записал, затем, помедлив, добавил:

— Иван Иванович, вы знаете, что это лишь начало. Помещики будут гнать сюда всех, кто им неугоден.

— Ничего, нам это только на руку. Сделайте необходимый указ и мне на подпись. Идите, работайте, — Ползунов отправил секретаря и тот поспешил исполнять указания начальника.

Иван Иванович вздохнул, вернулся к столу и взял отчёт о работе Змеевского рудника. Развернул листы, вчитался в цифры. Что-то не сходилось: объёмы добычи были ниже плановых, а расходы на содержание рабочих — подозрительно высоки.

— Что это? — пробормотал он, проводя пальцем по строкам. — Опять расхождения.

Он вызвал бухгалтера, но тот лишь развёл руками: «Всё по документам, Иван Иванович. Чиновники с рудника утверждают, что руды мало, а затраты велики».

Ползунов нахмурился.

— Приведите ко мне того, кто у нас есть из мастеровых со Змеевского рудника, — приказал он.

Через час в кабинет вошёл пожилой бригадир, раньше трудившийся на руднике. Его лицо было изборождено морщинами, а руки — в мозолях от тяжёлого труда.

— Говори, как есть, — потребовал Ползунов. — Почему добыча на руднике падает, а расходы на закупки продуктов для рабочих растут?

Рабочий опустил глаза, затем тихо произнёс:

Так известно же, Иван Иваныч, чиновники берут взятки от купцов. Да и часть выплавки от серебряной руды, что должна идти на завод, продают на сторону. А в отчётах пишут, что её мало. Ну и закупают-то ведь у купцов втридорога…

Ползунов сжал кулаки. Коррупция пронизывала все уровни управления, и даже самые честные попытки навести порядок разбивались о стену круговой поруки.

Когда мастеровой ушёл, Ползунов снова вызвал секретаря.

— Иван Андреевич, ты слышал? — спросил он с горечью. — Чиновники воруют, а мы платим за их жадность.

Секретарь осторожно сел напротив, сложил руки на коленях.

— Иван Иванович, так было всегда. Должности и чина ведь для того и добиваются, чтобы достаток свой иметь, кормиться чтобы от должности-то своей, а иначе зачем ещё на службу-то идти. Это обычная практика.

— Обычная? — Ползунов встал, подошёл к окну. — А как же честь, долг, служение Отечеству?

— Честь и долг — для таких, как вы, — тихо ответил секретарь. — Для них же служба — это добыча достатка. Так уж у нас испокон веков заведено…

Ползунов молча смотрел на хмурый пейзаж за окном. В душе его бушевала буря: с одной стороны — необходимость выполнять указы из столицы и обеспечивать работу завода, с другой — осознание, что эти указы лишь усиливают несправедливость, а коррупция будет пожирать ресурсы, которые могли бы пойти на развитие производства.

«Ну что ж, будем действовать другим путём… Свадьбу придётся пока отложить, я думаю, что Агафья Михайловна поймёт…» — хмуро подумал Ползунов и отпустил секретаря.

* * *

Дни шли за днями. Ползунов лично контролировал строительство нового барака. Рабочие рубили лес, месили глину для кирпичей, возводили стены. Он следил, чтобы в бараке были печи, нары и хоть какое-то подобие уюта — понимал, что ссыльные крестьяне будут прибывать в изнеможении, и их нужно будет ставить на ноги.

Параллельно он начал ревизию Змеевского рудника. Вызвал новых инженеров, приказал провести независимую проверку запасов руды. Чиновники сопротивлялись, писали доносы в Томск, но Ползунов стоял на своём. Он знал: если не остановить воровство сейчас, завод начнёт задыхаться от нехватки сырья.

Однажды вечером, когда за окном уже сгустились сумерки, он снова сел за стол и развернул карту Алтая. Взгляд его скользнул по точкам, обозначавшим рудники, заводы и дороги. «Сколько ещё испытаний предстоит? — подумал он. — Но я не сдамся. Завод должен работать, а люди — иметь шанс на достойную жизнь»…

* * *

К концу октября первые обозы с ссыльными крестьянами начали прибывать в Барнаул. Ползунов встречал их лично. В глазах этих людей он видел страх, отчаяние и усталость, но также — искру надежды. Он знал: их судьба теперь в его руках.

— Здесь вы будете работать, — говорил он, обращаясь к толпе. — Условия тяжёлые, но я сделаю всё, чтобы вы не голодали и не мёрзли. Завод нуждается в ваших руках, а вы — в работе. Вместе мы сможем выжить.

Крестьяне слушали молча, кивали. Кто-то крестился, кто-то шептал молитвы. Они не знали, что ждёт их впереди, но понимали: обратного пути нет.

Тем временем секретарь докладывал о новых случаях взяток на руднике. Ползунов хмурился, но не сдавался. Казалось, что система была сильнее, но в конце концов он добился полной ревизии Змеевского рудника. Ревизоры прибыли из Томска с сопроводительными письмами от Томского генерал-губернатора Бэра. Иван Иванович решил, что так будет надёжнее, чем брать кого-то из местных чиновников.

В последний день октября Ползунов стоял у окна своего кабинета. Дождь барабанил по крыше, ветер раскачивал ветви деревьев. Вдали дымились трубы завода, а во дворе нового барака горели огни — там грелись первые ссыльные крестьяне.

Он знал: впереди — долгие месяцы борьбы. С коррупцией, с непогодой, с несправедливостью. Но он также знал: пока он здесь, завод будет работать, а люди — получать шанс на жизнь. «Россия меняется, — думал он. — Но не всегда к лучшему. Однако даже в тени указа императрицы можно найти свет. Надо лишь верить и действовать».

С этой мыслью он вернулся к столу, взял перо и начал писать для себя подробный отчёт о сделанном, о планах на зиму, о мерах против воровства, о нуждах завода. За окном шумел дождь, а в кабинете горел свет — символ упорства и надежды в тёмные времена.

Глава 21

Октябрь становился всё более хмурым и ветреным. Серые тучи низко нависали над горами, будто придавливали к земле тяжёлые здания цехов Барнаульского завода и Канцелярии Колывано-Воскресенского горного начальства. В кабинете Ивана Ивановича Ползунова трещал огонь в чугунной печи, отбрасывая дрожащие блики на стопки бумаг, разложенные по столу.

Ползунов в очередной раз перелистывал отчёты Змеевского рудника, и его лицо с проницательными карими глазами и строгой линией сжатых губ становилось всё более строгим. Его пальцы, привыкшие к чертёжным инструментам и образцам руды, осторожно переворачивали пожелтевшие листы, испещрённые аккуратным канцелярским почерком. В воздухе пахло воском от свечей, сыростью и едва уловимой горечью осенних листьев, пробивавшейся сквозь плотно закрытые ставни.

Он уже третий день вникал в цифры. Сначала всё выглядело обыденно: расходы на провиант, закупки муки, соли, крупы, мяса для рабочих. Но чем глубже Ползунов погружался в столбцы чисел, тем явственнее проступала нестыковка. Суммы, выделенные казной, явно превышали объёмы фактически поставленного продовольствия.

— Опять, — пробормотал он, проводя пальцем по строке с расходом соли. — На тысячу пудов больше, чем по накладным от купца Трофимова.

Он достал из ящика стола сводную ведомость за прошлый квартал и приложил её к текущей. Разница бросалась в глаза: почти треть средств уходила в неизвестном направлении. Ползунов откинулся в кресле, скрипнувшим под его весом, и закрыл глаза, пытаясь выстроить цепочку.

«Кто-то из чиновников Змеевского рудника ведёт двойную бухгалтерию. Либо поставщики в сговоре, либо… скорее всего, и то, и другое».

Он вспомнил недавний донос от одного из горных мастеров — анонимный, написанный неровным почерком, но с конкретными цифрами. Тогда Ползунов отложил его, решив проверить самостоятельно и в тот вечер впервые взялся за изучение отчётных ведомостей. Теперь сомнений не оставалось: кража шла системно, годами.

Резко поднявшись, он позвонил в колокольчик, вызывая к себе секретаря. Через минуту в проёме появился секретарь — молодой, подтянутый Иван Андреевич Соколов, с журналом для записей и пером в руках.

— Иван Андреевич, — голос Ползунова звучал ровно, но в нём чувствовалась стальная нота, — Мне нужен список всех горных бригадиров Змеевского рудника. Тех, кто зарекомендовал себя как честный, ответственный, знающий дело.

Соколов кивнул, привычно раскрывая журнал:

— Сколько человек, Иван Иванович?

— Десять-пятнадцать. Отберите самых надёжных. Тех, кто не побоится взять на себя ответственность и… не пойдёт на сделку с нечистыми на руку торговцами.

Секретарь записал, затем осторожно спросил:

— Предполагается замена чиновников?

Ползунов помолчал, глядя в окно, где ветер гнал по двору ворохи опавшей листвы.

— Если мои расчёты верны — да. Кто-то из нынешних управленцев Змеевского рудника ворует хлеб у рабочих. А это… — он сжал кулаки, — это хуже предательства.

Соколов понял без лишних слов. Он знал, как Ползунов относится к труду простых горняков. Тот сам начинал с низов, прошёл путь от помощника мастера до начальника производств, и потому ценил каждого, кто работал честно. Сам Соколов именно за свою честность и преданность делу был лично выбран Ползуновым в качестве нового секретаря начальника Колывано-Воскресенских горных производств, потому он сразу догадался что готовит его начальник.

— Сделаю в течение дня, — пообещал секретарь. — К вечеру подам список.

Когда дверь за ним закрылась, Ползунов снова склонился над отчётами. Теперь перед ним стояла задача не просто выявить воров, но и найти тех, кто сможет их заменить, не допустив срыва поставок и не вызвав бунта среди рабочих.

* * *

В кабинете уже горели свечи, отбрасывая длинные тени на стены. Соколов вернулся с толстой тетрадью, где аккуратным почерком были выписаны имена, краткие характеристики и стаж каждого из предложенных бригадиров.

Ползунов взял список и начал читать:

— Фёдор Иванович Марков… двадцать лет на руднике, трижды предотвращал обвалы, пользуется уважением среди артели. Хорошо. Степан Петрович Воронов, — продолжал он, — опыт в организации поставок, знает всех местных поставщиков. Тоже подходит.

Он отмечал галочками тех, кто, по его мнению, мог взять на себя управленческие функции. Некоторые имена вызывали сомнения: кто-то был слишком молод, кто-то — излишне осторожен. Но в целом список внушал надежду.

— Вы правы, Иван Андреевич, — наконец произнёс Ползунов. — Из этих людей можно сформировать новую команду. Но сперва нужно доказать вину нынешних чиновников.

Он отодвинул список и достал чистый лист бумаги.

— Пишите указ. Завтра же отправляю нашего ревизора на Змеевский рудник. Пусть это будет один из надёжных офицеров, лучше из нашего заводского офицерского состава, кто-то из чертёжной например… Пусть проверит склады, сверит накладные, опросит рабочих. И… пусть возьмёт с собой двоих из этого списка — для наблюдения. Чтобы видели, как должно быть.

Соколов склонился над бумагой, быстро выводя первые строки. В комнате пахло чернилами и горячим чаем, который секретарь недавно поставил на край стола. За окном шумел ветер, но внутри кабинета царила сосредоточенная тишина — тишина, в которой рождалось решение, способное изменить судьбу целого рудника.

— И ещё… — Иван Иванович помолчал, — через два дня после отъезда ревизора я сам поеду на Змеевский рудник, тогда и будем решать что и как сделать…

* * *

Ранним утром, когда над горами только забрезжил бледный свет, из ворот Колывано-Воскресенского завода выехала повозка с ревизором и двумя сопровождающими — мастеровыми Фёдором Марковым и Степаном Вороновым. Они везли с собой не только бумаги и печати, но и твёрдое намерение навести порядок.

А в кабинете Ползунова уже лежали новые отчёты — на этот раз с Барнаульского завода. Он знал: если система воровства проникла в Змеевский рудник, то, возможно, она есть и в других местах. Но начинать нужно было здесь.

Он посмотрел на портрет императрицы Екатерины II, висевший над столом, и тихо произнёс:

— Вы уж извините, балы, лакеи, юнкера, я всё понимаю, эпоха и всё такое, но справедливость должна быть железной. Как и наши рудники.

За окном снова поднялся ветер, швыряя в стёкла последние листья. Где-то вдали, за горами, уже звенели кирки горняков, начинавших новый трудовой день. И в этом звоне слышался не только стук металла, но и надежда на перемены.

* * *

Начало октября становилось всё более промозглым. Серое небо низко нависло над Колывано-Воскресенскими горными производствами, а порывистый ветер гнал по двору Канцелярии ворохи пожухлой листвы. В кабинете Ползунова вновь жарко пылала чугунная печь, отбрасывая дрожащие блики на стопки бумаг и массивный рабочий стол.

Отложив очередную бумагу и устало прикрыв глаза, Иван Иванович уже привычно откинулся на спинку кресла. Посидев так немного, он резко поднялся и позвонил в вызывной колокольчик. Через минуту в проёме появился секретарь Соколов.

— Пошлите за барнаульским полицмейстером. Немедленно.

Спустя час в кабинет вошёл барнаульский полицмейстер, подполковник Григорий Семёнович Овсянников — коренастый мужчина с густыми бакенбардами и цепким взглядом. Он отряхнул с шинели капли дождя и поклонился.

— Ваше превосходительство, прибыл по вашему приказанию, — спокойно и по-военному чётко пробасил полицмейстер.

Ползунов жестом указал на кресло напротив:

— Присаживайтесь, Григорий Семёнович, без церемоний. Дело не терпит отлагательств.

Овсянников опустился в кресло, настороженно глядя на начальника горных производств. Тот, не теряя времени, выложил перед ним стопку отчётов.

— Взгляните сюда. Это ведомости Змеевского рудника за последние два года. Видите эти расхождения?

Полицмейстер склонился над бумагами, внимательно изучая цифры. Его брови медленно сдвигались к переносице. Служба по горному ведомству приучила его не только к наведению порядка, но и пониманию отчётов и даже чтению инженерных чертежей. Григорий Семёнович внимательно читал указанные Ползуновым строки и постепенно понимал ситуацию:

— Выходит, почти треть выделенных средств…

— Исчезает, — жёстко завершил Ползунов. — И я намерен выяснить, куда. Змеевский рудник теперь находится в ведении казны, а значит, любая растрата — прямое воровство у государства.

Овсянников задумчиво потёр подбородок.

— Ваше превосходительство, Иван Иванович, позвольте спросить: какова цель вашей поездки на рудник? Ведь ревизор, что уехал намедни, это же только формальность, верно?

Ползунов выпрямился в кресле, его голос зазвучал твёрдо:

— Формальность необходимая, — твёрдо ответил Ползунов. — Цель же моей поездки — полная ревизия. Я намерен проверить склады, сверить накладные, опросить рабочих и горных мастеров. А тех чиновников, кто повинен во взятках и растрате казённых средств, взять под стражу.

Полицмейстер помолчал, подбирая слова.

— Иван Иванович, вы понимаете, с чем имеете дело? Чиновники Змеевского рудника тесно связаны с местным купечеством. Именно купцы стоят за этими махинациями. У них влияние, деньги, связи… Насколько мне известно, купеческие поставки никак не обходятся без… — он помолчал, подбирая слова. — Не обходятся без покровительства на самом верху. А если окажется, что из столицы кто долю свою в этом имеет?

Ползунов резко ударил ладонью по столу.

— Тем более необходимо пресечь это немедленно! Если купечество ворует у казны, оно должно понести наказание. Я не допущу, чтобы рабочие Змеевского рудника голодали из-за чьих-то корыстных интересов, — Иван Иванович вздохнул. — Поймите, Григорий Семёнович, дело идёт о краже из казны и здесь, уж поверьте, никакие столичные покровители не помогут. Заводы и рудник переданы в казённое ведение, сейчас из столицы выделяются средства на развитие и Барнаульского завода, и Змеевского рудника, а здесь… А здесь, оказывается, думают воровать по старой привычке…

— Да… — полицмейстер тоже вздохнул. — А ведь за это ещё старика Акинфия Демидова чуть было на каторгу не отправили, да только вывернулся он как-то, или пожалели его по старости лет-то… — Григорий Семёнович ещё раз вздохнул и посмотрел на карту Колывано-Воскресенских горных производств, которая висела на стене и была испещрена пометками Ползунова.

— Вот об этом-то и речь… — Ползунов говорил уже спокойно, но в тоне его звучала непреклонность.

Овсянников кашлянул, поправил воротник кителя, понимая, что переубедить начальника горных производств не удастся.

— Хорошо. Какой отряд вам потребуется?

— Два десятка надёжных людей. Вооружённых, дисциплинированных. Поедем не мешкая — завтра на рассвете.

Полицмейстер кивнул:

— Будет исполнено. Но позвольте дать совет: возьмите с собой не только солдат, но и проверенных горных мастеров. Они знают, как ведётся учёт на руднике, смогут указать на несоответствия.

Ползунов задумался на мгновение о чём-то своём, затем внимательно посмотрел на полицмейстера:

— Разумно. Благодарю вас за совет, но я уже отправил с ревизором двоих мастеровых — Фёдора Маркова и Степана Воронова. Они честны и знают своё дело.

На следующее утро, едва рассвело, у ворот Канцелярии Колывано-Воскресенского горного начальства выстроился отряд: двадцать солдат в зелёных мундирах с медными пуговицами, вооружённых шпагами и ружьями. Рядом стояли несколько заводских рабочих — крепкие, широкоплечие горняки в кожаных куртках, с тяжёлыми поясами, увешанными инструментами.

Ползунов вышел во двор в дорожном кафтане, с дорожной сумкой через плечо. Его взгляд скользнул по строю, задержавшись на каждом лице.

— Все готовы?

Овсянников, лично прибывший проводить отряд, кивнул:

— Всё, Иван Иванович, как приказано. Провиант на три дня, оружие в исправности.

Начальник горных производств подошёл к полицмейстеру и тихо произнёс:

— Григорий Семёнович, прошу вас: пока меня не будет, держите руку на пульсе. Если кто-то из барнаульских чиновников попытается вмешаться — задержите и доложите мне незамедлительно, сразу же пошлите ко мне гонца.

— Понимаю. Будет сделано.

Ползунов вскочил в седло и взмахнул рукой:

— Поехали!

Отряд тронулся, поднимая клубы пыли на засыпанной печным шлаком и подсохшей за ночь дороге. За их спинами остались заводские корпуса, дымящие трубы и хмурое октябрьское небо. Впереди, за горными перевалами, ждал Змеевский рудник — место, где предстояло раскрыть масштабную аферу и восстановить справедливость.

Путь до Змеевского рудника занял два дня. Дорога вилась среди поросших хвойным лесом склонов, пересекала бурлящие степные речки по деревянным мостам. Солдаты держались настороженно, то и дело оглядываясь по сторонам.

Вечером второго дня, когда солнце уже клонилось к закату, отряд достиг рудника. Перед ними раскинулся посёлок: ряды деревянных бараков, дымящиеся кузницы, высокие штабели добытой руды. В воздухе стоял запах серы и раскалённого металла.

Ползунов остановил коня у ворот и навстречу ему из горной конторы вышел плюгавый мужичишка:

— Что за оказия такая? — осторожно спросил он.

Иван Иванович громко произнёс:

— Я, начальник Колывано-Воскресенских горных производств Иван Иванович Ползунов, прибыл с ревизией. Немедленно собрать всех чиновников рудника в конторе!

Его голос разнёсся над посёлком, заставляя рабочих откладывать инструменты и с любопытством смотреть на прибывших.

В конторе рудника их встретил управляющий — тучный мужчина с сальным лицом и бегающими глазками, который уже сталкивался с Ползуновым, когда велось строительство железнодорожной насыпи и прокладка путей. Он низко поклонился, но в его взгляде читалась настороженность.

— Ваше превосходительство, чем обязаны столь неожиданному визиту?

Ползунов не стал тратить время на любезности.

— Я здесь для проведения полной ревизии. Немедленно предоставьте все ведомости за последние два года, а также доступ к складам продовольствия.

Управляющий побледнел, но тут же взял себя в руки.

— Конечно, конечно… Однако позвольте заметить: все отчёты отправляются в Барнаульскую контору регулярно, Канцелярия имеет все копии и никаких нареканий…

— Меня не интересуют отписки! — резко оборвал его Ползунов. — Я хочу видеть всё своими глазами. И если вы попытаетесь препятствовать — будете взяты под стражу как соучастник растраты.

В комнате повисла напряжённая тишина. Солдаты, вошедшие вслед за начальником, переглянулись, крепче сжимая ружья.

Управляющий нервно сглотнул и кивнул:

— Как прикажете… Сейчас распоряжусь.

Следующие дни превратились в череду бесконечных проверок. Ползунов лично осматривал склады, сверял запасы с накладными, опрашивал рабочих. Прибывшие ранее с ревизором мастеровые Фёдор Марков и Степан Воронов помогали ему выявлять несоответствия: то мешок муки оказывался наполовину заполнен опилками, то бочки с солёным мясом имели подозрительно малый вес.

Однажды вечером, когда солнце уже садилось за горные вершины, Ползунов вызвал к себе управляющего.

— Вот список лиц, причастных к растрате. Вы будете арестованы вместе с ними.

Управляющий, бледный и дрожащий, попытался возразить:

— Это клевета! У вас нет доказательств!

Ползунов холодно улыбнулся и выложил на стол пачку бумаг.

— О, доказательства есть. Вот расписки о взятках, вот фальшивые накладные, вот свидетельские показания. И самое главное — реальные запасы продовольствия, которые не соответствуют отчётам.

Он повернулся к солдатам и показал на управляющего и его помощника:

— Взять их. — Потом добавил: — Соберите в горную контору всех местных купцов, которые занимались поставкой продовольствия на рудник.

Глава 22

Середина октября 1765 года. Барнаул укутан промозглой осенней хмарью. Ветер, пронзительный и неумолимый, гонит по небу рваные клочья туч, а на землю роняет редкие, колючие снежинки. В рабочем кабинете Ивана Ивановича Ползунова уже привычно тепло и уютно: в углу тихо потрескивает чугунная печь, отбрасывая на стены причудливые пляшущие тени, а свет масляных ламп мягко озаряет пространство, придавая ему почти домашний, камерный уют.

Кабинет всё больше приобретает черты его хозяина — это воплощение порядка и инженерной точности. Со стен убрано всё лишнее, сняты ажурные канделябры и картины в золочёных резных рамах, оставлен только портрет императрицы как воплощение эпохи. Стены обшиты тёмным дубом, отчего комната кажется одновременно строгой и надёжной. Массивный письменный стол теперь придвинут к окну. На столе — традиционные стопки бумаг, чертежи, чернильница из зелёного стекла, аккуратно заточенные перья. В углу — высокий шкаф с книгами и справочниками по горному делу, механике, физике; корешки потрёпаны, видно, что издания не раз и не два были извлечены для изучения. На стене — оставленная старая карта Сибири, испещрённая новыми пометками и стрелками, указывающими на рудники, заводы и будущие стройки. Рядом — растянутые на гвоздиках свежие чертежи лесопилки и наброски парового двигателя, также испещрённые пометками и расчётами.

Ползунов сидит за столом, сосредоточенно выводя строки письма. Его лицо, обрамлённое уже немного седеющими висками, выражает напряжённую мысль, а пальцы уверенно держат перо. Перед ним — лист хорошей бумаги, уже заполненный чётким, аккуратным почерком. Иван Иванович составляет письмо графу Григорию Орлову. Ползунов специально изучил манеру изложения подобных писем и теперь готовит текст так, чтобы сохранить основные мысли и не тратить времени и чернил на излишнюю по его мнению бюрократическую витиеватость слога:


'Ваше сиятельство, милостивый государь Григорий Григорьевич!

Как между нами было условлено ранее, сообщаю о тех новшествах, что удалось ввести на вверенные казённые средства и в целом, сообщаю о делах Колывано-Воскресенских горных производств, которые идут сейчас с вполне уверенным успехом.

В минувшем сентябре на Барнаульском горном заводе была успешно запущена лесопилка на водяном колесе. Испытания прошли благополучно: механизм работает исправно, пиление леса производится с должной скоростью и качеством. Это позволит нам значительно ускорить заготовку древесины для нужд завода и строительства новых поселений на территории Колывано-Воскресенских производств.

Однако, как известно, водяное колесо зависит от уровня воды в реке, а с наступлением зимы река сковывается льдом, и лесопилка вынуждена прекращать работу. Поэтому я уже приступил к разработке новой лесопилки, которая будет действовать на паровой тяге. Такой механизм сможет работать круглый год, невзирая на морозы и ледостав. Уверен, что это станет важным шагом в развитии нашего края, ибо бесперебойная поставка древесины откроет новые возможности для строительства и освоения сибирских земель.

Кроме того, хочу уведомить Вас о подготовке испытательной модели парового двигателя, который предполагается использовать для первого в России паровоза. Работы идут с необходимым усердием и тщанием: мои помощники и мастеровые трудятся не покладая рук, дабы воплотить этот замысел в жизнь. Надеюсь, что к весне мы сможем провести первые испытания и продемонстрировать хорошие результаты.

В связи с необходимостью ускорения работ на Барнаульском заводе, я принял решение привлечь к принудительным работам арестованных ранее чиновников Змеевского рудника, которые были изобличены в воровстве и злоупотреблении служебным положением. Полагаю, что их труд может быть использован с пользой для казны, а для них самих с пользой для нравственного воспитания.

Сегодня я вызвал к себе секретаря и повелел ему подготовить указ о направлении арестованных чиновников на Барнаульский завод сроком на шесть месяцев. Также распорядился сообщить об этом решении полицмейстеру, дабы он обеспечил надлежащую охрану и наблюдение за работой упомянутых чиновников.

Для снабжения Змеевского рудника продовольствием и хозяйственными товарами я избрал из числа барнаульских купцов Прокофия Пуртова и братьев Кузнецовых. Эти купцы известны мне своей добросовестностью и умением вести дела, а потому надеюсь, что поставки будут осуществляться исправно и в срок.

С почтением, начальник Колывано-Воскресенских казённых горных производств, Иван Иванович Ползунов

Канцелярия при Барнаульском горном заводе, 15 октября 1765 года'

Закончив письмо, Ползунов перечитал его, внося небольшие правки. Затем аккуратно сложил лист, запечатал его сургучной печатью и отложил в сторону — завтра письмо отправится в столицу с надёжным курьером.

В дверь тихо постучали.

— Войдите, — громко сказал Ползунов в сторону двери.

В кабинет вошёл секретарь — Иван Андреевич с аккуратной стопкой бумаг в руках.

— Вызывали, Иван Иванович?

— Да, — кивнул Ползунов. — Необходимо подготовить указ о привлечении арестованных чиновников Змеевского рудника к принудительным работам на Барнаульском заводе. Срок — шесть месяцев. В указе чётко прописать обязанности и меры надзора. После составления документа немедленно сообщите полицмейстеру, чтобы он обеспечил охрану и наблюдение за этими лицами.

— Будет исполнено, — секретарь склонил голову.

— И ещё, — продолжил Ползунов, доставая из ящика стола список барнаульских купцов. — Из этого перечня я избрал Прокофия Пуртова и братьев Кузнецовых для поставки продовольствия и хозяйственных товаров на Змеевский рудник. Подготовьте договоры с ними, укажите объёмы и сроки поставок. Пусть явятся ко мне для подписания бумаг завтра утром.

— Всё понятно, — ответил секретарь, делая пометки в толстом журнале. — Когда нужно представить готовые документы?

— К полудню завтрашнего дня, — подумав ответил Иван Иванович. — И проследите, чтобы копии всех бумаг были внесены в реестр.

— Непременно, — заверил секретарь и, поклонившись, вышел из кабинета.

Ползунов остался один. Он встал из-за стола, подошёл к окну и посмотрел на хмурое небо. В его глазах была твёрдая решимость. Впереди много работы, но он был уверен, что его труды принесут пользу и для начала помогут освоить бескрайние просторы Сибири. Но главное, Иван Иванович теперь чувствовал, как мир начал изменяться и эти изменения уже необратимы.

* * *

Во второй половине октября Барнаул был окутан промозглым осенним туманом. Ветер, пронзительный и неумолимый, всё яростнее гонял по улицам опавшую листву, а редкие снежинки, кружась, ложились на мокрую землю и где-то в тёмных углах уже начинали скапливаться наледи.

В кабинете было тепло и плотные портьеры не позволяли промозглым сквознякам проникать в помещение, позволяя Ползунову спокойно и сосредоточенно работать над чертежами. Сегодня перед ним были чертежи водопроводной системы из медных труб, испещрённые расчётами и пометками.

Иван Иванович сидел за столом и просматривал свои расчёты, перебирая бумаги и листая чертежи. Дверь кабинета осторожно приоткрылась:

— Иван Иванович, позвольте?..

Ползунов поднял от чертежей голову:

— Войдите.

В кабинет вошёл купец Прокофий Ильич Пуртов. Его крепко сбитая фигура сейчас двигалась осторожно, но проницательный взгляд выдавал полное понимание своей цели прихода.

Пуртов провёл ладонью по своей аккуратно подстриженной бороде и кашлянул. На нём был добротный кафтан из тёмно-синего сукна, подпоясанный шёлковым кушаком; на груди, прикрытая широким воротом кафтана, поблёскивала массивная серебряная цепь — это новый знак его купеческого достоинства. Пуртов слегка поклонился, придерживая край кафтана.

— Здравствуйте, Иван Иванович. Вызывали?

— Здравствуй, Прокофий Ильич, — Ползунов указал на стул напротив. — Присаживайся. Дело есть.

Пуртов аккуратно сел, расправив для удобства полы кафтана. Его взгляд невольно скользнул по чертежам на стене, задержался на схемах водопроводной системы.

— Дело вот какое, — начал Иван Иванович, складывая руки на столе. — В общественной школе при Барнаульском горном заводе будет проведён первый водопровод из медных труб. Работы начнутся уже на следующей неделе. Хотел сообщить вам об этом лично, чтобы потом не было никаких недопониманий.

Пуртов едва заметно нахмурился, но тут же взял себя в руки и сделал немного удивлённое лицо:

— Иван Иванович, но позвольте напомнить: мы с вами договаривались, что первый водопровод будет в моём доме. Я ведь и медь для труб поставил по сниженной цене, и подмастерьев своих отрядил для помощи в работах… Разве вы позабыли про наш уговор?

Ползунов кивнул, не теряя при этом спокойствия.

— Помню, Прокофий Ильич, всё помню. И ценю твою помощь, честное слово ценю. Но подумай сам: школа — дело государственное, нужное. Там учатся дети мастеровых, будущих горных инженеров, слесарей. Им важно показать, что прогресс идёт не только на заводах, но и в быту. Водопровод в школе станет примером не только для всего Барнаула, но всей Сибири. В общем, говорю тебе как человеку разумному и тому, кто может и дальше быть полезен для нашей работы — первый водопровод мы сделаем в общественной школе, не обессудь. И ещё… — Иван Иванович помолчал. — Это будет не простой водопровод, а для отопления классов. По трубам пустим горячую воду по замкнутой системе, а греть её будем котлом от одной печи, в кочегарке которую сделаем. Понимаешь теперь важность дела?

Пуртов нервно теребил край кушака. В его глазах мелькнуло недовольство, но он понимал, что спорить с Ползуновым — себе дороже. Начальник горных производств теперь хорошо ему известен своей твёрдостью характера и неуклонным следованием долгу.

— Понимаю, конечно, — выдавил Пуртов. — Но ведь и мой дом не просто жилище купца. Это своего рода образец для других. Если в нём появится водопровод, да ещё и вот такой вот… это же люди увидят, что такое возможно, начнут стремиться к лучшему.

— И это верно, — согласился Иван Иванович. — Потому водопровод в твоём доме тоже будет. Но после того, как проведём его в школе. Так будет справедливо. Сначала — общее дело, потом — частное.

Пуртов помолчал, взвешивая свои слова. Он знал, что Ползунов не отступится и спора не потерпит. Да и выгода от сотрудничества с горным начальством велика — поставки для завода и теперь ещё и место купеческого головы… Да вот теперь ещё и поставки для Змеевского рудника… С братьями Кузнецовыми вроде отношения стали налаживаться… Потерять всё это из-за спора о приоритетах… Нет, неразумно.

— Хорошо, Иван Иванович, я вас понял и спорить не стану. В конце концов, разве не ради нашего общего блага мы стараемся, здесь ведь и потерпеть можно, — наконец произнёс Прокофий Ильич, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Пусть будет по-вашему. Когда потребуется моя помощь — я к вашим услугам.

Иван Иванович впервые за разговор улыбнулся.

— Вот и славно. Ты, Прокофий Ильич, человек разумный, это я всегда ценил. Для школы нам нужно ещё полсотни саженей медных труб да несколько запорных кранов по моим чертежам. Сможешь найти на это средства?

— Смогу, — кивнул Пуртов. — В срок, как всегда.

— Отлично. Тогда подготовь счёт, я его утвержу и отдам приказание готовить трубы. И ещё: попроси своих подмастерьев, пусть помогут нашим слесарям с монтажом. Трубы оформим как ваш купеческий заказ для благоустройства общественной школы, чтобы всё по-честному было. Сам знаешь, мне чужая слава не требуется, ведь дело вы делаете и правда полезное и… добровольное, верно ведь? — Иван Иванович опять улыбнулся. — Плату рабочим выплатим по договору, но это уже из казённых средств, дело-то всё-таки государственной важности, — ещё шире улыбнулся Ползунов, глядя с лёгкой иронией на Пуртова и понимая его психологические трудности при расставании с личными деньгами.

— Будет сделано, — вздохнул Пуртов.

Прокофий Ильич встал, слегка поклонился и направился к двери. Уже на пороге он обернулся.

— Иван Иванович… А когда примерно ждать начала работ в моём доме?

Ползунов задумался, посмотрел на чертежи.

— Как школу закончим, так и приступим. Думаю, к концу ноября со школой справимся. Не раньше, но и не позже. Тем более, что вначале проведём трубы в комнаты сторожа и посмотрим, как они греют, а уж потом по всему зданию.

— Понял, — снова кивнул Прокофий Ильич. — Значит у меня только по весне начать получится, верно?

— А что же, зимой разве думаешь невозможно эту работу делать?

Прокофий Ильич вернулся к столу и опять сел:

— Так, а как же по зиме это делать? Зимой ведь всегда все работы останавливали по строительству-то…

— Ну так это по строительству, а здесь же только монтаж, — возразил Иван Иванович, — Монтаж внутри помещений можно и зимой, и летом, и осенью делать. Да и трубы медные готовить мы круглый год можем, ты только средства собери от купцов на общественную школу, на обустройство её здания, так и самому за всё оплачивать в казну не понадобится.

— Да это-то понятно, я так и думаю сделать, — вздохнул Пуртов, — Мне бы только, Иван Иванович, какой аргумент бы иметь надёжный…

— Какой аргумент? — Ползунов вопросительно и строго посмотрел на купца.

— Ну… — помялся тот и продолжил: — Чтобы им резон какой было видно, ну, кроме там всяких разговоров о государственной важности и всего такого… Вы, Иван Иванович, не серчайте, но купцы ведь люди практичные, их одними разговорами про всякое благо для общества долго кормить-то не получится.

Ползунов встал и вышел из-за стола. Прокофий Ильич немного вжал голову в плечи, ожидая реакции и боясь её одновременно, но Иван Иванович повернулся к нему и сказал:

— Да, я понимаю тебя, Прокофий Ильич, вполне понимаю… Так что же ты хочешь от меня услышать? Ведь я тебя уже хорошо знаю, раз заговорил, значит и просьбу уже имеешь. Верно?

— Ну… ну как просьбу… — Прокофий Ильич разгладил ворот кафтана и из-за него вновь сверкнула массивная серебряная цепь купеческого головы. — Здесь бы если вот ту же церковь нашу, которая Одигитрии Богоматери, если бы в неё отопление водопроводное такое сделать вышло бы…

— Так ты же вроде только что про свой дом больше беспокоился?

— Дом-то домом, а церковь-то святую обогреть, это дороже дома любого для нас станет, — уверенно и быстро проговорил Прокофий Ильич.

— Не знал, что ты такой набожный, — внимательно посмотрел на Пуртова Иван Иванович. — Как-то раньше не замечал такого за тобой, — повторил он.

— Иван Иванович, здесь ведь дело такое, вполне вам известное, — быстро заговорил Пуртов. — Церкви-то купеческие по всей Сибири да по всей России-матушке могут стоять, а если у нас вот такая будет, да с водяным отоплением и водопроводом! — он поднял глаза к потолку. — Да это же такое дело станет, что никому до нас не угнаться будет!

— Так вот оно что! — рассмеялся Ползунов.

— Вот вы смеётесь, Иван Иванович, а ведь я тоже можно сказать про дело государственной важности говорю, — немного обиделся Пуртов.

— Да не обижайся, Прокофий Ильич, не обижайся, — Ползунов подошёл и похлопал купца по плечу. — Так и быть, вместо твоего дома поставим отопительный водопровод в вашу купеческую церковь.

— Ааа… — растерянно начал Пуртов, — А в мой-то дом когда тогда поставится?

— Так ты же сам сказал, что если в церковь установим, то эффект будет невероятный, вот значит с этого и начнём, — отрезал Ползунов.

Прокофий Ильич обречённо кивнул и встал:

— Ну что ж, пойду, порадую братьев-купцов-то…

— Иди, Прокофий Ильич, иди с миром.

Дверь закрылась. Иван Иванович остался один. Он подошёл к окну и посмотрел на хмурое небо. «Впереди ещё много работы, но это ничего…» — подумал он и, вернувшись за рабочий стол, склонился над чертежами.

Глава 23

Змеевский рудник привыкал к новым ритмам работы. Октябрьский воздух был уже пропитан промозглой сыростью, а по утрам земля покрывалась хрупкой изморозью. Берёзы и осины, ещё не сбросившие листву, стояли в багряно-золотом убранстве, но ветер всё чаще срывал пёстрые листья, устилая тропы шуршащим ковром. Над рудником висела плотная пелена тумана, сквозь которую пробивались приглушённые голоса мастеровых и стук инструментов.

С сентября здесь кипела работа: уже были возведены первые участки железнодорожных путей, соединяющих рудник с заводскими складами. Теперь, в октябре, шло укрепление насыпи — дело нелёгкое, требующее сноровки и упорства. Земля, пропитанная осенними дождями, липла к лопатам, а холодный ветер пронизывал рабочих и мастеровых до костей. Но люди упорно продолжали изо дня в день свою работу.

На площадке суетились мастеровые. Их одежда — грубое сукно и кожа — давно потемнела от грязи и влаги. На одних были длиннополые армяки, подпоясанные плетёными кушаками, на других — овчинные тулупы, накинутые поверх зипунов. На головах — войлочные шапки или шерстяные колпаки, а на ногах — крепкие сапоги с подковами, чтобы не скользить на раскисшей земле. Сапоги лично распорядился выдать всем мастеровым Иван Иванович Ползунов, а остальным рабочим обещал справить крепкую и надёжную обувь в течение месяца-двух.

В руках у рабочих привычные инструменты: тяжёлые лопаты с деревянными черенками, кирки с заострёнными концами, деревянные молоты для трамбовки грунта. Где-то вдали слышен лязг металлических тачек, на которых возили щебень и глину.

Двое старших мастеровых руководили работами — Фёдор Иванович Марков и Степан Воронов. Марков — сухощавый, с пронзительным взглядом и сединой в густой бороде. Его армяк потрёпан, но опрятен, а на поясе всегда висит кожаный кошель с мелом и записной дощечкой для пометок. Воронов — коренастый, с широкими плечами и грубыми руками, привыкшими к тяжёлому труду. На нём тулуп, подбитый мехом, и кожаные рукавицы, уже потрёпанные, но надёжные. Оба после ареста руководителей горной Змеевской конторы стали управлять всеми основными производственными работами и оба умели читать и писать, что для Ползунова стало решающим аргументом в пользу их назначения

Сегодня день шёл своим чередом: рядовые мастеровые укладывали слои глины и щебня, утрамбовывали их, укрепляли откосы. Но к полудню среди рабочих начались перешёптывания. Один из артельщиков, Иван, в конце концов подошёл к Маркову и, опустив глаза, сказал:

— Фёдор Иванович, провианта не хватает. Обещали вчера подвезти муку да солонину, да так и не привезли.

Марков нахмурился, достал из-за пазухи какую-то книжицу и стал перелистывать страницы. В графе «снабжение» стояла отметка: «Продукты закуплены, отправка — 10 сентября». Он повернулся и крикнул Воронову:

— Степан, иди сюда!

Воронов оторвался от работы и подошёл:

— Чего такое?

— Продукты должны были подвезти рабочим, ты слышал про это что-нибудь?

Воронов покачал головой:

— Нет, мне такое неведомо. Вчера я уже спрашивал, но оставшиеся чиновники из горной конторы молчат. А у меня мужики уже тоже брюзжат — холодно, мол, силы на исходе. Я сегодня вечером думал с тобой про это разговаривать.

Посовещавшись, решили послать гонца в контору. Через час тот возвратился с невесёлыми вестями: чиновники, после долгих выяснений обстоятельств, признались, что продукты совсем не закуплены. Более того, выяснилось, что выделенные на провиант деньги… пропали. Как признался гонцу один из мелких служащих, кто-то из главных горных приказчиков пустил их на строительство собственного дома в Змеевском посёлке.

Мужики из крестьян ничего не говоря повернулись и пошли работать дальше, кто-то только пробурчал: «Ну так не новость это…». Но среди мастеровых-артельщиков послышался негромкий ропот. Кто-то отставил лопату, кто-то выругался неприличными словами, но вполголоса.

Фёдор Иванович Марков, сжал кулаки и посмотрел на хмурое небо, он понимал, что до холодов осталось совсем немного, а без сытной еды работа встанет.

— Ладно, мужики, не ропщите, разберёмся с этим вопросом, — твёрдо пообещал он., но артельщики недоверчиво косились на его слова, тогда Марков добавил, — Ползунову прошение отправлю, он точно в беде не оставит.

После этих слов лица мастеровых разгладились и в глазах появилась надежда. Кто-то даже сказал: «Ну, это совсем другое дело!»

Вечером, когда мастеровые разошлись по баракам, Марков сел за стол в своей каморке. На столе горела сальная свеча, которая потрескивала от поддувающего в щель над дверным косяком сквозняка. Марков кашлянул в кулак, расправил перед собой лист бумаги и начал аккуратно выводить каждую букву:

'Его превосходительству, начальнику Колывано-Воскресенских горных производств Ивану Ивановичу Ползунову

От старшего мастерового Змеевского рудника Фёдора Ивановича Маркова

Прошение

В октябре сего года, укрепляя насыпь железнодорожных путей, мастеровые Змеевского рудника оказались в затруднении: провиант, который надлежало получить от горной конторы, не был доставлен. Как стало известно, средства, выделенные на закупку муки, круп и солёного мяса, были обращены в личную пользу некоторых чиновников. Ныне дни пошли холодные, а без сытного питания силы рабочих на исходе. Посему прошу Вашего распоряжения о срочной отправке провианта из Барнаула, дабы не остановить работы на насыпи.

С нижайшим почтением,

Старший мастеровой Ф. И. Марков'

Он сложил лист и запечатал его в конверт. Для надёжности залил на стыке конверт воском, а потом крикнул в сторону двери:

— Кто там есть рядом, Петра позовите, пусть зайдёт ко мне!

В раскрывшуюся дверь просунулся один из артельщиков:

— Чего такое, Фёдор Иваныч?

— Вот, надобно письмо это с гонцом в Барнаульский завод отправить. Ты у нас на насыпи завтра не будешь работать, а сам гонцом и поедешь. Коня возьмёшь в горной конторе, скажешь, что я велел. Понял?

— Добро, Фёдор Иваныч, — кивнул мастеровой. — Так может я сейчас и отправлюсь, чего время-то тянуть?

Марков критически посмотрел на мастерового:

— На ночь глядя? А не уснёшь на коне-то?

— Да ты чего, Фёдор Иваныч, мы ж к ночам бессонным привычные! — даже с лёгкой обидой в голосе ответил мастеровой.

— Ну смотри… — Марков подал письмо. — Иди тогда в контору за конём, да перед отправкой ко мне зайди, наставления на дорогу дам тебе.

Мастеровой взял письмо и вышел, но буквально через полчаса вернулся:

— Фёдор Иваныч, слава богу, не успели мы письмо-то отправить. Из Барнаульского завода подводы идут. Все гружённые мешками и бочками. Точно говорю, что это продуктовку привезли.

— О как! — только и сказал Марков, встал и вышел на двор рудничных бараков.

А издалека было слышно, что на руднике уже раздаётся скрип колёс и крики подводных возничих. В вечерней полумгле по раскисшей дороге медленно тянулись подводы, запряжённые крепкими лошадьми. На возах действительно были мешки с мукой, бочки с солёной рыбой и солониной, корзины с сушёными овощами и крупами. Возницы, закутанные в тулупы, улыбались:

— Ну чего, Фёдор Иваныч, не ждали нас, да⁈ А мы вот тут как тут! — весело закричал головной возница, увидев Маркова. — Это от Ивана Ивановича Ползунова. Он, вот сразу после того, как арестованных чиновников допросили, так вот сразу и распорядился через барнаульских купцов всё закупить.

Из бараков выходили рабочие и мастеровые, начинали оживлённо переговариваться. Кто-то крестился, кто-то хлопал возниц по плечу, и все повторяли имя Ползунова.

Марков выдохнул с облегчением. Он подошёл к головному вознице и спросил:

— Когда отправили?

— Да ещё позавчера рано утром. Как только товар подготовили, так Иван Иванович не стал ждать, сразу велел грузить и отправляться.

Марков кивнул. В его душе была смесь благодарности и гордости. Он повернулся к мастеровым и рабочим:

— А я что говорил, а⁈ — кивнул Марков на подводы. — Я ж говорил, что Иван Иванович нас в беде-то не оставит, а? Он ведь как знал прямо! Прямо вот загодя всё и прислал нам! — он широко показал рукой на подводы с продуктами.

Ночь опускалась над Змеевским рудником и лунный свет падал на крыши заводских бараков. В бараках пахло печёным хлебом — женщины из работниц при Змеевском заводе уже начали стряпать. За столами сидели усталые, но довольные мастеровые, ели горячую похлёбку и тихо переговаривались. За окном задувал холодный октябрьский ветер, но внутри бараков было тепло и иногда слышались обрывки разговоров за столом:

— Ну вот, а завтра снова будет работа так работа, да не на голодное пузо-то…

— А Ползунов-то и верно говорят, что о люде простом такую вот заботу-то оказывает…

— Так он же и сам из простых вышел, понимает суть-то…

— Так купцы-то тоже вроде как из простых, а вон как три шкуры с мужиков-то дерут…

— Так то купцы, они ж с деньгой лукавой дело имеют, вот в грех и впадают через одного… А Ползунов-то знает суть, он ведь, говорят, сам из мастеровых вышел, понимает мужика-то…

— Это да, оно же ведь на мужике-то всё и держится, вот Иван Иваныч и заботу проявляет где следует…

Марков вышел на крыльцо, закутался в тулуп и посмотрел на звёзды, пробивающиеся сквозь тучи. Где-то вдали, там, за холмами горел огнями его Барнаульский завод, но Фёдор Иванович чувствовал с ним тесную связь. Сейчас он вдруг подумал о том, что даже в самые трудные времена найдётся тот, кто протянет руку помощи, что трудные времена всегда такими вот людьми как Ползунов и побеждались. Марков понял, что это даёт ему силы идти дальше и даёт твёрдую веру в их общее дело. Он вдохнул полной грудью прохладный осенний воздух и развернувшись вошёл обратно в жилой барак, где уже укладывались спать накормленные рабочие.

«Эх, сапоги бы им ещё скорее выдать… Ну Иван Иванович-то вроде обещал…» — подумал Марков, переступая порог и закрывая за собой дверь.

* * *

Над Барнаульским горным заводом висел плотный сизый дым — топились печи, гудели молоты, лязгал металл. В цеху, где шла сборка деталей для парового двигателя, было жарко даже в этот промозглый осенний день: раскалённые горны бросали багровые отблески на стены, а воздух был пропитан запахом угля, раскалённого железа и машинного масла.

Иван Иванович Ползунов, окружённый мастеровыми, стоял у верстака. На нём был длинный суконный кафтан тёмно-зелёного цвета, подпоясанный кожаным ремнём с медными пряжками, на плечах — плотная шерстяная накидка от искр и окалины. Под кафтаном — льняная рубаха, уже потемневшая от пота и копоти. На руках — толстые кожаные рукавицы с подкладкой из войлока, а на ногах — высокие сапоги с подкованными гвоздями подошвами, чтобы не скользить на масляных пятнах.

Перед Ползуновым был развёрнут разложенный на широком столе чертёж парового двигателя. Линии, окружности, сечения… Всё выведено тушью, с точностью до линии. Иван Иванович указывал пальцем на фрагмент:

— Вот здесь, братцы, котёл надо клепать особо плотно. Чугун, это вам не медь, чугун — материал строптивый. Если чуть перекалишь — треснет, чуть недоглядишь — потечёт. Клепать будем в три ряда, да не спеша. Каждый шов — по совести, чтобы без изъяна был.

Мастеровые кивали. Среди них — молодые специалисты — кузнецы Степан и Яков, литейщик Прохор, слесарь Тихон. На них — грубые холщовые рубахи, кожаные фартуки, на головах — войлочные колпаки или шерстяные шапки. В руках — инструменты: тяжёлые молоты с дубовыми черенками, клещи с длинными ручками, зубила, напильники, штангенциркули кустарного изготовления.

Ползунов взял в руки заготовку коленчатого вала — пока ещё грубую, с неровными кромками. Провёл пальцем по поверхности, нахмурился:

— Тут надо подправить. Вал должен ходить плавно, без люфта. Если будет бить, то колёса рванут, как бешеные. Тихон, бери напильник, да не спеши. Шаг за шагом, как по нотам.

Тихон, сухощавый молодой мужчина с цепкими пальцами, молча взял инструмент. Его руки, покрытые шрамами и мозолями, двигались уверенно: сначала грубый срез, потом — тонкая подгонка. Остальные наблюдали, перешёптывались:

— Видали, как Иван Иванович всё вымеряет? Ни одной лишней линии.

— Да уж, не то что прежние мастера — те на глазок да на авось.

Ползунов, услышав эти разговоры, одёргивает молодых мастеров:

— Вы полегче, братцы, раньше и инструмента хорошего не было, вот и работали тем что было. Старых мастеров уважать надо, а ругать да критиковать любой дурак может. Только дурак тем и отличается, что лишь ругает, а сам ничего доброго сделать не может. Мне здесь такие дураки не нужны.

— Так, а разве не на глазок раньше делали? — оправдываясь сказал кто-то из мастеровых.

— На глазок, но зато ведь делали, верно?

— Это да…

— Ну вот то-то, — Иван Иванович опять внимательно посмотрел на чертёж.

В углу цеха гудел горн. Прохор, литейщик, уже ворочал длинными клещами раскалённую чугунную болванку. Лицо его раскраснелось, капли пота стекали по вискам, но он не отвлекался. Рядом лежала форма для отливки, обмазанная глиной и песком. Прохор аккуратно уложил металл, затем прикрыл крышкой и отступил:

— Теперь ждать. Час, не меньше. Чтоб всё равномерно прокалилось, — уверенно проговорил он вслух.

Ползунов подошёл, осмотрел форму и кивнул:

— Хорошо. А пока — займёмся клапанами. Степан, подай мне вон тот бронзовый пруток. Будем вытачивать золотники. Тут точность нужна, как в часах.

Он взял в руки резец, установил заготовку на токарный станок — простой, с ручным приводом — и начал вращать колесо. Металл засвистел, полетели искры. Движения Ползунова были уверенные, расчётливые. Мастеровые смотрели, затаив дыхание: для них это не просто работа — это магия, превращение грубого куска в механизм, который оживёт паром.

Солнце уже начало клониться к закату, бросая длинные тени сквозь зарешёченные окна цеха. Ползунов снял рукавицы, вытер лицо платком и подумал, что пора домой.

Его дом так и был неподалёку, на окраине заводского посёлка. Деревянный, с резными наличниками, с печью, от которой уже тянет теплом. Подходя к дому, Иван Иванович увидел, что на крыльце его встречает Агафья Михайловна. Она стояла стройная, в длинном шерстяном платье тёмно-синего цвета, с кружевным воротничком. На плечах — вязаная шаль, на голове — небольшая шапочка, отороченная мехом.

— Иван Иванович, — улыбнулась она, — а я уж заждалась. Вот, ужин вам приготовила. Щи мясные, да и чай готов, пироги с рыбой.

Они зашли в дом. На столе стоял самовар, чашки и тарелки из толстого фарфора, глубокий поднос с румяными пирогами, накрытый тонким вышитым полотенцем. Агафья налила чай и села напротив, глядя как ест Иван Иванович.

— Как день прошёл? — спросила она тихо.

Ползунов вздохнул, отставил тарелку и провёл рукой по волосам:

— Насыщенный день. Котёл пока не готов, клапаны ещё точить. Но… движется. Шаг за шагом.

Иван Иванович начал рассказывать о деталях, о том, как важно, чтобы каждый шов был идеален, как пар должен толкать поршни, а те — вращать колёса. Агафья слушала внимательно, хотя многое не до конца ей было понятно. Но она видела огонь в его глазах — тот самый, что горит в горнах завода и тот самый, что был для неё самым главным и дорогим.

— Вам надо отдохнуть, — сказала Агафья, когда Ползунов замолчал. — А мне надо уже идти, а то Перкея Федотовна будет беспокоиться. Она в последнее время совсем извелась, всё ждёт, когда же Фёдор Ларионович пришлёт за ней. Но вы же знаете, что дядюшка сказал, пока мы не поженимся, Перкея Федотовна должна здесь со мной находиться.

— Да… — Иван Иванович посмотрел на Агафью, — Я хотел сказать вам, Агафья Михайловна, — он помолчал и вдруг произнёс: — Свадьбу нам придётся перенести. На весну.

Она молчала, лишь слегка сжимала пальцы. Потом подняла глаза:

— Да… Я понимаю.

— Не то чтобы я не хотел… — он запнулся, но потом твёрдо продолжил: — Но этот двигатель — он же первый в России. Если всё получится, это изменит всё: и заводы, и дороги, и жизнь. Я не могу сейчас отвлечься.

Агафья кивнула:

— Вы правы. Это дело важнее нашего личного. Тем более, мы же уже помолвлены, а значит можем и подождать… — Агафья спокойно улыбнулась и с нежностью посмотрела на него.

— Я думал… может, в конце января? — предложил Иван Иванович. — Скромно. Без пышности. Только близкие.

— Хорошо, — согласилась Агафья Михайловна. — Пусть будет так.

Они замолчали, слушая, как тикают часы на стене. За окном растекался холодный октябрьский вечер, а здесь, в тёплом доме были тишина и понимание.

Позже, когда Иван Иванович проводил Агафью Михайловну, он остановился на крыльце своего дома и посмотрел в сторону завода. Вдали, за забором заводской территории, всё ещё светился огонь — кто-то из мастеровых работал. Были слышны стук молота и шипение пара.

Ползунов закутался в накидку, вдохнул свежий воздух. В голове вырисовывались чертежи, расчёты, образы будущего паровоза. Он представлял, как тот тронется с места, как колёса начнут вращаться, как пар поднимет тяжесть металла.

«Ещё немного, — подумал Иван Иванович. — Осталось ещё немного».

Он вернулся в дом и закрыл дверь. В горнице горела лампа, отбрасывая тёплые блики на стены. «Агафья, наверное, уже ложится спать…» — он сел за стол, взял перо и развернул чертёж для завтрашнего дня.

Глава 24

Барнаульский посёлок уже совсем укутывался в серовато-бурые тона осеннего похолодания. Сырой ветер, спустившийся с алтайских предгорий, гнал по улицам клочья пожухлой листвы и вздымал мутные брызги из луж, разросшихся после затяжных дождей. Над заводскими корпусами висел плотный дым — топили углём и дровами без устали, ибо первые заморозки уже давали о себе знать по утрам серебристой изморозью на деревянных ставнях и каменных карнизах.

У старого двухэтажного здания Колывано-Воскресенской горной Канцелярии, построенного ещё пару десятков лет тому назад из красного кирпича и покрытого белой известью, царила необычная для этого часа суета. Чёткие линии портика оттенялись тусклым светом низкого солнца, пробивавшегося сквозь рваные тучи. Двери, обитые железом с чеканными узорами, то и дело открывались, выпуская чиновников в длиннополых кафтанах и высоких сапогах, с бумагами под мышкой и озабоченными лицами.

Именно сюда, преодолев нелёгкий путь по раскисшей дороге, направился соборный протопоп Анемподист Антонович Заведенский. Его фигура в тёмно-вишнёвой рясе с серебряной вышивкой по подолу и вороту выделялась на фоне серо-бурой осенней палитры и выглядела даже немного театрально. На голове — скуфья из плотного бархата, слегка сдвинутая набок, а в руках — посох с костяным набалдашником, выточенным в форме виноградной грозди. Сапоги, хоть и кожаные, уже пропитались влагой, а подол рясы прихватил грязь, но протопоп шёл твёрдо, с той особой осанистостью, что полагалась его сану. Посох, конечно же, ему не был положен по сану, но когда-то Анемподист Антонович заказал его себе, обосновывая свой заказ тем, что необходимо передвигаться по грязным улицам заводского посёлка и в силу возраста опираться на какой-то посох. Разумеется, делая заказ он не мог себе представить простую палку и потому посох был вполне себе епископского вида.

Протопоп Анемподист остановился у крыльца Канцелярии, окинул взглядом строгую архитектуру здания: пилястры, карниз с медальонами, небольшие слуховые окна на мансардном этаже. Всё здесь говорило о власти, о порядке, о железной воле государства, вплетённой в камень и дерево. Вздохнув, протопоп поднялся по ступеням и вошёл.

В просторной приёмной пахло воском, чернилами и дымом от печи, разожжённой в углу. Чиновники сидели за сосновыми столами, склонившись над грамотами, и скрип писчих перьев смешивался с приглушёнными голосами. Увидев протопопа, один из помощников вскочил, поклонился и провёл его в кабинет начальника Колывано-Воскресенских горных производств Ивана Ивановича Ползунова.

Ползунов сидел за массивным столом, заваленным чертежами и отчётами. На нём — тёмно-зелёный мундир горного чиновника с серебряными пуговицами и узким поясом.

Иван Иванович поднял голову от бумаг и провёл ладонью по зачёсанным назад волосам. Лицо его за последние месяцы стало совсем худощавым, с резко обострившимися скулами, но смотрел он внимательным, хотя и немного усталым взглядом. На столе горела лампа с абажуром из промасленной бумаги, стояла чернильница, лежала логарифмическая линейка и несколько моделей механизмов, выточенных из дерева.

— Анемподист Антонович, — произнёс Ползунов отложив чертёж, едва протопоп переступил порог. — Не ожидал вас увидеть. Чем могу служить?

Соборный протопоп склонил голову, перекрестился, затем выпрямился и заговорил, тщательно подбирая слова:

— Иван Иванович, взываю к вашему благоразумию. Ныне, когда холода наступают неумолимо, душа болит за прихожан наших. Петропавловская соборная церковь, что при Барнаульском горном заводе, остаётся без должного обогрева. Стены сыреют, иконы покрываются инеем, а служба идёт при таком холоде, что старики и дети едва выдерживают. Посему прошу: даруйте распоряжение о проведении отопительного водопровода в первую очередь к храму.

Он произнёс это с мягкой настойчивостью, сложив руки перед собой и глядя на Ползунова с выражением почтительного ожидания.

Ползунов откинулся на спинку кресла, скрестил пальцы.

— Анемподист Антонович, а вы, я вижу, уже знаете об отопительном водопроводе? — Ползунов спокойно улыбнулся, ожидая реакции Заведенского.

— А как же, весь посёлок слухами полнится, — ответил протопоп. — Как же мне об этом теперь не знать-то.

— Что ж, понимаю вашу заботу. Но позвольте напомнить, что первая очередь отопительного водопровода будет проведена в общественную школу при заводе.

Протопоп слегка приподнял бровь, но сдержался и ничего не сказал.

— Школа, — продолжил Ползунов, — это будущее горного производства. Там учатся дети мастеровых, крестьян, будущих инженеров. Если они будут мёрзнуть, то и знания будут усваивать хуже. А нам нужны грамотные люди — чтобы руду добывать, машины строить, чертежи читать. Церковь же Петропавловская… она стоит на казённом содержании. И потому я, как начальник производств, решаю, куда средства направлять в первую очередь.

Анемподист сглотнул. Он знал, что спорить с Ползуновым — всё равно что пытаться остановить горный поток голыми руками. Но всё же решился:

— Иван Иванович, позвольте заметить: прежде чем учить наукам, надобно воспитывать душу. Церковь — вот первый учитель. Если дети будут ходить в тёплый храм, слушать проповеди, молиться, то и к учению отнесутся с благоговением. А без духовного основания наука — что дерево без корней.

Ползунов кивнул, но взгляд его остался твёрдым.

— Духовное основание — дело ваше, Анемподист Антонович, а моё дело — чтобы завод работал, чтобы люди умели считать, чертить, понимать механизмы. Петропавловская церковь содержится за казённый счёт, а значит, и решения о расходах принимаю я. Потому первый водопровод пойдёт в школу. А в церковь — позже. Но не в Петропавловскую, а в Одигитриевскую.

— В Одигитриевскую? — протопоп от неожиданности не смог скрыть своего удивления.

— Да. Для государства важнее, чтобы люди, от которых зависит производство, чувствовали заботу. А Петропавловская… она и так стоит на видном месте, и прихожане у неё состоятельные. Пусть они и помогут.

Соборный протопоп понял, что купеческая Одигитриевская церковь будет первой не просто так, и именно это имеет в виду Ползунов, когда говорит о людях, от которых зависит производство. Анемподист Антонович почувствовал, как внутри закипает досада, но понимал, что настаивать бесполезно. Ползунов говорил не как частное лицо, а как представитель власти. И в его словах была железная логика.

— Что ж… — протопоп медленно выдохнул и изменил тактику. — Вижу, что решение ваше твёрдо. Тогда позвольте предложить иное: я готов оказать всемерную помощь. Соберу купечество, проведу беседы, чтобы собрали средства на водопровод для школы. Ведь и нам, служителям церкви, не чуждо благо общее.

Ползунов вновь слегка улыбнулся.

— Доброе намерение, Анемподист Антонович, но может лучше направить ваши усилия иначе? Летом мы открыли богадельню для престарелых и немощных. Там медсёстры трудятся не покладая рук. Если ваши дети, дочери ваши старшие, помогут им — это будет подлинное милосердие. Или организуйте сбор средств для крестьян-погорельцев из окрестных деревень. Их избы сгорели в августе, а зима не за горами. Да и сыновья у вас, как я знаю, вполне уже взрослые люди, а ни при каких делах посёлка не участвуют. Вот сыновей своих можете на Барнаульский завод направить, пускай подмастерьями послужат, для пользы общества так сказать. Вы же о пользе для людей хотите заботиться, так вот это самый добрый пример был бы от вас лично.

Протопоп сжал пальцы на посохе. Он знал, что Ползунов не просто предлагает — он прямо указывает путь, по которому посёлок будет развиваться в ближайшее время. И спорить дальше значило бы лишь усугубить положение.

— Я… подумаю, как это устроить, — произнёс Заведенский сквозь зубы.

— Вот и хорошо, — Иван Иванович пододвинул к себе чертежи. — А теперь уж не обессудьте, но у меня более важные дела.

Выйдя на крыльцо, Анемподист вдохнул сырой осенний воздух. Солнце уже скрылось за тучами и двор Канцелярии погрузился в сумрачную полутень. Он медленно спустился по ступеням, обходя лужи, в которых отражались серые облака.

Мысли Заведенского были противоречивы. С одной стороны — обида: церковь, веками стоявшая опорой государства, теперь отступает перед «светскими затеями». С другой — трезвое понимание, что Ползунов не тот враг, с которым Анемподист сейчас сможет вступать в открытую конфронтацию. И если нельзя добиться своего напрямую, надо искать иные пути.

Он поправил скуфью, подтянул рясу, чтобы не волочилась по грязи, и направился к деревянной соборной церкви. Её купола, покрытые потемневшей от времени дранкой, виднелись вдали, за рядами заводских строений. Ветер трепал его рясу, а в ушах всё ещё звучали слова Ползунова: «Для государства важнее…»

Протопоп ускорил шаг. Ему нужно было подумать. И решить, как действовать дальше, но одно теперь было совершенно понятно — жизнь Барнаульского заводского посёлка изменилась, и изменения эти уже необратимы.

* * *

Иван Иванович вышел из Канцелярии и вдохнул осенний воздух. Ему нравился этот запах прелой листвы и долетающего дыма от заводских труб. Он ещё раз вдохнул и направился к Знаменской церкви при Барнаульском горном заводе. Ветер, пронзительный и неумолимый, трепал полы его длинного кафтана из добротного сукна, подбитого мехом. На голове была тёплая меховая шапка, на ногах — крепкие сапоги, выделанные местными мастерами и подаренные Ползунову на прошлой неделе. В каждом шаге Ивана Ивановича чувствовалась твёрдость человека, уже привыкшего к суровым условиям горного края и ответственности, лежащей на его плечах.

Знаменская церковь стояла на небольшом возвышении недалеко от широкой глади Оби. Её бревенчатые стены, выложенные с тщательной аккуратностью, своей старостью совпадали сейчас с хмурым осенним небом. Купола, покрытые позеленевшей медью, мягко мерцали в тусклом свете дня. Резные наличники на окнах, украшенные растительным орнаментом, говорили о мастерстве местных зодчих. Вход венчала небольшая паперть с коваными перилами, а над дверью — икона Знамения Пресвятой Богородицы, потемневшая от времени, но всё ещё излучающая тихое благоговение.

Ползунов переступил порог церкви, и его окутала плотная тишина, нарушаемая лишь редким шорохом рясы да тихим пением монаха у алтаря. Воздух был насыщен ароматом ладана и воска, а приглушённый свет, пробивавшийся сквозь узкие окна, создавал игру теней на полу и стенах.

У одной из деревянных колонн, погружённый в молитву, стоял старец Пимен. Его длинная ряса из грубого сукна ниспадала до самого пола, а седые волосы, обрамлявшие мудрое лицо, казались серебристыми в полумраке. В руках он сжимал чётки, перебирая их с размеренной неторопливостью. Когда Ползунов вошёл, то Пимен, словно почувствовав его присутствие, повернулся.

— Отец Пимен, — тихо произнёс Ползунов, приближаясь.

Пимен поднял капюшон монашеской накидки и на его лице появилась тёплая улыбка.

— Добро пожаловать, Иван Иванович. Господь да хранит тебя. Чем могу помочь?

Ползунов слегка поклонился и, сделав шаг ближе, заговорил:

— Хотел поговорить с тобой… А ты как, здоров ли?

— Слава Богу, здоров, — ответил Пимен, складывая руки на груди. — Молюсь за всех вас, за труды ваши праведные. Знаешь, Иван Иванович, порой вот думаю, — Пимен подошёл и сел на скамеечку у стены, — то, что ты делаешь, это же не просто работа. Это продолжение великого дела, начатого ещё в древности.

— В древности? — удивился Ползунов и сел рядом.

— Да, — кивнул старец. — В Ветхом завете ведь ещё про водопроводы говорится, о мудрых строителях, что трудились во славу Божию. Ты, Иван Иванович, продолжаешь их дело. Твоё стремление усовершенствовать горное производство — это же не просто забота о прибыли. Это служение людям, это движение вперёд, к лучшему будущему.

Ползунов задумчиво провёл рукой по лбу.

— Да… вот не думал, что мне из Ветхого завета пример будет приводится на мои дела, — он вздохнул и покачал головой.

— А ты не сомневайся, если уж и там примеры есть, так значит давно пора было дело твоё начинать, да всё человека подходящего не оказывалось, — мягко произнёс Пимен. — Но если дело твоё праведно, то Господь даст тебе и людей, и силы… — он помолчал, а потом неожиданно спросил: — Скажи, как обстоят дела с новыми цехами? Монахи мои, что зимой помогали обжигать кирпич, пользу какую принесли тебе?

— Да, — оживился Иван Иванович. — Я уже говорил тебе, что они трудились не покладая рук… А что с ними теперь? Как их судьба?

Пимен улыбнулся.

— Монахи, что помогали тебе, не остановились на достигнутом. Они основали собственное производство кирпича. Теперь у них своя мастерская, где они обучают желающих. А ещё, знаешь ли, построили при монастыре небольшую богадельню. Крестьяне из близлежащих деревень приходят туда за помощью и лечением. Монахи кормят их, лечат, дают кров.

— Вот это дело, это приятно слышать, — тихо улыбнулся Ползунов. — Рад, что их труд принёс плоды. Мы дали им знания по обжигу кирпича и строительству, а они сумели превратить это в благо для людей, такое дорогого стоит.

— И за это тебе спасибо, Иван Иванович, — склонил голову Пимен. — Ты не просто начальник горных производств. Ты человек, который видит дальше своего дела.

Ползунов спокойно поднял руку, останавливая Пимена от такой похвалы и заговорил о другом:

— Отец Пимен, у меня ещё одна новость. В январе планирую свадьбу. С Агафьей Михайловной Шаховской. Думаю, венчаться здесь, в Знаменской церкви.

Пимен внимательно посмотрел на него.

— Хорошее место для такого важного события. Но почему не в главной соборной церкви Барнаульского горного завода? Там просторнее, торжественнее… Да и начальник же ты теперь вроде…

— Хочу, чтобы свадьба была скромная, — просто сказал Иван Иванович. — Без лишних глаз, без пафоса. Только близкие люди, только те, кто действительно необходим.

— Понимаю, — кивнул старец. — Но соборный протопоп Анемподист Заведенский, боюсь, будет недоволен. Он любит пышные торжества, особенно когда дело касается знатных людей.

— Это моё личное дело, — твёрдо сказал Ползунов. — И соборного протопопа оно касаться не должно. Я не желаю превращать свадьбу в показное зрелище.

Пимен положил руку на плечо Ползунова.

— Ты прав, Иван Иванович. Свадьба — это не спектакль для публики. Это союз двух сердец, благословенный Богом. Я помогу тебе организовать всё в скромной обстановке. Буду рад провести венчание и поддержать тебя в твоём желании.

Ползунов кивнул:

— Спасибо тебе, Пимен…

Они замолчали, прислушиваясь к тихому пению монаха у алтаря. В церкви царила особая атмосфера — умиротворение, смешанное с надеждой.

— Знаешь, — вдруг сказал Пимен, — когда я смотрю на тебя, вижу не просто начальника горных производств. Я вижу человека, который стремится изменить мир к лучшему. Ты строишь заводы, помогаешь монахам, заботишься о людях. И теперь — создаёшь семью. Всё это — звенья одной цепи, Иван Иванович. Твоего пути.

Ползунов глубоко вздохнул.

Ты прав, всё это звенья одной цепи событий, которые начались даже не по моей воле… Только сейчас я уверен, что именно потому они со мной и начались когда-то…

— Но ты справляешься так, как никто другой не смог бы, а это верный знак, — уверенно произнёс Пимен. — Я думаю, что это так потому, что делаешь ты всё с чистым сердцем. Помни: Господь не даёт испытаний, которые мы не можем вынести. Ты на правильном пути, Иван Иванович.

За окном продолжал шуметь осенний ветер, но внутри церкви было тепло и спокойно. Ползунов посмотрел на икону над алтарём и мысленно поблагодарил Пимена за добрые слова.

Они ещё немного поговорили о деталях предстоящей церемонии, о том, как лучше организовать венчание, чтобы оно было одновременно торжественным и сдержанным. Пимен обещал помочь с подготовкой церкви.

Когда Ползунов собрался уходить, старец благословил его и произнёс:

— Пусть Господь хранит тебя и твою будущую супругу. Пусть ваш союз будет крепким, а жизнь — наполненной радостью и благодатью.

— Так оно и будет, — тихо ответил Ползунов и, кивнув Пимену на прощание, вышел из церкви.

На улице уже сгущались сумерки. Ветер усилился, но Ползунову было тепло — не только от меха на плечах, но и от того спокойствия, что осталось после разговора с Пименом. Он шёл по тропинке, ведущей к заводу, и думал о том, что впереди его ждёт трудная работа, которую необходимо обязательно сделать. А в окнах Знаменской церкви всё ещё мерцал тёплый свет.

Глава 25

Середина осени выдалась на удивление благостной. Небо, словно промытое хрустальной росой, сияло пронзительной голубизной, а солнце золотило пожухлую траву и обнажённые ветви берёз. В воздухе витал терпкий аромат опавшей листвы, смешанный с едва уловимым запахом древесного угля. Именно в эти тихие благостные дни Ползунов решил отправить караван с готовой моделью первого парового двигателя для паровоза на Змеевский рудник.

Ранним утром, едва первые солнечные лучи коснулись крыш Барнаульского горного завода, у главных ворот уже толпились подводы. Их массивные колёса, окованные железом, казались готовыми выдержать не только груз металла, но и самой истории. На подводах, укрытые грубыми холстинами, покоились части двигателя — детища Ивана Ивановича Ползунова.

Сам Ползунов был здесь же и внимательно осматривал каждую подготовленную к отправке деталь. Его камзол из плотного сукна, потёртый на локтях, говорил о бессонных ночах у чертежей и в кузнице. На поясе висела кожаная сумка с инструментами и дневниковой книжицей, куда он заносил малейшие расчёты. У подвод толпились мастеровые в холщовых рубахах и кожаных фартуках, молодые кузнецы с крепкими руками, закалёнными огнём и молотом, и взвод охраны в форменных кафтанах и с бердышами на плечах.

— Всё ли готово? — спросил Ползунов, обращаясь к одному из мастеровых по имени Ефим.

— Всё, Иван Иваныч, — ответил Ефим, поправляя на плече тяжёлый мешок с инструментами. — Котёл, цилиндры, шатуны — всё на месте. Только бы дорога не подвела.

Ползунов кивнул, но в глазах у него была необходимая для таких случаев тревога. Он знал, что от их путешествия зависит очень многое, но также знал о том, как неожиданно может измениться здесь погода, когда жаркие казахские степные ветры вдруг сталкиваются с суровыми ветрами севера и начинается внезапная непогода.

Ровно в полдень, по сигналу заводского колокола, караван тронулся. Впереди — Ползунов на верховой лошади и небольшая группа охраны, за ними — подводы, медленно катящиеся по пыльной дороге. Замыкали строй оставшиеся охранники, которые бдительно оглядывали окрестности.

Дорога вилась среди осеннего леса, где берёзы и осины уже сбросили листву, а ели и сосны сохраняли свою зелень. Время от времени караван пересекал небольшие алтайские речки по деревянным мостам, скрипевшим под тяжестью подвод. Ползунов то и дело останавливался, проверяя, не сдвинулись ли детали, не ослабли ли крепления.

— Эй, мужики, осторожней на спуске! — кричал он, когда подводы приближались к крутому повороту. — Смотрите, чтобы ничего не упало!

Мастеровые, привыкшие к строгости начальника, молча кивали и крепче держали вожжи. Они понимали, что это не просто груз, а воплощение многодневных трудов, бесчисленных проб материала и ночных бдений у чертежей.

К полудню второго дня караван сделал привал у небольшого ручья. Иван Иванович сошёл с лошади, размял затекшие ноги. Солнце стояло высоко и его лучи пробивались сквозь редкую сохранившуюся на деревьях листву, создавая причудливую игру света и тени на земле.

— Ну что, как настроение? — спросил Ползунов, оглядывая усталые лица подводчиков.

— Всё по порядку, Иван Иваныч, — отозвался один из мастеровых, доставая из мешка краюху хлеба. — Да только сердце вот не на месте, как бы ненастье не грянуло…

Ползунов посмотрел на небо и нахмурился. Небо по-прежнему было ясным, но на горизонте уже собирались лёгкие облачка.

Пока все перекусывали, кузнецы проверяли подковы лошадей и колёса подвод. Один из них, здоровенный детина по прозвищу Кузьма-молотобоец, с грохотом опустил на землю с подводы тяжёлый молот и пробасил неожиданно для всех:

— Эх, кабы не эта дорога, давно бы уж паровой зверь наш по рельсам бегал.

Иван Иванович улыбнулся. Ему была понятна эта грубоватая прямота мастеровых, их умение говорить без лишних слов:

— Ничего, Кузьма, будет бегать, — крикнул он кузнецу. — Вот доберёмся до рудника, соберём двигатель, поставим его на платформу и тогда уж точно все увидят на что способна русская смекалка!..

Третий день пути выдался непростым. Дорога стала каменистой и подводы то и дело подпрыгивали на ухабах. Один раз колесо соскочило с оси, и мастеровые долго возились, чтобы поставить его на место. Иван Иванович не терял присутствия духа, но понимал, что если что-то пойдёт не так, то придётся задержаться, а это грозит срывом всех планов.

К вечеру небо всё же нахмурилось и первые капли дождя упали на пыльную дорогу. Ползунов приказал ускорить движение.

— Надо найти укрытие! — крикнул он охранникам.

Вскоре караван добрался до небольшой лесной поляны, где стоял старый сарай для хранения сена. Мастеровые быстро распрягли лошадей, завели их под крышу, а подводы дополнительно укрыли холстинами. Как только всё сделали, резко хлынул дождь, превращая дорогу в вязкое месиво.

Ползунов сидел у костра, разведённого под навесом, и смотрел как капли стучат по крыше старого сарая. «Эх, только бы не задалась эта непогода надолго…» — думал он, но вслух ничего не говорил. Мастеровые сидели спокойно и никаких признаков уныния или расстройства не проявляли. «Молодцы, хороших я всё же работников отобрал в этот важный путь…» — Иван Иванович улыбнулся про себя и прикрыл глаза, подставляя ладони под согревающее пламя костра…

Через два часа дождь прекратился также резко, как и начался, а на небе вышло яркое солнце.

— Переждём ещё час и двинемся дальше, — сказал Ползунов подводчикам и те согласно кивнули.

Через час дорога подсохла и весь караван продолжил свой путь.

Вскоре караван подошёл к широко раздавшейся из берегов реке. Вода, ещё не скованная первыми заморозками, текла стремительно, вздымая мутные волны. Деревянный мост, перекинутый через реку, выглядел ветхим — доски местами держались на дополнительных конопляных верёвках, а по краям моста болтались сломанные перила.

— Осторожно! — скомандовал Ползунов, — Переезжать будем по одному, медленно!

Первая подвода, нагруженная котлом, осторожно въехала на мост. Доски заскрипели, но выдержали. За ней последовала следующая подвода, на которой крепко привязанные цилиндры и два колеса для паровозной вагонетки. Третья подвода, которая везла коленчатый вал — одну из ключевых деталей двигателя — уже почти преодолела переправу, когда вдруг раздался треск. Одна из досок под колёсами подломилась и подвода накренилась.

— Держи! — закричал возница, пытаясь выровнять груз.

Но было уже поздно. Коленчатый вал, тяжёлый, отлитый из чугуна, соскользнул с подводы и с громким всплеском ушёл под воду.

— Я нырну, руками нащупаю и верёвкой вытянем, — кузнец Пётр тут же сбросил холщовую рубаху и не раздумывая прыгнул в реку.

Вода была ледяной. Пётр погрузился с головой, пытаясь нащупать деталь, но река в этом месте оказалась особенно мутной, а дно — неровным. Он вынырнул, отплёвываясь:

— Ничего не видно! Вода мутная, а дно — сплошные камни да ямы.

Кузнец снова нырнул. На этот раз он погрузился глубже, ощупывая дно руками, но течение было сильным, а здесь же в реке оказался омут. Пётр почувствовал, как его ноги затягивает в яму, как холодная вода сковывает его движения. Он рванулся вверх, вынырнул и вылез на берег тяжело дыша:

— Не достать! — прохрипел он, поднявшись на берегу и цепляясь за край моста. — Там омут, вал на самое глубокое место кажись упал.

Иван Иванович сжал кулаки, но он понимал, что пытаться дальше, значит рисковать жизнью ныряльщиков:

— Хватит, Пётр, вылезай! — приказал он. — Мы не можем терять людей из-за железа.

Пётр, дрожа от холода, поднялся к подводам. Кто-то из мастеровых тут же накинул на него тёплую куртку и протянул флягу с травяным настоем.

Иван Иванович стоял у реки глядя на бурлящую воду, где скрылась столь важная деталь. В голове его роились мысли: «Можно ли изготовить новый на месте? Не сорвётся ли весь проект?»

— Иван Иваныч, — подойдя ближе тихо произнёс Ефим, — Может вернёмся? Попробуем достать вал, когда вода успокоится дня через два…

Ползунов покачал головой:

— Нет, — твёрдо ответил он мастеровому. — Время не ждёт. Мы продолжим путь. На Змеевском руднике есть кузница, там и отольём новый коленчатый вал. Это займёт время, но иначе мы рискуем упустить весь сезон.

Мастеровые переглянулись. Некоторые взгляды были растерянными, но большинство кивнули — они доверяли своему начальнику.

— Значит едем дальше? — спросил один из возниц.

— Едем, — подтвердил Ползунов.

Караван двинулся дальше. Теперь подводы шли медленнее. Шли медленнее не только из-за произошедшего события, но и потому, что теперь каждая деталь стала ещё дороже. Ползунов ехал впереди, время от времени оглядываясь на подводы, словно проверяя всё ли на месте…

На пятый день, когда небо совсем прояснилось и дорога была хоть и скользкой, но уже подсохшей, вдалеке показались дымящиеся трубы Змеевского рудника.

— Прибыли! — громко произнёс Ползунов и приложил ладонь ко лбу, вглядываясь в контуры у горизонта.

Мастеровые облегчённо вздохнули, но впереди их ждал не отдых, а горячая работа: сборка двигателя, отливка нового коленвала, первые испытания. Сейчас же, глядя на привычные им дымы горного производства, все чувствовали, что главная часть пути пройдена.

У въезда на территорию Змеевского горного завода их уже ждали. Фёдор Иванович Марков и Степан Воронов стояли у главных ворот.

— Иван Иванович, мы уж заждались вас, — Фёдор Марков широко улыбнулся. — Как добрались?

— Всё хорошо. Коленвал только вот реке подарили, потому будем делать новый прямо здесь, — Ползунов спешился и отдал поводья коня подбежавшему мальчишке.

— Мы-то только рады, — спокойно произнёс Марков. — К работе, так сказать, готовы.

— Это хорошо, — кивнул Иван Иванович.

* * *

Следующие три дня прошли в непрерывном труде. В самом просторном цеху Змеевского рудника мастеровые собирали паровой двигатель, соединяя детали с максимальной точностью. Ползунов лично следил за каждым этапом, проверял герметичность котла, регулировал клапаны, настраивал шатуны.

— Вот здесь надо подправить, — показывал он на стык двух труб. — Если будет утечка пара, то вся работа пойдёт прахом.

В кузнице мастера разжигали горн, готовили формы для отливки. Пётр, оправившись от купания в ледяной реке, работал с особым рвением, словно хотел загладить свою вину за потерю коленвала. Иван Иванович внимательно следил за процессом, в руках у него был тщательно вычерченный эскиз детали, а рядом — набор инструментов: циркуль, линейка, угольник и штангенциркуль.

— Вот здесь надо подправить, — говорил он, указывая на эскиз, — Если форма будет не точной, то вся работа насмарку.

В кузнице стоял неумолчный гул. Трещали дрова в горне, звенели молоты, шипел раскалённый металл. Пётр работал у горна, управляясь с клещами и молотом. Его лицо, покрытое каплями пота, освещалось багровым пламенем. Он то и дело поглядывал на Ползунова, словно ища у него одобрения.

— Смотри, чтобы температура была верной, — наставлял Петра Ползунов. — Если перекалим, то сам знаешь, трещинами пойдёт, а недокалим — нагрузки не выдержит.

— Понимаю, Иван Иваныч, — отвечал Пётр, не отрываясь от работы. — Всё сделаем как надо.

Процесс отливки коленвала оказался небыстрым. Сначала изготовили форму из смеси глины, песка и угольного порошка. Затем раскалили металл до нужной температуры и когда он стал текучим, то его осторожно залили в форму. Все замерли в ожидании — получится ли у них с первого раза деталь без раковин и трещин?

После остывания форму разобрали. Пётр бережно очистил заготовку, осмотрел её со всех сторон:

— Вроде бы чисто, — сказал он, проводя рукой по поверхности. — Никаких изъянов не вижу.

Ползунов взял деталь и внимательно осмотрел, проверил размеры штангенциркулем.

— Хорошо, — наконец произнёс он. — Теперь осталось обработать на станке и подогнать по месту, — он похлопал Петра по плечу.

Пётр с облегчением улыбнулся.

Кузнецы, не жалея сил ковали мелкие детали, а охранники обеспечивали порядок, не допуская посторонних в цеха. Время от времени Ползунов выходил на свежий воздух, чтобы глотнуть осеннего ветра и собраться с мыслями.

* * *

Наконец настал день первых испытаний. Двигатель, установленный на деревянную платформу с колёсами, выглядел внушительно: массивный котёл, блестящие цилиндры, длинные шатуны. Иван Иванович встал у рычагов управления, глубоко вздохнул и дал сигнал.

— Запускайте пар!

Кочегары подбросили угля в топку и вскоре из котла повалил белый дым. Машина задрожала, затем медленно, с натужным скрипом, пришла в движение. Платформа покатилась по рельсам, проложенным в цеху.

— Работает! — закричал Ефим и даже хлопнул в ладони как ребёнок.

Иван Иванович, не скрывая радости, улыбнулся и сказал:

— Ну что ж, теперь начинаем готовить основную машину.

В сборочном цехе установили собранный двигатель. Ползунов руководил процессом, указывая, где и как крепить каждую деталь. Мастеровые, вдохновлённые первым испытанием, работали слаженно. Одни подгоняли соединения, другие затягивали болты, третьи проверяли герметичность.

Когда новый коленчатый вал установили на место, Ползунов долго осматривал соединение и проверял ход механизма.

— Значит так, — наконец сказал он собравшимся мастеровым. — Откладывать не будем, сегодня световой день закончился, поэтому испытаем модель прямо завтра с раннего утра.

Ещё затемно цех был залит дрожащим светом масляных фонарей и пылающих горнов. По стенам тянулись верстаки с инструментами эпохи: тяжёлые кузнечные молоты, клещи с длинными рукоятками, напильники, зубила, разметочные циркули. На массивных деревянных столах лежали чертежи, испещрённые пометками Ползунова, на чертежах его рукой выведены размеры, углы, допуски.

Иван Иванович в потёртом суконном камзоле и кожаном фартуке переходил от одного узла к другому, проверяя каждое соединение. На поясе — его привычная сумка с инструментами: штангенциркуль, угольник, отвес, небольшая книжица для записей. За окнами цеха гаснут звёзды, но ещё темно. Но никто сегодня не проспал долго, от возбуждения в ожидании первого запуска все мастеровые пришли в цех уже к четырём часам утра. Только Ползунов был уже здесь и казалось, что он совсем не ложился сегодня.

— Ефим, проверь ещё раз крепление котла к раме, — распорядился он, указывая на массивную конструкцию из чугуна и кованого железа. — Не должно быть ни малейшего люфта.

Ефим, одетый в холщовую рубаху и кожаные рукавицы, кивнул и вновь взялся за инструменты. Рядом кузнецы в прочных куртках из вощёной ткани подбивали клёпки, проверяли герметичность швов.

— Иван Иванович, всё готово, — доложил наконец Ефим. — Паровая машина установлена на вагонетку, рельсовый путь очищен, топка разогрета.

Ползунов глубоко вдохнул, оглядел собравшихся. В цехе — не менее тридцати человек: мастеровые, кузнецы, литейщики, охранники. Все замерли в ожидании.

— Начинаем! — скомандовал Ползунов.

Кочегары подбросили угля в топку. Пламя взревело, озарив лица присутствующих багровым светом. Пар начал заполнять котёл, стрелка манометра медленно поползла вверх.

— Давление в норме, — произнёс Ползунов, не отрывая взгляда от прибора. — Открывайте клапан!

С шипением и лёгким толчком машина ожила. Колёса вагонетки, окованные железом, медленно провернулись. Раздался мерный стук шатунов, свист выпускаемого пара. Вагонетка, на которой был смонтирован паровой двигатель, тронулась с места.

Сначала — едва заметно, потом всё увереннее она покатилась по уложенным рельсам. Ползунов шагнул к двери, наблюдая, как его творение, дымя и постукивая, выезжает из цеха и удаляется по пути, проложенному вдоль рудника. Солнце уже золотило вершины далёких гор и освещало путь вагонетки.

Вагонетка двигалась сама. Не лошади, не людская сила — только пар, металл и инженерный расчёт приводили её в движение. Она прошла сотню саженей, затем развернулась на поворотном круге и направилась обратно.

Выйдя из цеха, мастеровые смотрели на катящуюся без лошадей вагонетку и у них в груди нарастало волнение — они переглядывались, улыбались. Кузнец Пётр, тот самый, что неделей ранее едва не утонул в реке, спасая упавший коленчатый вал, вытер пот со лба и прошептал:

— Работает… Ей-богу, работает!

Охранники, до того стоявшие строго по стойке, теперь тоже улыбались, переговаривались. Даже суровый управляющий рудником Фёдор Марков не скрывал восхищения.

— Иван Иваныч! — окликнул он Ползунова. — Это же… это же настоящее чудо!

Ползунов молчал. Он смотрел, как его машина, пыхтя и покачиваясь, возвращается к цеху. В глазах его было не ликование, а глубокое удовлетворение человека, который годами шёл к этой минуте.

Когда вагонетка остановилась, цех взорвался восторженными криками. Мастеровые обнимались, кузнецы стучали молотами по наковальням в знак торжества. Кто-то достал из кармана флягу и протянул соседу.

— Ну, братцы, — сказал Иван Иванович, поднимая руку. — Мы это сделали. Первый русский паровоз пошёл!

Пётр, всё ещё в кузнечном фартуке, подошёл к Ползунову.

— Иван Иванович, вы простите меня, что тогда в реке вал утопил. Но зато теперь… теперь мы своё взяли!

Ползунов улыбнулся.

— Не извиняйся. Без вашего труда ничего бы не вышло. Это общая победа.

Он оглядел цех, людей, которые днями и ночами ковали, точили, собирали, верили. Каждый из них — от кузнеца до охранника — чувствовал себя причастным к событию, которому суждено войти в историю.

Когда вечер опустился на рудник, а в цехе зажгли фонари, паровая машина уже остывала. Ползунов остался один, присев на край вагонетки. Он провёл рукой по чугунному корпусу котла, по блестящим шатунам, по колёсам, которые сегодня впервые прокатились без конской тяги.

— Это только начало, — тихо проговорил он. — Только начало…

За окном, в темноте, мерцали огни рудника. Где-то вдали слышался стук молотов — работа продолжалась. А здесь, в цехе, стояло творение человеческих рук и ума — первый в России паровой двигатель на рельсах.

«Завтра начнутся новые испытания. Надо будет отрегулировать подачу пара, проверить прочность колёс, увеличить мощность. Но сегодня — сегодня можно было просто радоваться…» — Ползунов встал и пошёл в сторону жилых бараков. Надо было выспаться.

* * *

Конец января 1766 года выдался на редкость ясным. Морозный воздух, прозрачный и звонкий, словно хрустальный, наполнял улицы Барнаула свежестью. Солнце, невысокое, но ослепительно яркое, заливало заснеженные крыши домов, искрило на ледяных сосульках и отбрасывало длинные голубые тени. В этот день в Знаменской церкви при Барнаульском горном заводе должно было свершиться событие, которого давно ждали: венчание Ивана Ивановича Ползунова с Агафьей Михайловной Шаховской.

Ползунов поднялся ещё до рассвета. В комнате, освещённой слабым светом масляной лампы, он тщательно приводил себя в порядок. На нём — парадный камзол из тёмно-зелёного сукна, подбитый бобровым мехом, белоснежная льняная рубашка, чёрные суконные штаны до колен и высокие кожаные сапоги с отворотами. Он взглянул в небольшое зеркало в резной деревянной раме, поправил чёрный галстук, вздохнул. Сегодняшний день был для него не просто формальным союзом — это было признание чувства, которое согревало его в бессонные ночи у чертежей и в тяжкие часы испытаний парового двигателя.

Агафья Михайловна тем временем готовилась в соседнем доме. На ней — длинное платье из серебристо-серого бархата, с высоким воротником и узкими рукавами, отделанными белым горностаевым мехом. Голову украшала тонкая жемчужная диадема, подаренная матерью для будущего венчания. Рядом хлопотали две служанки: одна укладывала локоны, другая поправляла складки юбки.

— Вы сияете, Агафья Михайловна, — прошептала одна из девушек.

— Это от счастья, — тихо ответила невеста, глядя в окно на ослепительно белый двор.

— Да уж наконец-то, а то и не дождаться уже было, — тихо проговорила вторая девушка.

— Терпение, как тебе должно быть известно, одна из главных христианских добродетелей, — улыбнувшись ответила Агафья Михайловна.

К полудню у крыльца Знаменской церкви собрались немногие, но значимые для молодожёнов люди. У дверей уже ожидал Томский генерал-губернатор в расшитом золотом мундире, с орденской лентой через плечо — Фёдор Ларионович Бэр, дядя невесты. Его супруга, Перкея Федотовна Бэр, в платье из тёмно-вишнёвого бархата и меховой накидке, держала в руках молитвенник в кожаном переплёте.

Внутри церкви пахло воском, ладаном и свежим деревом. Иконостас, золочёный и величественный, мерцал в свете десятка свечей. У аналоя стоял молодой иерей в светло-зелёной ризе, расшитой серебряными нитями, рядом — монах Пимен в чёрной рясе и клобуке.

Когда Ползунов и Агафья Михайловна вошли под своды храма, иерей начал чин венчания. Его голос, чистый и спокойный, разливался по церкви:

— Блаженны непорочные в пути, ходящие в законе Господнем…

Ползунов несколько непривычно держал в руках венчальную свечу, пламя которой дрожало в холодном воздухе. Он взглянул на Агафью Михайловну — её глаза светились тихим счастьем, а пальцы слегка дрожали, сжимая кружевной платок.

Иерей возложил венцы. Монах Пимен, держа в руках Евангелие, читал молитвы. Генерал-губернатор Бэр и его супруга стояли чуть поодаль, молча наблюдая за таинством.

Наконец прозвучали заключительные слова:

— Господи Боже наш, славою и честию венчай их!

Иерей благословил новобрачных, и в тот же миг солнце, пробившись сквозь высокое окно, озарило их золотым светом.

После завершения обряда все вышли во двор церкви. Снег хрустел под сапогами, воздух был пронизан морозной свежестью. Новобрачные стояли под аркой из еловых ветвей, украшенной лентами.

Генерал-губернатор подошёл к Ползунову:

— Иван Иванович, Агафья Михайловна, от имени Его Императорского Величества поздравляю вас с благословенным союзом. Пусть Господь хранит ваш дом и ваши труды, — он вручил Ползунову небольшой ларец с серебряной печатью, — Это вам подарок от администрации горного ведомства, — обычно строгое, сейчас лицо Фёдора Ларионовича Бэра светилось добротой.

— Благодарю, — Ползунов принял ларец.

— Иван Иванович, — сказал Бэр. — Отныне вы не только муж моей племянницы, но и наследник её достояния. По завещанию отца Агафьи Михайловны вам передаётся управление её имуществом: земли в Астраханском крае, вполне солидное финансовое состояние и некоторые ценные бумаги.

Ползунов на мгновение замер, затем кивнул:

— Благодарю вас, Фёдор Ларионович, но для меня всё же важнее не наследство, а то, что Агафья Михайловна теперь мой близкий человек. Я буду беречь её и служить нашему общему делу.

Перкея Федотовна, улыбнувшись, поцеловала новобрачную в лоб:

— Пусть ваш союз будет крепким, как сибирские морозы, и светлым, как это январское солнце.

Новобрачные, окружённые немногими, но дорогими людьми, направились к дому, где был накрыт праздничный стол. Из труб приходских построек поднимался дым, а над церковным двором, словно благословение, висел чистый, звонкий звон колоколов Знаменской церкви.

Для Ползунова этот день стал не только началом семейной жизни, но и новой главой в судьбе. Наследство, о котором упомянул Бэр, открывало возможности для дальнейших опытов с паровым двигателем. Но главное — рядом была Агафья Михайловна, чья тихая поддержка значила для него больше любых богатств. А за окном, в морозной ясности опускавшегося зимнего вечера, Сибирь продолжала жить своей величавой жизнью — и в этой жизни теперь было место не только труду и испытаниям, но и любви, и надежде.

* * *

Прошёл месяц. Январь сменился февралём, и хотя морозы не отступали, в душе у Ползунова царило тепло. Он и Агафья жили в небольшом доме неподалёку от завода — тихом, уютном, с резными наличниками и широкими окнами, за которыми по вечерам горел тёплый свет.

В один из вечеров, когда Ползунов вернулся с завода, уставший, но довольный завершёнными расчётами, Агафья встретила его в гостиной. Она была в простом платье из голубого кашемира, с накинутой на плечи шерстяной шалью.

— Иван, — сказала она, и в голосе её звучала непривычная торжественность. — У меня есть новость.

Он снял кафтан, повесил его на резную вешалку, подошёл ближе.

— Что случилось, Агафья? Ты как-то взволнована.

Она улыбнулась, взяла его руки в свои и просто сказала:

— У нас будет ребёнок.

На мгновение в комнате повисла тишина. Затем лицо Ползунова озарилось такой яркой радостью, что Агафья невольно рассмеялась.

— Ты… ты серьёзно? — прошептал он, не веря своим ушам.

— Серьёзнее некуда, — ответила она, прижимая его ладони к своей груди.

Ползунов обнял её, крепко, бережно, словно боялся сломать это хрупкое счастье. Он поцеловал её волосы и прошептал:

— Агафья, родная моя… Это же чудо! Теперь у нас будет семья, настоящая семья. Я смогу сохранить и приумножить всё, что у нас есть. Я сделаю так, чтобы ты и наш ребёнок ни в чём не нуждались.

Она прижалась к нему, чувствуя, как в груди разливается тепло.

— Главное для меня, чтобы ты был рядом, — сказала она тихо. — Остальное — дело времени.

Позже, когда Агафья ушла готовиться ко сну, Ползунов остался в кабинете. На столе лежали чертежи парового двигателя, рядом — записная книжка, циркуль, линейка, угольник. Он подошёл к окну, глядя на заснеженный двор, на огни соседних домов, на звёздное небо.

«Ребёнок… — думал он. — Значит, всё не зря. Все бессонные ночи, все испытания, все трудности — всё это было ради того, чтобы сейчас, в этот миг, я мог сказать: я счастлив».

Он вернулся к столу, взял перо, начал писать:

«28 февраля 1766 года. Сегодня моя жизнь обрела новый смысл. Агафья ждёт ребёнка. Это не просто продолжение рода — это продолжение дела, которое я начал. Теперь я знаю: всё, что я делаю, имеет значение. Я построю машины, которые изменят весь мир. Я сохраню и приумножу то, что нам досталось. И я буду любить их — жену и ребёнка — так, как только может любить человек, нашедший своё счастье».

За окном падал снег, тихо, бесшумно, как благословение. А внутри дома, в тепле и свете, рождалась новая история.

ТЕЛЕГРАМ

Канал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками

Книжный Вестник

Бот для удобного поиска и скачивания книг

Книжный Бот

Свежие любовные романы в удобных форматах

Любовные романы

О психологии, саморазвитии и личностном росте

Саморазвитие

Детективы и триллеры, все новинки

Детективы

Фантастика и фэнтези, все новинки

Фантастика
ВКОНТАКТЕ

Цитаты, афоризмы, стихи, книжные подборки, обсуждения и многое другое

Книжный Вестник