"Фантастика 2026-43". Компиляция. Книги 1-21

Глава 1

За окном совершенно точно был день.

Наверное, во время случайно запущенного упавшей шваброй уборщицы тёти Маши эксперимента я получил энергетический удар и пролежал на полу в лаборатории до утра.

Однако, пошевелившись, я осознал, что лежу на кровати и это точно не лаборатория. Окно не очень широкое и очевидно оно находится в каком-то частном доме.

«Скорее всего эффекты перемещения в пространстве сработали спонтанно, — мысль на удивление была спокойной и ясной. — Да, надо встать и понять в какой точке пространства я сейчас нахожусь».

Я поднялся с кровати и огляделся. Следующая мысль была: «Похоже, надо понять, не только то, в какой точке пространства я оказался, но и в каком времени».

Я был абсолютно спокоен. Всё-таки подготовка советских учёных давала твёрдый и трезвый ум, а ум сейчас просто анализировал наблюдаемые факты. А факты были следующие. Комната явно частного дома, стены деревянные, не штукатуренные, мебель грубая, даже какая-то старинная и, похоже самодельная. На кровати нет мягкого постельного белья, только грубая ткань больше похожая на мешковину. С освещением тоже проблемы — ни одной лампы, лишь на деревянном столе оплывшая то ли сальная, то ли восковая свеча. И ещё на стене на специальной полочке что-то вроде закопчённого подстаканника тоже с оплывшей свечой.

Так-то всё понятно. Вполне себе жилое помещение. Скромное, конечно, но советские учёные не привыкли барствовать.

Смущали только примитивные слесарные и плотницкие инструменты на столе и сложенные в углу металлические шестерни и какие-то цилиндры. Такие делали где-то в веке восемнадцатом или девятнадцатом.

Погоди-ка, так это ж мастерская, старая деревенская мастерская! Где можно и жить, и работать. Ну или что-то похожее на мастерскую.

Я переводил взгляд с одного предмета на другой, а в памяти всплывали названия. Причём, даже тех предметов, которые я видел впервые в жизни. Интересно, очень интересно!

Неужели наш так неожиданно запущенный эксперимент получился? Ай да тётя Маша с её волшебной шваброй! Столько бились, а тут пришла наша дорогая уборщица, уронила швабру, та в падении зацепила панель управления и готово!

Так, надо успокоиться, просто успокоиться и во всём разобраться.

Скрипнула толстая деревянная дверь и в комнату вошёл человек. Это был здоровенный крепкий мужик с лицом типичного крестьянина, какими их рисовали в наших советских книжках — широкое, бородатое и какое-то… трудовое что ли.

— Иван Иваныч, ты это, цилиндру какую брать-то?

Я в первый момент опешил. Потом оглянулся.

Но нет, мужик обратился именно ко мне. И теперь стоял, терпеливо ждал, что я отвечу.

Несмотря на то, что я не Иван Иваныч, никаких сомнений во взгляде мужика не было. Он явно видел перед собой знакомого человека.

Молчать стало неудобно, и я спросил внезапно охрипшим голосом:

— Что? Чего брать?

— Ну, это, того… — мужик помялся в дверях и всё-таки прошёл дальше в комнату. — Цилиндру на ковку, вчера же сам говорил, мол, надобно её проковать, — мужик смотрел, ожидая ответа.

— Ты… — я понял, что надо сейчас разобраться хотя бы с одним из неизвестных пунктов моей нынешней реальности. — Ты скажи мне, день какой сегодня?

— День? Ну, так, это, того, хороший день, ковку хорошую можно сделать… — мужик, кажется, не понял моего вопроса.

— Да ты подожди с этой твоей ковкой, — я понял, что надо задать вопрос как-то попроще и поточнее. — Число сегодня какое и… — я немного подумал. — И год какой?

— Так это, того, значит… — мужик зачем-то посмотрел себе на руки, потом поправил на голове что-то вроде рабочей шапки из грубой шинельной материи, — так, это, того, значит… генварь нынче, Крещенье вот намедни справили.

— А год какой… — я сделал паузу и добавил: — Нынче… какой год?

— Да ты чего, Иван Иваныч! Ты ж вроде вчера не сильно ушибся-то. Неужели всё-таки память отшибло? Тыща семисот шэсят пятый год нынче, ты ж сам знаешь небось! — мужик удивлённо и немного с тревогой посмотрел на меня. — Может, всё-таки дохтура пригласить?

— Знаю, знаю, вот тебя проверить решил, — ответил я, понимая, что надо действовать твёрдо, тем более что после первых слов мужика в моей голове стала появляться новая информация и новые воспоминания. Только они были не упорядоченные, в результате сейчас от них вреда было больше, чем пользы.

А доктора мне сейчас точно не надо! Вдруг поймёт, что я вовсе не Иван Иванович. Тут надо потихоньку, не спеша…

Казалось, что в моё сознание после пробуждения возвращается реальность, но уже не только та, известная мне за всю предыдущую мою жизнь — жизнь советского учёного, изучающего связь времени и пространства, но и словно какая-то дополнительная, как вторая память. И кое-что из этой дополнительной памяти я уже мог использовать.

Я «вспомнил», что нахожусь сейчас на Барнаульском рудном заводе, зовут меня… Иван Иванович Ползунов, и здесь я в чине смотрителя за работой плавильщиков.

Иван Иванович Ползунов. Талантливейший изобретатель, выходец из простого народа, умерший в безвестности от чахотки в возрасте тридцати восьми лет за две недели до пуска своего изобретения — первой в мире двухцилиндровой паросиловой машины.

Надо же какая ирония судьбы! Получается, я теперь в его теле.

Что ж, постараюсь не сдохнуть от чахотки и создать всё, что мой предшественник не успел. Ведь, похоже, назад вернуться у меня не получится — наука и техника тут не того уровня.

Но для начала нужно понять, как обстоят дела сейчас.

— А ты кто будешь, зовут как тебя? — спросил я у мужика.

Тот испугался уже окончательно.

— Да ты чего, Иван Иваныч, заболел что ли? Архип я, плавильщик, мы ж с тобой уж две зимы здесь плавим. Может, всё-таки дохтура позовём?

— Да ладно, не бойся, здоров я… иди пока, я… попозже выйду и скажу чего делать.

Мужик недоверчиво покосился, но не решился перечить и вышел за дверь, махнув как-то неловко рукой, словно его привычный ритм жизни дал непонятный сбой.

Я подошёл к столу и стал внимательно изучать находящиеся на нём предметы. Про себя в это время размышлял о случившемся переносе во времени и пространстве. Было понятно, что наша система аппаратов спонтанно перенесла меня не только в другое пространство и время, но и в другое сознание.

«Кстати, а тело моё ли у меня осталось⁈» Необходимо было разъяснить этот вдруг ясно возникший вопрос.

В комнате не было ни одного зеркала. «Так и не удивительно, век-то восемнадцатый, вряд ли тогда у мастеровых зеркала по комнатам или тем более по мастерским висели. Да и были ли тогда зеркала изобретены? Нет, ну изобретены они точно были, это мы ещё в школьном кружке по физике проходили, но как широко они были распространены в быту?» Вопросы, вопросы, надо было искать ответы и искать их оперативно, исходя из подручных средств и ориентируясь по ситуации.

И вдруг я увидел у стены на скамье кадку с водой. «Точно! Отражение в воде!» — мысль простая и гениальная.

Я подошёл к кадке, подтащил её к светлому окну и попытался разглядеть отражение в тёмной глади воды. На меня смотрело почти моё лицо. Почти…

Черты моего лица оставались узнаваемы, только приобрели какую-то обветренность и резкость. Особенно изменились нос и уши — они стали поменьше.

Я вспомнил, как ещё в школе мне собственные нос и уши казались уж слишком большими, а сейчас они словно упорядочились и встали на своё место.

И в момент понимания этих изменений моей внешности я вспомнил, что за шестерни и цилиндры лежат в углу…

Соборный настоятель, протопоп Анемподист Антонович Заведенский любил завтракать попозже, но чтобы непременно сытно. Подавающему завтрак дьячку полагалось осведомиться у Анемподиста о здоровье, поклониться и смиренно попросить благословения. Если дьячок был не очень расторопным и угодливым, то протопоп хмурился и обязательно давал длинное наставление.

После завтрака Анемподист Антонович скупо благодарил и кивал дьячку, на что тот должен был любезно поблагодарить соборного протопопа за его неустанное радение о приходе и сказать что-то вроде: «Это вам, ваша милость, наше глубочайшее и смиреннейшее благодарение за заботу о нас, рабах неразумных и ничтожных…»

После этого ритуала завтрак считался оконченным и в трапезную заходили прицерковные служки, в основном местные бабы и старухи, которые должны были кланяться, подходить под благословение и целовать настоятелю руки.

Сегодня завтрак прошёл привычным ритуалом, а пока служки благословлялись у посытевшего и довольного Анемподиста, в соседней с трапезной кладовой загремела посуда и послышался шум скандала.

— Ах ты нерадивый аспид! Зачем здесь разложили вот это вот всё! — раздался возмущённый голос матушки Серафимы.

— Так мы это же, приготовили здеся, по благословению… — забубнил в ответ служка.

— Что это ты удумал, перечить мне что ли решил⁈

Шум приближался в трапезную, и протопоп вопросительно посмотрел на сжавшегося дьячка:

— Это чего там происходит, а?

— Так там матушка Серафима, она проверку проводит делам кухонным, — пролепетал дьячок.

— А, ну это тогда хорошо. Вам её слушаться надо и благодарить. Она опыт большой имеет, не чета вашему мелкому житью-бытью прохиндейскому, — Анемподист Антонович сыто икнул. — Дай-ка мне водицы, не видишь что ли, икота найти может!

Дьячок засуетился. Быстро налил из тоненького серебряного кувшина-кумганчика воды и подал протопопу. Тот отпил, осанисто крякнул и поставил кружечку на услужливо протянутый дьячком подносик.

— Ты это, давай уже, собирай на стол. Матушка пущай с детками моими потрапезничает и отдыхает, а то с утра здесь на вас столько усилий своими указаниями неустанными растратила. Поблагодари её за заботу, да чтоб без вольностей, со всем уважением, а то взялись здесь, понимаешь, самовольничать, — Анемподист Антонович погрозил пальцем и грузно вышел на церковный двор.

Во дворе блестел чистейший крещенский снег. Анемподист зажмурился и вдохнул эту благодать:

— Хорошо-то как, Господи, широко прямо и свежо, — он посмотрел на семенящую немного сбоку группу старушек. — Вы это самое, снежок-то разгребите, милые мои, а то двор-то вона как весь засыпало.

— Да, да, батюшка, сейчас сделаем, — одна более молодая старуха зыркнула на своих сослужек, и те поплелись к церковному сараю за лопатами.

— Ты ещё того, значится, сегодня генерал-майор, начальник Канцелярии обещался быть, так надо бы самовары нашоркать, чтоб блестели как солнышко божье, — сказал вслед служке Анемподист.

— Сделаем, батюшка, всё подготовим как следует.

— Вы уж подготовьте, не позорьте дела наши приходские.

Старуха кивнула и пошла в трапезную.

— Хорошо-то так, широко, — протопоп ещё раз вдохнул морозного воздуха и вдруг закашлялся. — Ах ты, бес лукавый тебя возьми, наморозило тут, не вдохнуть даже доброму человеку, можно было и помягче морозить-то, — сам с собой пробормотал Анемподист Антонович и направился к приходскому дому настоятеля, в свой рабочий кабинет.

В кабинете он задёрнул на окне штору и полуприлёг на мягкий диванчик, обитый фиолетовой бархатистой тканью.

Только решил задремать, как дверь распахнулась и в помещение вплыла его супруга — матушка Серафима. Казалось, что её лицо застыло в вечной маске недовольства всеми окружающими, поэтому даже улыбаясь Серафима выглядела устрашающе.

— Ты чего, матушка, на кухне уже всё проверила что ли?

— Батюшка мой, да там до суда страшного проверять не проверить. Они ж всё не по правилам делают. Учу их, учу, а ничё не впрок.

— Это да, учить их надобно безустанно. Это ты верно делаешь, — Анемподист прикрыл глаза и сладко зевнул, но Серафима продолжала стоять посреди кабинета. — Ну, чего ещё?

— Так приходил вчера опять этот, с завода который…

— Ну, чего ему надобно?

— Так известно чего, мужиков просит из работников, из приписных крестьян, которые у нас на постройке трудятся. Ему, говорит, надобно помощь от них, машину какую-то свою строить.

— Ты это брось у меня, машины эти бесовские пущай сам налаживает. Не пойдут приписные, они мне здесь надобны сейчас, — Анемподист помолчал. — И вообще они мне всегда надобны. Вона сколько ещё строить, дом архиерейский кто будет складывать, а? А детишкам нашим, ты чего, забылась что ли? Шестерых родила, а кто им дома выстраивать будет, я что ли пойду кирпичи жечь да складывать?

— Так я про то ему и сказала, батюшка, а он всё про своё да своё. Машина, говорит, эта, она полезна будет заводу, приписным облегчение, — Серафима помялась. — Он, говорит, к Пимену пойдёт, за его благословением…

— Это он пущай у себя дома командует, а мне здесь облегчения никакого не требуется. Трудятся и добывают в поте лица, как в Ветхом Писании сказано. И никаких машин не надобно. Зачем какие-то машины, ежели они руками всё и так хорошо таскают да складывают… и Пименом меня пугать не надо, не Ползунова это дело, да и не Пимена тоже! — дрёма улетучилась из головы протопопа, и он встал, пересел в рабочее кресло.

— Так я про то ему и сказала, а он опять за своё.

— Ладно, поговорю сегодня с генерал-майором, пущай урезонит этого Ползунова, а то совсем страх божий растерял со своей механизмой этой огненной, народ мне смущает… Облегчение он придумал… Ты смотри что удумал-то, прохиндей проклятый… — Анемподист окончательно растерял желание подремать и достал приходящие из Духовного правления формуляры. — Иди с богом, детишек наших в трапезную сопроводи, да и сама прими перекус, для пользы тела, так сказать.

Серафима, неспеша, удалилась. Было видно, что она довольна разговором.

— Ты смотри, совсем уже из повиновения вышел… Вот как дам ему епитимью на весь год, будет у меня знать этот Ползунов как священноначалие почитать надобно… Специалист он, знаешь ли, выискался здесь, учить меня будет… — Анемподист окончательно проснулся и начал чтение пришедших на этой неделе распоряжений Духовного правления.

Только он погрузился в чтение начальствующих указаний как в дверь кабинета заскреблись.

— Ну, чего там ещё?

Дверь приоткрылась и в образовавшуюся щель заглянула юркая мордочка дьячка:

— Батюшка, благословите…

— Ну? — недовольно проговорил протопоп.

— Так там, это, батюшка, там… механикус, Ползунов Иван Иваныч, принять просят…

Глава 2

Первые два дня на новом месте, в новом времени и в новом теле мне пришлось действительно сказаться захворавшим. За это время память словно бы прониклась дополнительными сведениями и теперь я точно знал, чем тут занимаюсь.

Точнее, не я, а механикус Иван Иванович Ползунов. Причём удивительно, но его жизнь теперь казалась мне такой же… своей. По сути, через два дня моя память увеличилась почти на целую жизнь.

Первые часы казалось, что я надел новый костюм. Но постепенно, особенно, когда я переночевал в своём новом доме, это чувство исчезло. В общем, постепенно стало понятно, что «новый костюм» чужой памяти мне впору.

А ещё стало понятно, какие возможности открываются передо мной. С моими-то знаниями человека двадцатого века, высококвалифицированного инженера и учёного.

Но… Было одно существенное «но».

Понятно, что мои знания были полезны, но применить их оказалось не так-то просто. Тупо не было необходимых технологий производства веществ и компонентов для любых идей из двадцатого века. Вот где, например, я бы взял микросхемы? Правильно, нигде. Только, как сказал Архип, кованые цилиндры и грубые шестерни.

Но это полбеды. Оказалось, что я перенесён не совсем в то прошлое, которое было мне известно из курса истории. Небольшие отличия всё же имелись.

Освоившись немного в теле Ивана Ивановича Ползунова, я осознал, как мне повезло. Я учёный и инженер, и он в каком-то смысле учёный и совершенно точно инженер. Понятно, что образование и уровень подготовки у нас разные, но тем не менее.

Для начала я решил продолжить работу над паровой машиной, над которой работал Ползунов, естественно, внеся некоторые изменения, которые помогут сильно увеличить КПД этих механизмов да и снизят себестоимость. К тому же сильно ускорят появление на свет такого нужного изобретения. Всё-таки, знаний у меня побольше будет.

Однако, основные элементы эпохи в смысле неразвитого производства и грубого быта не изменились, а значит оставались для меня проблемой, которую надо было решать. Мой план строился как раз вокруг научно-технической революции. А совершить эту революцию мне предстояло в самых неподходящих условиях.

На третий день, когда я вышел заниматься текущими делами случилось следующее.

Стояло январское морозное утро. Во дворе Барнаульского горного завода громыхали санные подводы с рудой, которую привозили со Змеиногорского рудника. Архип очень обрадовался, увидев меня бодрым и здоровым.

— Иван Иваныч, здесь это, цилиндра-то та, мы ж её перековали.

— Ага, это хорошо, — я уже знал суть дела и имел кое-какой план. — Но ты машину пока не трогай, надо помощников нам побольше.

— Так это, они ж все позаняты, — Архип почесал здоровенной ладонью голову. — На протопоповской стройке все, уже с осени, от праздника Успения Богородицы там после заводской смены трудятся.

Мне для работы над машиной, которая облегчит жизнь рабочим, катастрофически не хватало рабочих рук. Вот такой случился парадокс. И эту ситуацию надо было как-то решить.

Надо было идти к местному соборному протопопу Анемподисту Заведенскому. Тем более, память услужливо подсказала, что протопоп обещал выделить работников ещё две недели тому назад.

Хотя, как подсказывала та же память, чтобы протопоп действительно уступил людей, придётся ой как покрутиться.

Попробовать иначе решить вопрос с работниками? Через завод?

— Слушай, Архип, а её величество кого начальством назначила? Кто сейчас заводом-то управляет? — спросил я, обдумывая как решить проблему с дополнительной рабочей силой.

— Да ты что, Иван Иваныч, у нас же завод весь под Демидовым ходит. Отец его, Акинфий Никитич, в наследство завод сыну оставил, — Архип опять с беспокойством посмотрел на меня. — Ты как это запамятовал-то, сам же прошения пишешь, на Прокофья Акинфича все прошения-то идут, он сейчас заводами владеет.

Вот так и выяснились отличия в истории.

Историю горного производства в Сибири мы изучали в институте отдельным факультативом, ведь всё же предполагалось, что по выпуску мы будем работать в сибирских исследовательских центрах. Я точно помнил этот период восемнадцатого века, когда горнозаводское производство уже больше десяти лет как было отобрано в государственную казну у заводчика и частного владельца Акинфия Никитича Демидова. Тогда Демидов сильно проворовался, да ещё и скрыл от государства обнаруженные золотоносные жилы. Хорошо помню, как в учебных пособиях описывалась суета престарелого заводчика накануне аудиенции у императрицы, но в конце концов заводы отобрали, а самого Демидова пожалели по старости лет, не казнили и даже не отправили на каторгу. Хотя провинность-то была ой какая серьёзная.

Именно тогда, чтобы смилостивить императрицу, сыном Акинфия, Прокофием Акинфиевичем Демидовым и был основан московский Нескучный сад.

Как бы там ни было, но мне пришлось снова выкручиваться. А то не хватало ещё, если слава пойдёт, как о сумасшедшем механикусе. И так приходится преодолевать сопротивление местного начальства.

— Ты меня что это, в повреждении ума что ли заподозрил? Так в уме я, просто дел много, вот и уточняю у тебя, вдруг чего поменялось, пока я прихворал, — я немного сурово посмотрел на Архипа.

— Ааа, это тогда ясно дело, я по глупости своей не понял просто, что шутишь ты… — Архип расплылся в улыбке.

— Ладно, пойдём к машине, поглядим твою новую цилиндру. Если она опять давление пара не выдержит, то я сам перековкой займусь.

— Да ты чего, Иван Иваныч, мы ж со всем усердием, как ты и указывал, — Архип немного обиделся, — мы ж прошлый-то тоже хорошо сковали, дак матерьял дрянной нам дают, медь слабая, довеска нам отсыпают как кощеи, всё говорят мало у них, да нету.

— Не хмурься, Архип, ты дело, я знаю, крепко слаживаешь. А этих, управленцев… у меня план есть, добудем материал.

Вдруг со стороны заводского цеха послышалась ругань и шум падающих конструкций.

— Ах ты гнида продажная, дык я тебя щас приласкаю!

— Ты кого гнидой-то облаял, а⁈ Я те щас сам прилажу мало не покажется!

Мы с Архипом быстро двинулись в сторону цеха. Распахнув дверь, я увидел следующую картину. Посреди помещения набычившись стояли два мужика. Лица их были такими закопчёными, что они казались на одно лицо, как двое из ларца. У одного в руках была зажата какая-то деревянная оглобля, а второй тыкал в своего соперника длинной кочергой. Было видно, что они уже приложили друг друга крепко, так как у владельца оглобли текла из-под шапки кровь, а второй утирал разбитый нос.

— А ну стоять! — окликнул я мужиков. — Вы чего здесь устроили, а? Вот ты, — я показал на мужика с кочергой. — Ты чего это удумал, а? А ежели зашибёшь, кто работать будет?

Мужик хмуро посмотрел на меня, но опустил кочергу и начал оправдываться, словно пойманный с поличным хулиган:

— Дык это, я того, руда-то сама свалилась, я чаго, я ничаго такого…

— А ты? — я махнул рукой на того, что с оглоблей.

— А я чаго, ежели руда спала с подводы, надоть спешнее быть-то, а они тут раскорячились, — глаза смотрели угрюмо и опасно.

— Ты это брось, раскорячились, смотри, как бы всем тут в раскорячку не оказаться. Вы чего творите-то, вы ж вместе в труде, а чуть прижало, так сразу за оглоблю. Ты ж себе каторгу, дурак, можешь схлопотать.

— Дык лучше на каторгу уж… отоспаться хоть можно будеть… — пробормотал первый мужик.

Я не показал, что меня зацепили слова мужика, решил не устраивать тут разборок, а просто поменять работников местами. Первый мужик был явно кочегаром, а второй — возил на подводе руду, но мне также было ясно, что они оба могут работать и наоборот. Пускай головы проветрят, сменят, так сказать, обстановку.

— Архип, вот этого давай на подводу, а второго — на печь, пущай работу друг друга поделают, — отдал я распоряжение своему помощнику, и он поспешил выполнять.

Я вышел из цеха. Архип нагнал меня уже возле главных ворот завода.

— Так они того, Иван Иваныч, тяжко им, отдыха ведь не имеют, вот и зло их разбирает.

— Это я и без тебя понимаю, ты чего бы дельное сказал, — я остановился и повернулся к Архипу. — В общем так, сегодня к вечеру составлю новый распорядок работы. Ты ко мне приходи и отчёт дашь сколько и где у нас мужиков имеется на нашем деле, понял?

— Дык чего не понять-то, понял я всё.

— Ну вот и ладно. А ещё… — я подумал и продолжил: — Ещё мне расскажешь кто и откуда из мужиков наших будет, далеко ль их деревни. В общем, чего надо для дела, то и спрошу, смотри только, чтобы был у меня вовремя.

— Дык это, буду я, чегось мне сделается-то… — Архип повернулся, чтобы идти к цеху.

— Постой-ка.

— Агась?

— А чего там этот… Семён чего там бормотал про каторгу?

— Дык известно дело. Ну, это самое, в общем на заводских-то делах тяжко, с утра до ночи ж мужики у печей, да с подводами, а тут протопоп со своим строением…

— Ну? — поторопил я Архипа.

— Дык известная суть-то, он же, протопоп наш, он же как говорит, вы вроде в заводских делах по обязательствам перед властями земными трудиться должны, а на моём доме — по духовному воспитанию. Благодарить, говорит, меня должны, что даю вам для спасения души трудовую дорожку, — Архип помолчал, а потом махнул рукой и продолжил: — А оно ж какое спасение-то выходит? Весь день божий до темна на Прокофья Демидова, а потом ещё и на протопопа трудятся. А кому ж жил-то на то хватит? А дома поле не засеяно толком, хозяйство своё всё в запустение приходит. Вот злость мужиков и берёт…

— Вот как значит. Ясно, это дело понятное. А каторга-то причём здесь?

— Дык известно дело, ежели кого зашибёт мужик, то полицмейстер его на каторгу сразу, а там хоть полегче будет оно-то, вот мужики и мысли разные такие думают. Уж не до своего хозяйства, так хоть на каторге отдохнуть-то…

— Понятно, — я начал понимать, что в той истории, которую изучал в школе и институте, часто звучали разные фразы про «тяжкий труд приписных крестьян», про их «тяжёлый быт», но вот теперь увидел всё сам.

— Ладно, ты иди давай, а с делами этими я понял. Думать буду. Нам мужики-то крепкие нужны, да чтобы дело шло. Ты ж помнишь, говорил я тебе, что машина наша сильное облегчение в работе даст.

— Я-то помню, да вот мужикам-то, им это попробуй разъясни.

— А вот завтра и разъясню… каждому индивидуально.

Архип кивнул и пошёл в сторону заводского цеха. Я смотрел на его удаляющуюся фигуру и думал, что это хороший вызов для советского учёного. Но где наша не пропадала?

На церковный двор я пришёл ближе к обеду. Честно говоря, представлений о том, как себя вести с церковными деятелями у меня было немного. Конечно, память Ползунова хранила чувство духовной связи с церковью и приходской жизнью, но почему-то именно это место не очень отзывалось у меня внутри. Где-то на краю сознания теплилось имя «Пимен». Это имя точно было связано с церковной жизнью, но эта связь никак не совпадала с тем человеком, которого мне предстояло сейчас увидеть.

Кстати говоря, я теперь оказывается знал наизусть многие слова молитв и различных необходимых вступительных слов для встречи с церковным начальством. Пока дьячок бегал доложить о моём приходе протопопу Анемподисту, я настраивался на разговор, сидя на низкой деревянной скамеечке в небольшом помещении перед протопоповским кабинетом. Вышел дьячок:

— Пожалуйте, Иван Иваныч, батюшка Анемподист вас ожидают-с, — дьячок указал сухонькой кистью руки на коридорчик перед кабинетом. Глазки его блестели интересом и казалось, что он начнёт сейчас водить острым носом от любопытства. Я смутно помнил, что дьячка звали то ли Никифор, то ли Никодим.

— Благодарю, — я встал и прошёл в темноватый короткий коридорчик, освещаемый двумя лампадками, приспособленными под светильники. Остановился перед дверью и расслабив сознание автоматически произнёс необходимые слова: — Молитвами святых отец наших, Господи Иисусе Христе Боже наш, помилуй нас…

— Аа-минь, — послышался из-за двери густой басок протопопа. Это означало, что можно входить и я открыл дверь.

Анемподист восседал за своим рабочим столом, шелестя какими-то листами. Было видно, что на листах стоят гербовые знаки, что означало дороговизну и важность этих бумаг.

— Батюшка, благословите, — наклонил я голову в сторону протопопа.

— Садитесь, садитесь, Иван Иванович, — Анемподист указал на стул с резной спинкой перед его массивным дубовым рабочим столом. — Мне, право, делами требуется заниматься, — он кивнул на бумаги, — но ваш визит поди не очень отвлечёт меня от важных забот. Вы знать с просьбой ко мне?

— Да вот и правда, с просьбой, но обстоятельства… — я сделал паузу, — обстоятельства несколько изменились. Вот, хотел с вами их обсудить.

— И что ж за обстоятельства? А то вам же ведомо, что мне неясности не нравятся, изложите пояснее дело-то.

— Так дело простое. Денег от казны выдают на мою машину, да только вот как распорядиться ими, ежели помощников не хватает?

Вспомнив натуру протопопа, я специально заговорил о деньгах, а не о рабочих. У меня, как у советского учёного, трепета перед церковником не было. Я ведь прекрасно понимал, что чиновники они везде чиновники, хоть в государстве, хоть в церкви. И подход к ним нужен соответствующий. А потому и начал эту свою игру. И похоже, сразу же попал в яблочко!

— Денег выдают? На машину? — протопоп сделал удивлённое лицо и как бы без интереса спросил: — И что ж, много ли выдают? Прямо так вот на машину, али на расходы просто… — он пожевал губами, — на общие, так сказать?

— На расходы, чтобы труд работников оплатить, а то мужики-то совсем плохо успевают, а так может и интерес у них будет. Но, здесь есть одно известное обстоятельство с расходами-то…

Анемподист внимательно посмотрел и осторожно поинтересовался:

— И что ж за обстоятельства такие? Вы же ко мне не ради пустой беседы зашли, верно?

— Верно, не ради пустой беседы.

— Ну так и что за мой интерес в этом деле, если зашли да так обо всём излагаете?

— А интерес такой. Казна выделила, а отчёта ведь требуют твёрдого, впрочем, как и всегда. А вашим именем бумага подписана ежели будет, то и мой отчёт в государеву контору примут твёрдо.

— Какая такая бумага? — насторожился протопоп, но я по блеску его глаз уже понял: рыбка на крючке, пора подсекать.

— Ну как же, у вас на строительстве мужики трудятся, верно?

— Так они это для спасения души своей грешной трудятся, денег я им платить не могу, иначе грех получится, да соблазн им корыстный.

— Так ежели я их найму за казённые деньги, то могу через вас, батюшка, этот наём оформить, ну и в приходскую кассу взнос получится достойный.

— В приходскую кассу, это дело богоугодное, — было видно, что Анемподиста всё больше начинает пробирать интерес. Я именно на то и рассчитывал, так как из памяти Ползунова знал о том, что протопоп выгоды своей никогда не упускает.

Только не знал Анемподист, что на этот раз говорит не с механикусом Иваном Ивановичем Ползуновым, а с советским учёным-инженером. Но этого протопопу знать и не следовало, главное, чтобы он согласился на моё предложение.

Деньги из казны на изготовление первого в Российской Империи парового двигателя действительно были выделены. Правда, выделили их лично Ползунову, как стипендию, о которой все слышали уже давно и думали, что Иван Иванович деньги также давно и потратил. Но я знал, что вся сумма лежит у Ползунова в специальном ящике с документами и разрешениями её величества на разработку паровой машины. Человеком он оказался скромного быта, потому довольствовался заводским питанием и служебным призаводским домиком в одну комнату.

Сейчас важно было получить официальное благословение от соборного протопопа, так как я понял — нельзя действовать нахрапом, надо быть очень осторожным в реализации своего плана по осуществлению научно-технической революции.

В общем, Анемподист мог дать работников лишь в одном случае — видя свою личную выгоду в этом деле. Вот такую выгоду я ему сейчас и предлагал.

— И как же, по вашему разумению, это дело нам оформить? — Анемподист уже с нескрываемым интересом смотрел на меня через стол. Потом встал, подошёл и сел на резной стул рядом со мной. — Это же надо понимать детали разные, верно? И какие они будут у нас?

— Так здесь ничего сложного, дорогой батюшка, я деньги вам передам, чтобы за труд работникам вы выдали, которые у вас здесь строят, только они вместо этого должны будут на изготовлении паровой машины трудиться. Как Государыня и повелела, — я со значением посмотрел на Анемподиста, как бы давая ему понять ещё один резон. Ведь он таким образом мог бы себе приписать и заслугу по соучастию в выполнении распоряжений государыни, а так, глядишь, и орден какой выхлопотать получится.

Все эти мысли уже совершенно ясно читались на лице протопопа.

— Да, дело-то и правда важное, дорогой Иван Иванович, это ж надо и безотлагательно решать-то, верно?

— Ваша правда, батюшка, дело безотлагательное.

— Ну так чего тогда тянуть, давайте сегодня в вечеру приходите и всё оформим. А завтра работники уже на вашей машине трудиться будут. Но только одно обстоятельство нам надо сразу разрешить, чтобы потом недоумений не возникало, — он доверительно положил свою ладонь на мои сжатые на столе кисти рук. — А долго ль ваше дело длиться намерено? А то ведь и мне надо понимать как без работников-то быть на это время?

— Ну, здесь пока ничего сказать невозможно, — как бы с сожалением вздохнул я и тут же добавил: — Только оплата будет идти на всё время их работы с машиной, это совершенно точно могу вам сказать.

— Что ж, — Анемподист вздохнул как бы принимая такой удар судьбы смиренно и благочестиво. — Здесь придётся мне терпение проявлять, вы уж это не забывайте.

Было понятно, на что он намекает. Соборный протопоп предлагал не скупиться на оплату, ведь очевидно, что мужикам он ничего не даст, а повернёт всё как уже делал много раз, строго сказав им про пользу для души такого труда и что-то ещё в таком же духе.

Но мне это всё было не важно, так как никаких денег Анемподисту в этот раз получить не удастся, ведь у меня был один маленький, но очень серьёзный секретный ход. Это был как раз тот самый случай, когда мал золотник, да действительно дорог.

— Эй, Никифор! — громко позвал Анемподист.

Из-за двери тут же вынырнула юркая фигурка дьячка.

«Точно, вспомнил, его ведь зовут Никифор!» — прояснился в моей голове ещё один пазл этой реальности.

— Ты нам с Иваном Ивановичем давай-ка, чайку принеси, там аглицкий в шкафчике возьми, да завари по-хорошему.

— Будет сделано, батюшка, мигом сейчас организую, — дьячок исчез также ловко, как и появился в дверях.

— Давайте-ка с вами, дорогой Иван Иванович, чайканём по-христианскому обычаю, чтоб дело-то наше верным благочестивым достатком не было обделено.

В этот момент в кабинет без всякого стука вновь занырнул Никифор и быстро проговорил:

— Батюшка Анемподист, там посыльный прибежал от генерал-майора, говорит, ожидайте, через полчаса будут у вас!

— Ай-ай-ай! Что ж поделать? — расстроился протопоп, видимо, опасаясь, что сделка может сорваться. — В вечеру тогда за чайком побеседуем. Вы уж не обессудьте, дорогой Иван Иванович, сами понимаете, дела приходские требуют моего участия.

Анемподист встал и я тоже поднялся:

— Ну что вы, батюшка, конечно, я понимаю.

Досаду испытывал не только протопоп, но и я. Одна надежда, что визит генерал-майора не испортит мои планы.

Глава 3

Начальником Канцелярии посёлка Барнаульского горного завода был Франц Ларионович Бэр, но в крещении он получил имя «Фёдор». То есть, звали его Фёдор Ларионович, а звание генерал-майора он получил как раз перед назначением в далёкий сибирский посёлок при Барнаульском горном заводе. Знающие люди называли это посёлок просто — Барнаул. Назначение совпало с женитьбой, потому Фёдор Ларионович приехал в Сибирь свежеиспечённым молодожёном.

Фёдор Ларионович направился в далёкий сибирский горнозаводской посёлок не только в сопровождении супруги, но и взяв с собой двоюродную племянницу Агафью. Агафья росла сироткой и была очень смышлёной, трудолюбивой и молчаливой девицей двадцати лет от роду, однако новость о поездке в дальние края восприняла с превеликим удовольствием.

Да это и не удивительно, ведь она росла далеко от столичных балов и прочих развлечений, поэтому провинциальный быт был ей ближе. Женихи-аристократы казались ей какими-то напыщенными петухами, пускай даже и с хорошей выучкой.

В общем, жениха для Агафьи Фёдор Ларионович так и не смог подобрать, а потому решил, что пускай поприсматривается к кому-нибудь из высоких чинов в среде господ горных офицеров.

Вообще, вся эта поездка, назначение сильно выматывали. Трясущаяся карета и сопровождающий их всю поездку купеческий обоз с товарами, охрана из сибирского казачества…

Казаки, грубые и постоянно ругающиеся подлыми словами мужики. Многие из них были похожи на рекрутов из крепостных крестьян. Только если рекрутов выучивали стоять ровно, ходить строем и держать свои камзолы в порядке, то казаки кичились своими широкими и разухабистыми дорожными платьями (совсем не по строгому армейскому уставу), носили какие-то невообразимые кушаки и постоянно дымили тоненькие, но страшно вонючие трубки.

Супруга Фёдора Ларионовича, Перкея Федотовна, всю дорогу жаловалась на эту табачную вонь.

Агафья же наоборот, словно малый ребёнок с удивлением рассматривала казаков из окна кареты, а на остановках даже что-то спрашивала у Фёдора Ларионовича, интересовалась необычными казачьими одеждами, улыбалась, когда случайно слышала прибаутки, которыми казаки сыпали как из бездонного мешка. «Была бы голова, будет и борода» — приговаривал казачий капитан, а после хлопал по спине кого-нибудь из своих товарищей по сибирскому казачьему войску. «Фу, какая грубость!» — возмущалась Перкея Федотовна, а Агафья только улыбалась, пряча лицо в густой меховой ворот шубы.

Когда прибыли на место, то оказалось, что весь город состоит из деревянных одноэтажных домишек и только возле небольшой соборной церкви шла постройка каменного протопоповского дома. Канцелярия располагалась рядом с плавильными цехами Барнаульского завода и дым от печей волнами окутывал две главные улицы поселения. Но для нового начальника Канцелярии всё же выделили большой двухэтажный дом, который тоже был деревянным.

Первая мысль, которая при виде протопоповского дома напрашивалась Фёдору Ларионовичу сама собой: — «Надо начинать каменную застройку посёлка Барнаульского завода… Да и вообще, надо бы как-то о статусе горного города похлопотать, благо есть на то основания… Странно, что завод ещё в казну не забрали, тоже надо бы это дело разъяснить…».

Примерно с такими мыслями Фёдор Ларионович ехал на встречу к местному соборному протопопу Анемподисту Заведенскому. Они уже познакомились, но всё как-то поверху, без особого дела. Теперь же к Анемподисту у Фёдора Ларионовича было не просто дело, а скорее неожиданная новость…

— Ваше превосходительство, уважаемый Фёдор Ларионович, рад, очень рад вашему визиту!

Анемподист усиленно делал приятное лицо, но на его крупной физиономии нет-нет, да проскальзывали следы беспокойства и недоумения — «Чего это он вдруг пожаловал? Да без предупреждения можно сказать, как-то вдруг свалился как снег на голову…». Протопоп старался не пропустить тот момент, когда выяснится хотя бы намёком причина визита начальника Канцелярии господина генерал-майора.

— Мне, право, несколько неловко, всё же на завтра вас ожидать думали… — Анемподист вопросительно глянул на Фёдора Ларионовича, но постарался придать своему голосу интонацию повседневную, вежливую.

— Дак это же, сами знаете, дорогой Анемподист Антонович, дела государственный иногда побуждают нас к более, если угодно, решительным действиям, — генерал-майор не спешил излагать свою цель визита, но по его спокойному и уверенному тону Анемподист заключил, что дело скорее всего просто в каких-то причинах посторонних, не сильно вредных для планов протопопа.

— Желаете отобедать? — Анемподист показал рукой в сторону трапезной, — У нас сегодня осётра запаренного с хренцом подают, милости прошу, со всем уважением буду рад разделить с вами трапезу.

Вообще-то Анемподист был сыт, но понимал, что гость важный, а следовательно, придётся потрудиться животом своим за ради приличия и проявления уважения.

— Благодарствую, отчего бы и не отобедать, тем более и время уже подошло обеденное.

Фёдор Ларионович не спешил раскрывать цель своего прихода, и Анемподисту оставалось только плестись за генерал-майором в надежде, что во время трапезы тот даст хоть какой-то намёк.

«Слава тебе господи, что матушка моя с детишками уже потрапезничали, а то ведь сумбур какой мог бы произойти», — рассуждал про себя Анемподист Антонович, при этом не забывая приятно улыбаться высокому гостю, испытывая однако какое-то неприятное и неловкое беспокойство.

Правда, при всём недоумении от неожиданного своей преждевременностью визита начальника Канцелярии, Анемподист Антонович не забыл отдать все необходимые распоряжения и стол накрыли замечательно. Здесь был и уже озвученный протопопом запаренный осётр под хреном, солёные в уксусе хрустящие огурчики с капустой, грибочки с душистым льняным маслом и прочие редкие в Сибири блюда.

Протопоп Анемподист крепко держал дружбу с местными купцами, которые торговали с Китаем и инородческими племенами бывшего Джунгарского ханства. Он даже посодействовал, не бесплатно конечно же, скорейшему получению благословения от Святейшего Правительствующего Синода на постройку купцами своей отдельной церкви Богородицы Одигитрии. Тем была нужна не только своя купеческая церковь, но и чтобы непременно её освятили в честь Одигитрии, то есть Путеводительницы. Купцы верили, что таким образом смогут получить защиту своих товаров во время длинных зимних поездок торговых обозов. Так появлялся и уксус, и редкое в этих местах льняное масло. Поэтому стол у Анемподиста был и правда отменный.

— Что ж, помолимся, Анемподист Антонович, — кивнул протопопу Фёдор Ларионович и повернулся к иконе с изображением первоверховных апостолов Петра и Павла висевшей на стене в самом центре трапезной. В красном углу висела небольшая икона Христа, и перед ней горела небольшая медная лампадка.

— А что это у вас так интересно Пётр и Павел расположены? Прямо как картина какая портретная, — как бы случайно спросил протопопа Фёдор Ларионович.

— Так это же нашего храма посвящение как бы показывается, мы же как бы помним о труде апостольском и вкушаем пищу с благоговением взирая на отцев наших Петра и Павла.

— Вот как… интересно… Что ж, это дело правильное, граница-то нашего богоспасаемого отечества рядом, и твёрдость апостольская здесь требуется, без этого никак нельзя, — генерал-майор повернулся к иконе Христа и кивнул ещё раз, как бы показывая протопопу начинать молитву.

— Отче наш, иже еси на небеси, да святится имя твое…

Анемподист читал привычно молитву, а сам думал об этом замечании Фёдора Ларионовича: «Что бы это значило? Не уж-то с недоброй вестью какой пришёл? Ах ты, аспид царя неведомого, надо же было нам такую оказию получить… Икону надо бы перевесить, от греха подальше…»

За обедом Фёдор Ларионович неожиданно спросил протопопа:

— Ведомо ли вам, уважаемый Анемподист Антонович, что история сибирского края полна всевозможных трудностей для нашего государственного порядка?

— Так оно же дело трудное, государственная-то служба, как же не ведомо-то, — ответил протопоп осторожно.

— Это верно, это вы хорошо заметили, — генерал-майор помолчал немного, пережёвывая остатки осетрины, а потом опять неожиданно спросил:

— А ведь знаете, что есть одна беда в сибирских острогах да крепостях, эту-то беду нам надобно стараться предупреждать, если угодно, по знанию нашему истории-то Отечества.

— Так бед всегда у рода людского множество приключается, это ж от гордыни всё и страстей греховных, так и в Писании сказано «и делали неугодное в очах Господа», и ведь множество раз сие произнесено в Писании.

— Дак это ж дела духовно высокие, а я вам про беды наши повседневные, заботы разные государственного характера… Вот… — Фёдор Ларионович отодвинул пустую тарелку, — пожары, допустим, всевозможные, чем вам не беда, а?

— Ох да, это прямо напасть порой такая, — подхватил тут же тему протопоп. — Помнится здесь чуть не погорел весь посёлок заводской, так еле погасили.

— Вот видите! Это и здесь, да и по всей Томской губернии, если угодно, повсеместно беда случается.

— Так на всё воля Господа, нам только смиренно трудиться остаётся, вразумление, так сказать, принимать, — Анемподист решил действовать осторожно, он остро чувствовал, что не напрасно генерал-майор обо всём этом заговорил, ой не напрасно.

После обеда опять встали перед иконами.

— Благодарит тя, Христе Боже наш, яко насытил еси нас земных Твоих благ… — Анемподист понял, что в трапезной разговор является как бы прощупыванием почвы и приготовился к основной беседе либо на выходе, либо в своём кабинете. — А-ааминь, — протянул он густым баском.

— Что ж, дорогой Анемподист Антонович, может в кабинет к вам пригласите, а то ведь в первую нашу встречу даже и не поговорили толком?

— Премного с удовольствием, ваше благородие, пожалуйте, я и сам об этом хотел смиренно просить вас.

В кабинете был специальный уголок для бесед. Там стоял небольшой чайный столик красного дерева и два удобных креслица с резными спинками и мягкой обивкой такого же фиолетового бархата, что и кабинетный диванчик Анемподиста. На столике уже стоял серебряный поднос с узорчатой чеканкой по краю, а на подносе большой фарфоровый чайник и две чашки китайской работы.

— Прошу вас, ваше превосходительство, чайканём по христианскому обычаю, — проговорил протопоп свою привычную присказку.

— Благодарствую, благодарствую, — Фёдор Ларионович грузно расположился в кресле.

Пока дьяк Никифор наливал господам чай, оба сидели молча. Протопоп молчал немного напряжённо, перебирая в голове сказанное за обедом и ища в этом намёки и недосказанности.

Генерал-майор сидел спокойно и даже основательно, словно был абсолютно уверен, что дело, с которым он пришёл, уже решено.

Когда дьяк удалился, тихонько прикрыв за собой дверь, собеседники взяли по чашке и первым заговорил Фёдор Ларионович:

— А вы знаете, пожары в сибирских острогах и крепостях ведь урон казне большой наносят. Лес-то оно срубить не долго, да вот только на это приписных крестьян надобно отвлекать, а дела горного производства убыток терпеть начинают.

— Что же здесь скажешь, ваша правда, уважаемый Фёдор Ларионович, ваша правда. Так и нашему духовному ведомству тоже убыток терпеть приходится, а мы ведь дело государственной важности справляем.

Началась игра двух интересов. Протопоп наконец понял, что вопрос начальника Канцелярии будет касаться строительства казённых зданий, а работников как известно мало. Приписные крестьяне вообще в последнее время стали трудиться из рук вон плохо, а Анемподисту требовалось достроить свой дом до осени. Сейчас стройку вести невозможно, поэтому он организовал подготовку и обжиг кирпича, чем и занимались крестьяне на протопоповской территории уже с ноября. Тем более, что мысленно Анемподист уже прикинул как сможет применить деньги, обещанные ему Ползуновым, и сейчас понимал, что такой удачный план может быть под угрозой срыва.

— Ну, вашему духовному ведомству жаловаться не пристало, — генерал-майор отпил из чашки. — Какой чай у вас хороший, заморский поди?

— Так это купцы пожертвовали, вроде как говорят аглицкий чай, я здесь только смиренно могу вас потчевать, ради всяческого уважения, — Анемподист чувствовал, что все планы сейчас будут разрушены и отчаянно искал способы сохранения своего дела. — Так мы же на благо государево трудимся, всё усердие прилагаем, потому вот и надобно нашим делам особое усмотрение.

— Вы не переживайте, дорогой Анемподист Антонович, усмотрение вашим делам имеется необходимое. Разве не казёнными усердиями церковь вот соборную поставили? — усмехнулся генерал-майор.

— И за это наша всемерная благодарность, но церковь-то древесная, уже вся и попроседала, а ведь надо б каменную ставить, ведь как без духовного наставления крестьянину подлому быть, так же и до бунта недалече.

— Поставим, поставим, всему своё время, — покивал генерал-майор и тут же заметил: — А вы, дорогой Анемподист Антонович, я вижу вначале дом решили настоятельский каменным делом сладить?

— Так это же дело такое, требующее вначале ознакомления. Вот я и взял на себя все тяготы-то, ежели дом каменный что не так, так уж лучше этот первый блин на мне комом-то будет, чем на церкви-то соборной. Здесь прямое понимание и забота о благе, а иначе и никак же невозможно.

— Что ж, можно и этот резон понять, здесь дело ясное, — Фёдор Ларионович поставил чашку на столик. — Ну, а ежели вы, дорогой Анемподист Антонович, так глубоко дело понимаете, то и наши заботы достигнут вас глубоко так же.

— А что за заботы-то, уважаемый Фёдор Ларионович, что, ваше благородие, за заботы-то? Разве мне пристало какие дела ваши знать, ежели только вы посчитаете возможным мне поведать?

— Так здесь дело простое, — непререкаемым тоном проговорил генерал-майор. — Стройка с весны пойдёт по посёлку, каменными зданиями будем застраивать, чтобы пожары урон не могли наносить. А на первое здание уже и план из Кабинета её величества государыни утвердили. Канцелярию вначале справим, в два этажа и с башней геодезического характера. — И добавил жёстко: — Приписных всех я забираю на обжиг кирпичный, чтоб до Пасхи весь материал необходимый был готов.

Душа Анемподиста Антоновича ухнула, как с колокольни.

— Ох ты дело-то какое неожиданное, мне же прямо и неведомо теперь как быть-то, разве что прошение в Духовное правление подать, чтобы из Кузнецка, или даже и Тобольска мужиков-то наприсылали… — не задумываясь, выпалил протопоп.

Анемподист был хотя и очень осторожным, но очень упрямым, поэтому его иногда заносило не по чину. Так и сейчас, от нежелания поступиться своими интересами он совсем забылся и сказал то, что могло быть воспринято как прямая угроза составить жалобу.

Генерал-майор нахмурился и отодвинул от себя чашку.

— Что это вы, видимо не расслышали мои слова, а? Или хотите какой личный интерес противный государственному делу учинить?

Анемподист понял, что ляпнул лишнего и скорее попытался реабилитироваться:

— Что вы, что вы, ваше превосходительство! Это я совета вашего думал испросить, ведь мне же дело надо приходское справлять, вот и думаю, как же без работников-то быть теперь.

— Ну как быть, подождать надобно с вашим делом, терпение по христианскому обычаю проявить, а там глядишь, Господь всё и устроит скорым ходом, — с лёгкой усмешкой ответил генерал-майор.

Анемподист Антонович совсем сник.

— Эх, ваши слова, ваше превосходительство, да Господу-то бы в уши… Что ж, дело государственной важности, здесь ничего не возразишь…

Фёдор Ларионович поднялся, показывая, что разговор окончен.

Вместе с ним встал и Анемподист Антонович.

Они пошли к выходу. И когда оказались на улице, то протопоп, как бы вспомнив, вдруг спросил:

— Фёдор Ларионович, а что же с работником заводским, с Ползуновым, верно ли, что ему сама матушка Императрица благословение на машину его дала?

Начальник Канцелярии остановился и подняв воротник шубы посмотрел на церковный купол.

В быстро вечереющем зимнем небе золочёный крест поблескивал тонкими искрами отражённого солнца. Где-то закричала одинокая птица.

Фёдор Ларионович широко перекрестился и повернулся к протопопу:

— Верно, дала. Ему ж офицерский горный чин механикуса не за красивые речи определили. Так что ему дело даже поскорее вашего решить надобно, а то гнев царский он же быстро всю милость отнимет.

Начальник Канцелярии, генерал-майор Фёдор Ларионович Бэр опять повернулся в сторону храма и снова перекрестился на затухающий в зимнем солнце купольный крест. А потом спокойно отправился на выход.

Протопоп Анемподист Антонович смотрел ему в след и совершенно не чувствовал в своей душе никакого христианского смирения.

Глава 4

Царские милость и гнев, как известно, рука об руку ходят. Но чем больше я узнавал реальность, тем сильнее во мне зрело возмущение теми тяжелейшими условиями труда, в которых приходилось работать моим сподручным. Вообще, в первые же дни я на себе испытал все прелести быта восемнадцатого века.

Проснувшись утром, я первым делом решил умыться. Зимнее умывание оказалось ещё тем удовольствием. Надо было зачерпывать в кадушке ледяную воду и просто растирать ей лицо. Вообще это можно назвать даже полезным, ведь организм моментально просыпался и как бы трезвел ото сна. Эта часть процедуры мне как раз даже понравилась, тем более что закаляться мне было привычно, благо всю жизнь поддерживал себя в форме и обливался холодной водой регулярно.

А вот что стало камнем преткновения, так это чистка зубов. Оказывается, об этой простой и такой привычной в моём родном времени процедуре никто здесь не то чтобы не думал, об этом просто не могло идти речи. Мужики просто продирали глаза и шли по темноте к плавильным печам. Какая уж здесь чистка зубов?

Только мне такая практика продирания глаз и вечного запаха изо рта виделась совсем в ином свете. И дело даже не в запахе, здесь нет стоматолога! Здесь нет нормальной медицины! Здесь много чего нет.

Здесь и сейчас я был единственным носителем знаний будущего и просто обязан был поддерживать здоровье своего организма в порядке, чтобы элементарно иметь возможность выполнить задуманную миссию по совершению научного прорыва.

Зубная боль должна была быть исключена, поэтому первым делом я наломал еловых веток. Ели и сосны росли здесь повсеместно, хотя и довольно редко, так как большинство деревьев было вырублено на растопку печей или для возведения грубых заводских строений. Из веток я заварил крепкий хвойный отвар и утром прополоскал им рот.

На первое время пойдёт, но нужно что-то придумать насчёт зубной щётки и пасты или хотя бы зубного порошка.

Правда, оказалось, что настой закисает уже к вечеру. И тогда я усовершенствовал его, разбавив слабым раствором местного самогона, который мужики называли почему-то спиртом. Этот самый «спирт» пришлось поискать, но в конце концов удалось получить в местной горной аптеке небольшой (по виду грамм на сто) пузырёк из толстого зелёного стекла.

Как мне это удалось? Всё очень просто. Именно при аптеке трудилась одна вдова, у которой я столовался, она-то и помогла достать необходимый ингредиент. Правда, она решила, что мне он необходим для непосредственного употребления внутрь.

— Иван Иваныч, вы как-то раньше спиртом вродеть не интересовались, — Акулина Филимонова, так звали мою кормилицу, хитро усмехнулась. — Али к барышне какой собрались, да для храбрости решили чо ли?

Акулина Филимонова — дородная женщина лет тридцати. Хотя она могла быть и моложе, но просто люди здесь и от сурового быта, и от непосильной трудовой повинности, и от примитивных бытовых условий жизни становились на вид намного старше настоящих своих лет. Ходила Акулина в каких-то неохватных юбках и за словом в карман не лезла.

И очень удивилась, когда я объяснил истинную причину моей просьбы.

Когда я пошёл за заветным пузырьком, Архип отправился со мной. При виде Акулины он как-то стушевался, начал что-то невнятно бормотать про свою занятость на производстве.

Я сразу понял, что у него есть на Акулину виды.

Да и сама она, как казалось, была не против его внимания. Архип, суровый мужик, который мог запросто приложить нерадивого работника по шее, при Акулине стал угрюмым и тихим. Сама же вдова вела себя без развязности, хотя и свободно смотрела на Архипа и его засаленный рабочий бушлат:

— Ты одёжу-то приноси, Архип, почищу тебе хоть, а то вона как, весь неухоженный ходишь-то.

— Ну так это ж… тружусь вот…

— Приноси, приноси, почищу тебя хоть малость, глядишь и жених из тебя выглянет, — засмеялась Акулина, а Архип приободрился и даже слегка нахохлился как голубь перед голубихой.

— А чего, вот возьму и принесу, чего мне станется-то.

— Ну и славно. А вы, Иван Иваныч, вечером-то к себе заберите кашу с похлёбкой, чашки после здеся оставьте, я заберу, а то мне нынче по хозяйству забот-то видно прибавится, — и опять глянула на Архипа. — Вон, Архипушка-то поди не обманет, одёжу поднесёт, до утра ведь почистить надобно.

После нашего похода к Акулине Архип шёл молчаливый, но чувствовалось, что он доволен сегодняшним днём. Мне же их любовные дела были сейчас не так важны — люди взрослые, сами разберутся. А потому я заговорил о завтрашнем дне:

— Слушай, Архип, завтра я буду как обычно на заводских делах, так что ты давай там, порядок чтобы был.

— Так нам чего, — очнулся Архип от своих приятных размышлений об Акулине, — у нас там всё движется. Второй день же ты не был, там ничё такого не было за это время. Только вот цилиндру перековываем, так это до утра справим.

Я кивнул, соглашаясь. Однако, кроме паровой машины у меня было желание облегчить быт. А именно — сделать водопровод.

Я прекрасно понимал, что столько металла мне никто не даст, да и чтобы отлить трубы тут целое производство налаживать придётся. И когда-нибудь я это сделаю. А водопровод хочется уже сейчас.

И с обожжённой глины тоже пока не получится, по той же причине — нужно налаживать производство. А это время и рабочие руки.

Если бы можно было заинтересовать местных купцов, то всё быстро нашлось бы — и люди, и металл, и производство наладили бы. Но как их заинтересовать? Если только сделать временный водопровод, из доступного материала, скажем, из лиственницы. А что? Лиственницы тут полно, были бы столяры.

Тем более, что в истории земли деревянные водопроводы были, правда там использовалось полое внутри дерево, и морозов, как тут у нас, не было, но тем не менее. Лиственница не гниёт, в земле будет хорошо себя чувствовать, для демонстрации вполне сгодится. А трудозатраты с лихвой окупятся, когда купцы увидят в водопроводе для себя пользу и выгоду, и захотят водопровод не только на производство, но и к себе домой. Тем более, что по металлическим трубам можно и горячую воду подавать.

Потому я спросил:

— Ты вот скажи мне, Архип, есть у нас кто мастер столярного дела?

— Да откуда ж тут столяры? Тут же приписные тока, откуда среди них краснодеревщики?

— Ну… а плотник есть? — снизил я свои притязания.

— А-а, ну так этого дела здесь много ума-то не требуется, здесь же почти каждый по плотницкому может, ну по мелочи в основном, хоть есть и прямо мастера. А чего сделать-то надобно?

— Да вот я начерчу тебе рисунок тогда. Мне надо такие трубы, ну как вот печная железная, только деревянные, и не такие толстые. Где-то вот такой толщины, — я показал, согнув большой и указательный пальцы в кольцо сантиметров пять в диаметре.

— А, так это совсем тонкая, в вершок всего на срезе-то.

— Да, примерно вершок, — я с благодарностью вспомнил советскую систему образования, где кроме прочего на инженерном школьном кружке мы учили старые системы мер и даже делали на их основе простые чертежи.

— А по длине много такая труба должна быть?

— Ну, здесь разные надо. Какие-то в локоть длиной, а какие и в аршин, — мне нужны были трубки примерно по полметра и ближе к метру длиной, но важна была не столько их длина, сколько диаметр. — И ещё знаешь, надо чтобы одна вершок толщиной, а одна чуть поболее, чтобы вставить одну в другую можно было, и туго чтобы вставлялась, крепко.

— Так туго можно и соломой накрутить для надёжности, — Архип был идеальным помощником и схватывал суть дела почти сразу.

— И трубы надо делать только из лиственницы…

Вечером я опять направлялся на церковный двор на нашу с протопопом Анемподистом договорённую встречу. Настроение моё было хорошим, а во рту ощущался хвойный привкус. Получив от Анемподиста работников, я решал сразу несколько задач.

Во-первых, паровая машина будет изготовлена в необходимый срок, так как из документов в сундучке Ползунова (в моём сундучке, в моём! Надо было свыкаться с этой мыслью) следовало, что Императрица выдала стипендию не просто так, а с условием изготовления опытного образца к концу весны этого года.

Во-вторых, я мог параллельно обустраивать быт. Причём уверен, мои разработки станут интересны местному купечеству, а из этого следовало моё «в-третьих».

В-третьих, создав кое-какие простые приспособления для облегчения быта (например, умывальник с соском как на старой доброй советской даче, а после и водопроводное снабжение как для заводского производства, так и для дома) я получу возможность и, главное, средства для реализации более серьёзных инженерных проектов.

В общем, на встречу с Анемподистом я шёл в самом хорошем расположении духа. Вокруг давно потемнело и только благодаря светлому снежному покрову дорога казалась чуть-чуть освещённой. «Фонари бы здесь поставить… — думал я попутно. — Да ещё бы снег чистить машиной не помешало бы…».

Да, возможности невероятные были пока только в моей голове, а по факту здесь же ещё даже конь не валялся. Одни трубки для водопровода сколько усилий потребуют, а ведь их и правда придётся на первое время деревянные делать. Схема-то простая вроде, только она простая в двадцатом веке, где в хозмаге гвозди и гайки, а на складе металлические трубы разных диаметров. Здесь же придётся всё делать с нуля, да ещё и из подручных средств.

Вспомнился старый анекдот, где иностранец рассказывает своим соотечественникам, как советские слесари при возникновении нештатной ситуации могут всё исправить с помощью простого молотка и какой-то там матери.

Мне предстояло сделать намного больше, чем любому слесарю, но, как говорится, взялся за гуж, не говори, что не дюж.

Так размышляя, я подошёл на уже знакомый церковный двор. Вокруг ни огонька, только в окне трапезной мелькает слабый свет и видно, как мечется туда-сюда тень человека.

Что ж, если есть тень, значит есть и человек, а значит спросим у этого человека, где Анемподист. А может это сам протопоп и бродит, ждёт меня, хотя странно, что он не в кабинете. Я подошёл и открыл дверь трапезной.

На меня пахнуло какими-то остатками запахов еды и теплом печки. В трапезной действительно оказался протопоп Анемподист. Он посмотрел на меня несколько угрюмо и стало понятно: что-то изменилось за время, прошедшее после нашего утреннего разговора.

— А, это вы, Иван Иванович… — в какой-то задумчивой рассеянности проговорил протопоп.

— Вечер добрый, Анемподист Антонович, вот, пришёл завершить наш утренний разговор. Как договаривались, — я прикрыл за собой дверь и войдя в помещение остановился. — Вы позволите? — показал я на стул. — День тяжёлый был, да и в ногах правды нет.

— Садитесь, садитесь, дорогой Иван Иванович.

Анемподист и я сели на простые стулья, глядя друг на друга через разделяющий нас обеденный стол.

— А ведь так и есть, Иван Иванович, так и есть… — нарушил молчание протопоп.

— Что вы имеете в виду? Что день тяжёлый, или что правды в ногах немного?

— Да в общем-то всё вот это сразу и имею в виду, — он обвёл рукой вокруг себя как бы обобщая и обречённо констатируя факт.

Что-то протопоп юлил. И мне это совсем не нравилось.

Я мысленно прокрутил в голове план, который изложил протопопу утром, и не нашёл там моментов, которые позволили бы этому церковнику соскочить с крючка. Однако то, что я сейчас видел, именно на это и было похоже.

— Вы извините меня, уважаемый Анемподист Антонович, но как-то это обще звучит, а у нас дело-то вполне конкретное и простое. Вы не находите?

— Эх, дорогой Иван Иванович, мы-то может и находим то да сё, а только обстоятельства в лице других, так сказать, людей… — он пожевал губами. — Достойных, конечно, людей и всевозможно уважаемых… Обстоятельства, так сказать, всё с ног на голову переворачивают порой. Так что ни в ногах этих, ни в голове порой никакой правды и не сыскать.

— Я вижу, что ваш день как-то утомил вас, может случилось что-то?

— Случилось, дорогой Иван Иванович, случилось… — протопоп опять замолчал и было видно, что он весь вечер готовился к нашему разговору, но видно так и не надумал что и как следует говорить. — А давайте-ка чайканём с вами, вот и чайничек уже готов, — неожиданно предложил Анемподист. — Вы, дорогой Иван Иванович, пожалуйте вот, — он пододвинул ко мне чайник и чашку. — Дьяка я уже отправил, так что сами поди, по-простому, так сказать, без церемоний… да и без чужих ушей поговорим.

А может, я и поспешил с выводами, может, протопоп ещё какую выгоду выкрутить хочет?

Ну это пусть хочет, я тоже не лыком шит.

Надо бы разговорить его.

— Что ж, вечер студёный, можно и чаю попить, с удовольствием, — я пододвинул чашку и налил себе из чайника густо пахнущего какими-то травами чая, отпил глоток. — Славный у вас чай, уважаемый Анемподист Антонович, целебный.

— Эх, да ежели бы такая целебность от всех наших дел была, чтобы вот так вот, запросто да по-простому… А то оно же как выходит, всё вроде бы слава богу утром кажется, а в обед уже и дела расстроены вдруг случаются, — протопоп тоже отпил глоток и отставил чашку в сторону.

— Ну так я понимаю, вы мне сообщить что-то хотите. Не напрасно же о деле так сокрушаетесь. Верно я понял?

— Эх, Иван Иванович, всё верно, в корень, так сказать, зрите, как и следует христианскому разумению в глубину созерцать, проникать, так сказать, в самую суть души ближнего своего.

— И что же нашему делу препятствует?

— Да не то, чтобы препятствует, но трудность, так сказать, несомненная проявилась, — протопоп глянул на меня и выдохнул, как в прорубь нырнул: — Не смогу я работников вам отрядить. Видно нет у нас такого влияния на обстоятельства, чтобы эти, так сказать, обстоятельства превозмочь.

Протопоп явно старался найти подходящие слова для объяснения, да, судя по всему, боялся сказать лишнего. Значит здесь кто-то вмешался. Интересно, кто же это такой, что и Анемподист его опасается?

— Что же за обстоятельства такие, неужто сбежали все, или того хуже, померли вдруг? — попробовал я разрядить обстановку шуткой.

— Да господь с вами, живы все, слава тебе господи, да и бежать куда им, по зиме-то. Нет, дорогой Иван Иванович, здесь дело государственного, так сказать, порядку, — протопоп опять замолчал, а мне уже стала надоедать его уклончивость.

— Анемподист Антонович, уважаемый, да скажите уже, что же случилось-то. Может и не так всё окончательно, а есть и выход из ситуации. Мне же понимать суть дела важно, иначе ведь и наше дело важности государственной может под угрозой оказаться, — я решил деликатно напомнить Анемподисту о том, что это не просто моя идея с паровой машиной, а проект, одобренный на самом, как говорится, верху.

— Да-да, вот и я про то же думаю. Как бы нам эту мысль до уважаемого и высокого разумения его превосходительства генерал-майора начальника Канцелярии, Фёдора Ларионовича донести. Он ведь был сегодня, да вот как раз при вас же и докладывали о его ко мне приезде. Мужиков, говорит, забираю, всех подряд. На лепку и обжиг кирпича для предстоящего прожекта. Задумал он пожары сократить, ну, стало быть, строительством здесь задумали заняться, каменные построения на место деревянных решили застраивать по всему заводскому нашему поселению, — на одном дыхании проговорил Анемподист и откинулся на спинку стула, словно наконец снял с плеч этот груз и теперь возложил его на меня.

Действительно, груз этой новой информации оказался неожиданно тяжёлым. Тягаться в важности проектов с начальником Канцелярии следовало очень осторожно. Здесь нужен был особый подход.

Я стал быстро прокручивать возможные варианты, но о чём бы и как бы ни говорить, а всё сводилось к одному единственному козырю — имеющемуся у меня разрешению за подписью самой Императрицы.

Иметь такие козыри с одной стороны очень выгодно, но с другой — крайне опасно. В неумелой подаче они могут сыграть против тебя, да ещё и так сыграть, что уже отыграться будет почти невозможно.

Я уже стал понимать, что чиновники здесь очень похожи на чиновников из двадцатого века, но разница всё же была. Здесь, в далёком сибирском поселении начальник Канцелярии являлся практически неограниченным правителем местной административной системы, который к тому же происходил из военного сословия.

Фёдор Ларионович Бэр был офицером высшего звена, а значит, у меня имелся ещё один козырь — преимущество, которое даст моя машина в военно-техническом плане. Проще говоря, формальное распоряжение с самого верха я имел, оставалось найти способ, чтобы на местном уровне это распоряжение приняли как часть здешних планов. Это было крайне трудно сделать, но… возможно.

Но нужно было и протопопа оставить на крючке, а то кто его знает, как события повернутся.

— А знаете, уважаемый Анемподист Антонович, всё, что ни делается, делается к лучшему.

— К какому же здесь лучшему, ежели мужиков нет? — тяжело вздохнул протопоп. — Мне-то не пристало в дела государственные вмешиваться, препятствовать, так сказать, государственному устройству.

Я уже понял, что Анемподист просто хочет и рыбку съесть, и сковородку не помыть, но это даже хорошо. Не будет мешать реализации моего плана. Надо только закрепить наше утреннее соглашение прямым ответом протопопа, ведь он не должен забывать о своей выгодной части договора.

— Нет, нет, конечно же, разве возможно государственному делу препятствовать, — я успокоительно помахал перед собой руками. — Мы же только способствовать стремимся, верно?

— Всенепременно, это без всяческих сомнений, — быстро подтвердил Анемподист.

— Вот и славно. Вы мне только скажите, ежели в нашем с вами деле обстоятельства вернутся к тем же, о чём утром с вами беседовали, то вы остаётесь в том же убеждении? Ну, если представить, что работники у вас как бы остаются, а я, по нашей договорённости, беру их на производство в помощь. Если так, то наш договор в силе будет?

— Я уж не разумею даже как так может случиться, здесь только ежели обстоятельства будут так благоприятствовать вам, что и сам Фёдор Ларионович возражений не возымеет, то тогда никаких препятствий для нашего дела я не наблюдаю, — было видно, что Анемподист оживился и даже как-то заблестел глазами на появившуюся надежду к сохранению своего выгодного интереса.

— Что ж, на том и порешим, а уж как дальше будет, то… по обстоятельствам поглядим, — я поднялся и накинул на плечи тёплый плащ.

— Позвольте, дорогой Иван Иванович, провожу вас, — Анемподист тоже поднялся и надел тяжёлую шубу.

Мы вышли на церковный двор. Морозный ночной воздух казался приятным и спокойным. Над головой горели маслянистые пятнышки звёзд, а чуть ближе к краю горизонта висел крупный лунный полумесяц.

В этот момент я понял, что трудности преодолимы, надо только выспаться… И не забыть утром прополоскать рот хвойной настойкой.

Глава 5

Моё утро началось с уже традиционной процедуры. Умывание холодной водой из кадки, полоскание рта хвойной настойкой (хотя я уже подумывал об аналоге зубной щётки) и обязательных коротких упражнений — приседаний и нескольких простых разминочных движений для рук, ног, спины и шеи.

Вчера перед сном я вспомнил как умер Ползунов (это была чахотка, ну, или более понятный для моего времени туберкулёз лёгких), поэтому теперь следовало следить за своим здоровьем, чтобы не помереть от той самой опасной болезни, от которой в этом веке нет и не могло быть лекарств.

Единственное, что я мог поделать в этих условиях, это заняться профилактикой. То есть, закаляться, хорошо питаться и улучшить условия жизни.

А поможет мне во всём этом паровая машина Ползунова. Ну и мои знания советского учёного, конечно же.

Сегодня мне предстояло идти в Канцелярию и следовало очень тщательно подготовиться. Сразу к начальнику Канцелярии мне вряд ли удастся попасть, но я знал с чего следовало начинать. Установка паровой машины не была просто механической диковинной забавой. В императорском указе ясно прописывалось, что машина должна показать практическую пользу на горном производстве, так как выплавка металла составляла важный интерес Кабинета её величества.

Насколько я понял, заводы у Демидовых не отняли в казну по одной простой причине — почти весь производственный процесс сейчас обеспечивался частными средствами Прокофия Акинфича, а значит на казну пока не возлагалось излишних расходов.

Однако, назначение сюда Бэра, который прекрасно разбирался в горном производстве и получил по назначению в посёлок Барнаульского завода сразу чин генерал-майора, означало, что завод у Демидова казна скоро отнимет. Да и сам владелец это должен был прекрасно понимать.

По этой причине на паровую машину местное заводское начальство реагировало без особого энтузиазма. Они знали, что при переходе завода в казённое владение их жалованье будет резко понижено и уже присматривали себе места на более выгодных частных производствах при казённых рудных шахтах Урала. В общем, первыми с корабля наметились сбегать местные заводские крысы из управляющей конторы.

Поэтому я и рассчитывал убедить генерал-майора Бэра в необходимости… модернизации производства. Только надо было подобрать более понятные в этом веке слова. А на деле нужно было начать со следующего.

В первую очередь помещения цехов следовало увеличить, ведь при установке паровой машины в действующий цех для рабочих совсем не останется места. Если места недостаточно, то значит мужики будут ходить впритирку с огромными вращающимися колёсами механизма. А это значит, что начнутся несчастные случаи — кого-то обязательно прихватит колесом и утянет в проворот, тогда перелом костей станет самым лёгким результатом, а чаще всего итог будет смертельным.

Здесь сказывалась не только моя забота о работягах, но и практические причины. Чем меньше работников, тем хуже производство.

А значит, о работниках нужно было позаботиться. И здесь мне не помешает союзник.

Я думал найти союзника в лице горнозаводского штаб-лекаря Модеста Петровича Рума, который как раз и лечил рабочих. Как я уже знал, Рум заведовал той самой аптекарской службой, при которой подвизалась работать зазноба Архипа Акулина Филимонова. И посетить его я решил до того, как отправлюсь в Канцелярию. Но перед тем, как отправиться в аптеку, мне необходимо было проверить текущие работы на производстве.

Я натянул свой суконный камзол и вышел наружу. Благо, мой домишка находился прямо на рабочем месте и из дверей я практически сразу попадал в заводское пространство.

Трубы домн дымились беспрерывно и в цехах всю ночь горели лучины. На день только немного приглушали огонь цеховых лучин, но оттого казалось, что домны пышат жаром ещё сильнее. Мужики кидали на плавку руду, даже не глядя на градусники, что висели у каждого закидчика на груди и спине. Только иногда кто-то отходил и жадно припадал к бадье с водой. У заводских считалось, что чем больше пьёшь воды, тем легче потеть у домны. Правда, от таких процедур зимой одежда рабочих промокала насквозь и моментально дубела на морозе, когда они выходили заполночь из цеха и шли по баракам.

Болезни лёгких были неизбежным следствием таких рабочих смен, но приписных крестьян никто не считал за людей, поэтому смертность никого и не шокировала.

Поразительно, но сами работяги считали свой каторжный труд даже чем-то особенным и почётным. Такая сверхжертвенность побуждала их гордиться своей работой, а лишения и сверхусилия они объясняли исключительностью собственной судьбы. Вчера я слышал, как кто-то из работяг пошутил, сказав, что «Демидов-то свой медный завод на костях выстроил, да на костях домну раздул». Мужики заухмылялись и с достоинством закивали шутке. «Наше дело особое, не каждый потянет-то», — сказал тогда кто-то из них с важностью в голосе.

Так вот они и жили, в уверенности, что так и должно только заслужить уважение у своих соработников по горнозаводским цехам.

Архип уже вовсю командовал работягами и сам помогал перетаскивать особенно тяжёлые детали будущей паровой машины, покрикивая:

— Э, ты чего там раскорячился, давай её, чертякину, сюды подваливай! — он подошёл к большому медному котлу и помог мужику подтащить котёл к дверям цеха.

— Архип! — позвал я его. — Поди сюда, — махнул рукой, подзывая к себе.

Здесь нужно было сопровождать свои слова какими-то ясными жестами, так как от постоянного стука отбойных молотов многие заводские были туговаты на ухо.

— Ага, иду, — Архип повернулся к мужику с котлом. — Ты, это самое, в угол подтащишь и тама поставь, только чурку подтяни ему под бок, чтоб не скатывало из угла-то.

Подойдя ко мне, Архип объяснил:

— Котлу долудили вот, теперь надо поршневую мехканизму отлаживать.

— Это хорошо, сегодня меди нальют и от неё возьмёшь. Только смотри, там вся отливка под отчётом крепким, чтоб никуда на сторону не утекло, понял?

— Дак чего не понять-то, впервой что ли, сделаем всё в лучшем виде.

— Нет, Архип, так не пойдёт. Ты, давай сам проследи, дело-то серьёзное.

— Дак я ж о том и говорю, сделаем всё, не изволь беспокоиться, Иван Иваныч.

— Тогда и говори, что сделаешь, а то что это за «сделаем», кто это такие сделают-то. Так и говори.

— Дак я это, того… сделаю, Иван Иваныч! Всё чин по чину будет, только бы меди нам дурной не подкинули, а так всё ясное дело-то.

— За медь не беспокойся. Если дурную будут подсовывать, то не бери, скажи, что механикус Иван Иванович Ползунов чёткое распоряжение имеет, от самой Императрицы-матушки. Медь на машину добрая нужна, а то как с «цилиндрой» той, опять всё перековывать надо будет…

Разговаривая, мы пошли к цеху.

Внутри было полутемно и душно. Жар от домн нагревал помещение, а дым с примесью окислов серы делал воздух спёртым до тошноты. Архип привычно кашлянул и сплюнул на землю. Я постарался вдыхать этот угар небольшими порциями и вроде бы это удавалось, но всё же стало ясно, что про вентиляцию следовало хорошенько подумать.

— Кстати, а чего там цилиндры, все ли сковали? — повернулся я к Архипу.

— Да вроде б все.

— Вроде или все, ты чего сегодня как-то без уверенности говоришь, а?

— Все-то все, Иван Иваныч, только они ж из металлы-то слабой, как та, что намедни перековывали, — Архип почесал в затылке. — Так что одному богу известно, выдержат ли пару-то если поддать.

— Ясно. Ладно, с этим разберёмся. Пока давай, меди с выплавки пускай тебе отпустят, а уж я приду и посмотрю.

— Добро, Иван Иваныч, сделае… сделаю.

— Мне пока по делу нашему надо походить, а ты здесь будешь за ответственного. Пока в Канцелярию, да заводскую управу проведаюсь, ты чтобы с медью вопрос прояснил… Не тяни, вот котлы поставите в цехах, сразу и иди.

— Добро.

— Давай, пошёл я.

— С Богом, Иван Иваныч, дай Господь тебе помощи, дело-то, вижу, ты какое-то затеял. А меня ты знаешь, я не подведу, чего надо, на Архипа никто не скажет без уважения, знаешь ведь, Иван Иваныч.

— Знаю, Архип, знаю. Ты не угрюмься, когда время придёт, всё чего надо скажу тебе, знаю, что положиться на тебя могу. Но и ты, смотри, не подведи, ибо дело я задумал серьёзное, да и трудное.

— Дак, а нам чего, трудное дело, оно же самое наше, — Архип отряхнул свой бушлат, как бы приготовляясь к трудностям.

— А я смотрю, бушлат-то тебе Акулина и правда почистила, а?

— Это да…

Архип непривычно улыбнулся, отчего лицо стало каким-то другим, словно сквозь въевшуюся в кожу доменную копоть и пыль вдруг проглянул простой русский мужик. Я увидел, что у Архипа доброе и честное лицо, отчего внутренняя уверенность в успехе моего плана стала твёрдой и необратимой.

— Она ж того… — Архип помялся. — Зараза прямо…

— Зараза? — удивился я такой неожиданной характеристике. — Болезненная что ли?

— Да ты чего, Иван Иваныч, почему болезная-то⁈ — удивился не меньше моего Архип. — Акулина мне по душе, зараза прямо, добрая баба, хорошая.

Я вспомнил, что в нашем инженерном институте однажды читали курс по старым народным диалектным выражениям. Казалось, зачем это надо было знать советскому инженеру? А вот оказывается пригодилось. Как в неожиданной вспышке воспоминания я понял: «Заразой-то ведь тогда называли особенных красавиц. Что-то вроде как в выражении „заразительный пример“, или как человек, который заражает своей энергией коллектив. Вот, оказывается, что имел в виду Архип! Он же про Акулину прямо-таки самое ему близкое и ценное слово сказал. Заразой-то ведь тогда надо было ещё заслужить, чтобы назвали…».

— Ну так ты, Архип, сам-то не плошай. Ты ж мужик пока не женатый, да и не пьяница какой.

— Дак я это… того… — Архип видно не знал, что ответить, а я решил не лезть в его дела, а то ненароком ещё и насоветую лишнего.

Сам-то я женат не был. Ни я, ни Ползунов. Что я, что он были увлечены своим делом, личная жизнь оказалась даже не на втором плане.

— Ладно, ты давай с Акулиной своей потом дело делай, сейчас нам с машиной надо не протянуть времени, а то ж оно тоже, всё срок свой должно иметь и в срок делаться.

— Эка как ты мудро-то сказал, Иван Иваныч, не зря вот тебе матушка-императрица механикуса чин дала, — Архип уважительно посмотрел на меня.

— На добром слове спасибо тебе, но дело не ждёт. Давай, иди и я пойду тоже.

Аптекарская служба располагалась прямо через дорогу от заводского забора. Да и вообще, весь посёлок Барнаульского завода состоял из незамысловатого плана: заводской пруд, контора, здание Канцелярии, сама фабрика с доменными цехами, дровяная площадь, угольные валы, базар и несколько господских домов. Отдельно в три ряда стояли грубые деревянные бараки для приписных крестьян — рабочих заводской фабрики. Окружало это всё несколько улиц с обывательскими строениями и купеческими лавками. В таком посёлке захочешь, да не сможешь заблудиться.

Морозный январский воздух щипал щеки, но после чада и жара цеховых доменных печей это было даже приятно. Суконный камзол оказался не таким уж и тёплым, поэтому я решил потратить часть денег на приобретение новой одежды. Здоровье следовало беречь и такие траты являлись по сути вкладом в успех моей научно-технической революции. Дома я обнаружил мягкие кожаные сапоги с длинными голенищами, такие носили некоторые из приезжающих с подводами приписных крестьян. Такие сапоги они называли бахилками и слово я запомнил. Сейчас же на мне были довольно тёплые сапоги из толстого войлока с добротной подбивкой, но за отсутствием здесь носков приходилось вспомнить будни срочника советской армии и обматывать ноги суконными портянками.

Базарная площадь представляла собой обычное открытое пространство, усыпанное соломой и конским навозом, поэтому идти туда (а именно там начинались купеческие лавки) следовало только после всех намеченных встреч. Не ходить же на такие важные встречи в войлочных сапогах, измазанных навозом. Дело было не в какой-то моей брезгливости, а в элементарных правилах приличия. Если ты приходишь на встречу в грязной обуви, то и переговоры с тобой вести будут в не особом расположении, а мне был очень важен результат сегодняшних встреч.

Перейдя улицу, я поднялся на крыльцо горнозаводской аптеки и открыл толстую деревянную входную дверь с вырезанным по верху дверного прямоугольника словом «лекарская». Внутри мне на встречу, вытирая покрасневшие кисти рук о передник, вышла Акулина Филимонова:

— Иван Иваныч, случилось чего? — она с тревогой посмотрела на меня, явно ожидая услышать успокоительные слова, что с Архипом ничего плохого не произошло.

— Всё хорошо, Акулина, вот, с Архипом только дело наметили и сюда пошёл… тоже по делу.

— Ох, так, а чего ж стоять-то в притворе, проходите, Иван Иваныч, вот, в аптекарскую, как раз и натоплено уже, погреетесь, — она открыла боковую дверь и подождала пока я вошёл в неё. После зашла сама.

— Акулина, а штабс-лекарь Модест Петрович, здесь ли он?

— Так где ж ему быть, вон в кабинетах у себя, работают, затемно ещё встать изволили.

— Ты скажи, Акулина, что я побеседовать с ним пришёл, дела заводские надо обсудить.

— Дак это мигом, не извольте беспокоиться, я щас, — она быстро, но плавно вышла из аптекарской, а я остался наедине с полками всевозможных баночек и склянок неизвестного назначения.

В углу аптекарской висело чучело утки и гербарий из каких-то трав, а между двумя выходящими на улицу окнами со стены смотрело чучело из головы бурого медведя. Пахло в помещении общем-то приятно, то ли мёдом, то ли душицей, но чувствовался и какой-то посторонний запах, что-то химическое или просто сильно пахучее, похожее на дёготь.

Дверь открылась и вошёл штабс-лекарь Модест Петрович Рум. Это был довольно высокий человек с заострёнными скулами и небольшими, но очень внимательными глазами. Примерно так я представлял Дон Кихота, и помнится, когда читал роман Сервантеса, то никак не мог соотнести безумность поступков главного героя с его исключительно честными и внимательными глазами на иллюстрациях. По крайней мере, мне эти глаза именно такими и казались.

Но Модест Петрович очевидно не был безумцем и даже не менее очевидно не был наивным романтиком. Ведь работая лекарем на горном производстве, стягивая поломанные ноги и руки работяг и вычищая от гноя застоялые ожоги, довольно быстро развеиваешь все юношеские иллюзии о приключениях и становишься суровым реалистом.

— Доброго дня, Иван Иванович, чем обязан вашим визитом? — Модест Петрович коротко кивнул.

— Доброго дня, Модест Петрович, визит мой, можно сказать, общего характера, хотя и, надо признаться, есть некоторая нужда в вашем совете, — я встал и протянул руку для приветствия.

Штабс-лекарь с недоумением посмотрел на мою руку и отошёл к аптекарской стойке:

— На заводе нынче происшествий не произошло, значит вы по делу личному пришли, верно ли?

— Отчасти, — я опустил руку, ругая себя за такую нелепость. Ведь знаю же, что в восемнадцатом веке никто никому рук не пожимал при встрече. Дело-то даже не в иных нравах, а в элементарной санитарной осторожности.

— Ежели вы о своём здоровье справиться хотите, то я уже говорил вам, драгоценный Иван Иванович, что необходимо одеваться теплее в зимнее время, и грудной отдел сберегать от продувания сквозняками. Вот вы всё в камзоле суконном, а ведь шубейку надобно, шубейку. Оплата может и выше, чем за камзол новый, так выгода же здесь иного рода.

— Благодарю вас, вот как раз сегодня решил в лавке присмотреть подходящую по вашему совету… шубейку. Но я с другим к вам делом сегодня, с более… общим делом. По заводу думаю с вами поговорить.

— Что ж, по заводу дела самые неуютные, я об этом уже который раз докладную записку подаю. Ежели приписные крестьяне так трудятся до измору, то какая ж в том польза для дела? Я не раз писал, чтобы отменили детский труд. А они что удумали? Мои слова по-своему принять! Намедни с уральских заводов написали мне, мол там и малолетов теперь в шахту тянут, а тому и возраста лет десяток всего. Вот как так можно было выдумать, скажите мне на милость, что ж это за изрывание человеков то ближним своим. Али что ж, заводчик думает, что Господь его по отдельному чину судить-то будет? Так нет такого чину отдельного, перед Господом-то всё едино, что заводчик, что мужичок крестьянский. А за этих малолетов так ещё и не ведомо как Господь-то спросит, на Суде-то Страшном ой как тяжко может прижарить-то… — Модест Петрович вздохнул и безнадёжно махнул рукой.

— Согласен с вами, Модест Петрович, детский труд недопустим! — поддержал я лекаря. — Вот как раз с этим я к вам и пришёл. Тут надо проводить серьёзные реформы. Думаю, что для начала нужно дать заводским отдыху, на смены их разделить, и дело пойдёт только лучше. И обучением надобно заниматься особо, тогда и зашибаться меньше станут, и придавливать будет не так часто. А иначе что ж… одна растрата человеков, а они ж и рождаются не таким большим количеством. Хочу с этим предложением в Канцелярию идти. Поддержите? Одному-то мне эту махину не сдвинуть.

Модест Петрович несколько удивлённо посмотрел на меня. А потом медленно кивнул:

— Поддержу.

Глава 6

Выйдя на улицу, я поёжился от начавшего задувать под воротник резкого порывистого ветра. Да, надо было действительно приобрести себе что-то потеплее суконного кафтана. Сапоги ещё куда ни шло, войлочные, тёплые, а вот верхняя одежда совсем никуда не годилась. Штабс-лекарь был совершенно прав, при наличии таких условий работы необходимо иметь подходящую одежду, иначе простуда, а то и воспаление лёгких были обеспечены.

Контора Канцелярии виднелась в конце улицы невзрачным одноэтажным строением, собранным из длинных обтёсанных брёвен. Очевидно, что это здание собирали как временное, но, как известно, у нас в России нет ничего более постоянного, чем временное. На крыше конторы была надстроена небольшая башенка с колоколом среднего размера. Я понял, что это башня для геодезических наблюдений, а колокол использовали для сообщения всем жителям близлежащих домов о пожаре.

Перед входом в контору Канцелярии стояла крытая коляска, запряжённая двумя добротными лошадьми. На приступочке впереди коляски, держа в руках вожжи сидел кучер. Увидев меня, он неторопливо спустился со своих кучерских козелков на землю, отряхнул толстый зимний зипун и степенно склонил голову в приветствии:

— Приветствую, Иван Иваныч, как здоровьице ваше? Намедни Архип сказывал, будто прихворать вам пришлось?

— Спасибо за заботу, — я не помнил имени этого человека, поэтому решил держаться нейтрально, но приветливо. — Да вроде бы всё хорошо, вот, как видишь, жив-здоров.

— Это слава тебе Господи, Иван Иваныч, а то оно же ведомо кака работа ваша, — он пожевал губами, — замысловата кака…

— А ты чего здесь ожидаешь, начальство поди привёз?

— Тако оно ведомо дело, его превосходительство генерал-майор Фёдор Ларионович прибыли по делам, повелели ожидать вот…

— Ага, значит ненадолго Фёдор Ларионович в контору заехал, так выходит?

— Ну, это мне не ведомо. Оно же как бывает, вродеть ненадолго, а так до вечера и простоишь ожидая. Оно ж дело такое, государственной важности значится, так вот и всё бываеть. А то и сразу выходють, да по посёлку велять езжать. Смотрют, значится, планирують дела-то разные, — кучер опять отряхнул зипун, как бы показывая свою заботу о внешнем виде и вроде бы как участие в делах важных, государственных.

— Ну что ж, здоровья тебе, а мне идти надо, — я чуть было не протянул опять руку для пожатия, но вовремя вспомнил, что этого здесь не принято и просто коротко кивнул кучеру.

Тот расплылся в широкой улыбке и было видно, что ему приятно внимание человека такого высокого чина как мой. А я про себя подумал, что имею и ещё одно преимущество перед здешними господами. Они же не считали для себя приличным разговаривать с работягами, а только отдавали приказы да распоряжения. А ведь если спросить о чём напрямую, да вот хотя бы у этого кучера, то становишься загодя осведомлён о вещах текущих и важных. Например, сейчас я входил в контору Канцелярии зная, что генерал-майор Бэр точно на месте, но также предполагая, что он куда-то собирается ехать вот прямо сейчас.

После улицы и покрытого копотью из доменных труб, но всё же белого снега, в помещении казалось особенно темно. Я остановился в прихожей, чтобы глаза немного привыкли к этому полумраку. Здесь по стенам висели светильники наподобие масляных лампад (прямо как в коридорчике у протопопа Анемподиста), но в углу на небольшом деревянном столике стоял ещё и подсвечник с тремя сальными свечами. Свечи были погашены, а настенные светильники нещадно коптили. Было ясно, что масло в них заливается какое-то дрянное. То ли это от экономии, то ли от чиновничьей жадности, но стало понятно, что у работников данного помещения не приходится искать соучастия и энтузиазма в заводских делах, ведь даже на свои они вон как скупятся.

Вдруг из боковой дверцы высунулась тоненькая мордочка с острым носиком:

— Вы чего изволите, сударь?

Я вначале даже подумал, что это протопоповский дьяк Никифор здесь подрабатывает, насколько была похожа на него эта физиономия.

Приглядевшись, благо, что и глаза уже привыкли к полутьме прихожей, я понял, что это какой-то местный служащий.

Тот же вышел из дверцы окончательно и вопросительно вострил на меня свой нос.

— Да мне, собственно, по делу надобно Фёдора Ларионовича повидать.

— По какому делу? — нос зашевелился как бы принюхиваясь.

— По государственному, — коротко ответил я, не очень-то желая делиться своими планами с первым встречным служкой. Да и вид его, если честно, уж больно мне не понравился. Какой-то скользкий и угодливый взгляд, наглое любопытство в глубине маленьких глазок и одновременно с тем чувство своей мелкой власти — всё это разом выражалось сейчас не просто на лице, но во всей фигуре служащего.

— Его превосходительство начальник Канцелярии генерал-майор Фёдор Ларионович принимать не изволили-с сегодня никого…

И в этот момент распахнулась дверь главного кабинета и в прихожую ворвался поток серого зимнего света из широких кабинетных окон. Из кабинета вышел начальник Канцелярии Фёдор Ларионович Бэр. Служка моментально подскочил к начальнику и, мелко кланяясь, затараторил:

— Вот, ваше превосходительство, господин Ползунов. Иван Иваныч. Механикус Барнаульского заводу. Принять просят-с…

Бэр нахмурился и внимательно посмотрел на меня. Потом посмотрел на служку и кивнул ему в сторону дверей. Тот моментально исчез — так же быстро, как и появился.

— Чего вы изволите, господин Ползунов? — Фёдор Ларионович хоть и хмурился, но было видно, что настроен он в целом довольно благодушно.

— Фёдор Ларионович, я к вам по делу.

— Ну?

— Знаете, не хочу отнимать время на пустые разговоры, сразу скажу суть. Цеха на заводе требуется расширять, люди необходимы для работы такой, а всех работников на обжиг кирпича переводят.

— Верно переводят, распоряжение моё такое, — начальник Канцелярии даже как-то весело посмотрел на меня, ожидая, что же я смогу возразить на его слова.

— Верно, ваше распоряжение. Вот мне и показалось, что смогу вам ещё одну сторону дела показать. Дело-то государственной важности, не меньше.

— Государственной говорите, ну-ну, хорошо, зайдём в кабинет, изложите своё такое важное дело, — он развернулся и шагнул в кабинет, оставив дверь открытой.

Я вошёл следом за ним и огляделся. Кабинет был широкий, с двумя большими окнами во двор Канцелярии и боковой тёплой печной стеной. Спиной к печной стене располагался широкий дубовый стол, обитый по переднему краю тёмно-зелёным бархатом. На бархате стояли бронзовый подсвечник под пять свечей, чернильница и тяжёлая малахитовая шкатулка для бумаг. Рабочая часть стола поблескивала отполированным тёмно-коричневым деревом, на котором лежало несколько бумаг с гербовыми знаками и исписанные завитушками прописи.

Генерал-майор прошёл за стол и сел в своё рабочее кресло, указав мне на тяжёлый, с украшенной крупной резьбой спинкой деревянный стул:

— Присаживайтесь, Иван Иванович, излагайте суть своего государственной важности дела.

Я спокойно сел на стул и продолжил:

— Дело и правда государственной важности. Мне же не по прихоти собственной расширять цеха надобно, здесь вполне практический смысл имеется.

Фёдор Ларионович молчал, склонив голову немного набок и постукивая неслышно пальцами по столешнице.

— Указание императорское на подготовку паровой машины имеется, но подготовку-то надо производить не абы как, а чтобы практический смысл надолго сохранялся. А если цеха не расширить, то от тесноты увечья у работников начнутся. В механизмы зацеплять будет, руки, да ноги поломает многим. А от этого прямой убыток всему производству предполагается. Приписных-то крестьян здесь не так много, а так и ещё меньше останется.

— А что ж вы ко мне пожаловали? Мне дела заводские пока не пристало разбирать, это в конторе пускай выкручиваются, в заводской.

— Так контора ведь только на свои, частные дела работников требует, а с машиной никакой помощи оказывать не желают. Не понимают они важности дела этого.

— А какая у этого дела важность? — с усмешкой спросил генерал-майор.

— Так в том-то и суть, что если машину запустить, да всё по уму организовать, то прямой прок для всего посёлка будет. Например, можно такую же машину под перекачку воды приспособить, по домам вёдрами таскать не надо тогда станет, да и на любое производство воду подавать быстро и без лишних людей получится. А значит работники смогут другими делами на пользу какую общественную заниматься. Вот те же кирпичи обжигать, на которые вы сейчас всех их забрали. Да мало ли ещё где мою машину использовать можно!

— Что ж, господин механикус, дело ваше я понял. Только людей дать не дам, мне они надобны по более текущим планам. Здесь пожар за пожаром, поэтому пока все дома и конторы на каменные не заменятся, никаких других работ у приписных не будет. Вот ежели они бы крепостными были, тогда можно ещё было бы их в частное владение на время взять, а так, они ж приписные к заводскому посёлку, крепости частной на них нет, а отработка в казну на них наложена. Следовательно, отрабатывать норму оброчную должны в государеву казну как положено, в срок и по полному объёму наложенного на них за дозволенные вольности сибирские. Вот как построите свою машину, запустите, да в деле она себя покажет, тогда и приходите. А сейчас даже говорить не о чем, — Фёдор Ларионович поднялся, показывая, что разговор окончен. Я тоже поднялся, понимая, что никакие доводы сейчас не смогут убедить начальника Канцелярии отдать мне работников.

Не хотелось проигрывать, но я был готов к этому. И понимал, что не отступлюсь. Просто действовать буду немного иначе. Неужели я не найду решения?

Но и отпускать просто так генерал-майора я не хотел. Когда ещё получится его поймать?

— Хорошо, Фёдор Ларионович, это мне понятно. Тогда ещё одно дело надо решить, вы не возражаете? — я никуда не уходил и Бэр вынужден был опять опуститься в кресло.

— Да что ж такое-то, что ж ещё за дело у вас ко мне может быть? — с раздражением проговорил он, но остался сидеть в кресле.

— Дело в меди, которую конторские выписывают для отливки механизмов на производстве.

— И что там с медью этой, мало что ли выписывают? Так-то от завода в казну медь идёт, как и серебро от выплавки, больше по указу государеву невозможно выдавать.

— Да больше и не требуется. Дело в другом. Медь выписывают, да только самого дурного качества. Такую же обычно на переливку направляют, а вместо этого пишут, как хорошую и выдают на нашу машину. Ладно бы, если дело о тазах для умывания шло, а то ведь не тазы отливаем. В машине от пара большое давление требуется, а с плохим металлом разве возможно хороший цилиндр отлить? Здесь же и на отливку время требуется, и на ковку, а потом получается, что напрасно трудились. К весне запустить машину надо, так она с таким металлом запустится, да рванёт так, что весь цех в щепки, а то и пожар начнётся. Трудно так машину-то хорошую делать.

— Трудно, говорите. Так, а кто сказал, что труд лёгким должен быть. Думаете мне на боку лежать приходится? Нет, не приходится, — Фёдор Ларионович опять задумчиво и неслышно постучал пальцами по столешнице.

А я продолжил давить.

— Так ладно, что трудно, это нам не страшно, но ведь медь очень плохую дают, это же для дела вред только один. Говорят, что вон на колокола для колокольни тоже нет, а на наше дело и подавно. Так колокола и так имеются, а оттого, что ещё одного колокола не прибавится, звон не перестанет же быть, верно? А у нас же как? Если медь на механизмы плохая, то и вся работа напрасная наша. Отлили, листы расковали, спаяли, а пар надавил и всё лопнуло. И что тогда, сколько труда напрасного потрачено оказалось. А конторские им что, они только по бумажкам сидят отписываются, а до труда им и дела нет никакого. Разве это правильно так рабочее время расходовать, да и медь дурную разве правильно на механизмы такие выдавать, когда износ рабочий должен крепкий быть по смыслу самому механизма. А у плохой меди какой износ-то?

Я чувствовал, что Бэр начинает внутренне понимать мою аргументацию.

Немного помолчав, он произнёс:

— Ну, здесь, пожалуй, верно говорите, ежели уж лить медные детали, то уж точно из крепкой меди надобно. Здесь, пожалуй, прикажу дело ваше внимательно решить.

Бэр поднялся, намереваясь теперь уже точно идти из кабинета. Я поблагодарил его коротким поклоном головы и сказал:

— Благодарю вас, Фёдор Ларионович, за помощь.

— Полно, полно, дело ваше понятное. Но работников не могу дать, вы уж это усвойте крепко.

Да, это я уже понял и это было катастрофически плохо. Здесь никакие деньги из моего сундучка не помогут, здесь необходим был какой-то принципиально иной подход.

И всё же дело с выдачей качественной меди являлось важным пунктом. Хотя, надо признаться, заговорил я об этом не потому, что собирался, а скорее по причине добиться результата, пусть даже пока небольшого. Любой такой небольшой результат продвигал к следующему пункту научно-технической революции. Но работников я всё равно получу, у меня просто нет другого выбора. Только необходимо всё хорошенько обдумать, и я уверен, решение найдётся.

Мы вышли из Канцелярии и Бэр посмотрел в сторону дымящихся заводских труб:

— А что вы, Иван Иванович, скажете про завод, хорошо ли работает?

Я понял, что он спрашивает не из праздного любопытства и осторожно ответил:

— Завод работает обычным методом, очень трудоёмким.

— Так, а разве вы другой какой метод знаете? — Фёдор Ларионович подошёл к коляске и обернулся, ожидая моего ответа.

Знал ли я другие методы организации труда? Конечно знал! И даже планировал их тут внедрить! А потому решил аккуратно закинуть удочку:

— Ну, если посмотреть на дело с разных сторон, то есть и более разумный способ распределения трудовых сил.

— Хм, интересно было бы послушать человека, кто более разумный способ такой озвучит, — Бэр усмехнулся. — Но это, конечно, если и вправду разумный, а то ведь с фантазиями нынче много затейников, а как до дела доходит, то всё ни в какие ворота не влазит никак, — он поднялся в коляску, уселся поудобнее и накинул на колени толстое шерстяное покрывало. — Вы, милостивый государь, ежели имеете такие разумные мысли, то зайдите, да изложите, может и правда что доброе из того выйдет.

— Что же, зайду, — я ещё раз коротко кивнул Фёдору Ларионовичу и тот похлопал кучера по спине, показывая, что надо ехать. — Давай, трогай.

— Куда изволите, ваше превосходительство? — кучер повернул вполоборота голову, ожидая приказаний.

— Давай, к дому заправляй.

— Пошла, пошла, — возница слегка качнул вожжами, и коляска начальника Канцелярии двинулась по улице, а потом исчезла за поворотом.

Я стоял перед конторскими дверями и размышлял над нашим разговором.

Предстояло придумать нечто такое, что радикально изменит ситуацию, но пока в голову никаких идей не приходило.

И тут я вспомнил, что собирался пойти в купеческий ряд, присмотреть себе тёплую шубейку.

Ветер стал задувать ещё сильнее и стало понятно, что ночью будет метель. Вторая половина января ожидалась студёной, да ещё и от реки задувало сырым пронзительным хиусом.

«Сколько же сейчас времени?» — этот вопрос дал толчок новому направлению мыслей. Часы, вот важный элемент рабочего ритма! У меня же не было никаких наручных часов, а в этом веке они уже точно существовали. Да, карманные часы в восемнадцатом веке были не такие удобные и надёжные, как моя «Победа», но всё же они точно уже были.

Итак, мне предстояло найти часы для своего повседневного использования. А ещё необходимо было сделать часы на производстве и обучить работяг ими пользоваться. Да, здесь придётся создать что-то совсем простое, но это даже и хорошо. Чем проще будут такие заводские часы, тем легче будет обучить простых крестьянских мужиков ими пользоваться.

Или даже городские, на башне, чтобы издалека видно было. Ведь если я хочу ввести смены, то рабочие должны как-то ориентироваться.

Мысль о часах перешла в другую. Я вспомнил свой разговор со штабс-лекарем и понял, что именно у него смогу выяснить как обстоит здесь дело с простыми карманными часами.

Но вначале надо пойти в лавку и купить себе тёплую одежду. Потому как ветер уже продувал до самых костей.

В конце улицы начиналась базарная площадь и именно туда я и направился.

Глава 7

Агафья проснулась ещё засветло. Она вообще не привыкла долго лежать в кровати, да и дело сегодня задумала такое, что просыпать некогда. В столице она всё дивилась, как это девицы спят до самого обеда, ведь так и пролежни на боках появиться могут. Этих столичных девиц Агафья сторонилась, да и вид у них был прямо сказать неважный. Подпухшие, напудренные, ну, право, дуры дурами. Чем они лучше баб крестьянских, когда те свёклой щёки нашоркают перед праздником? Румяна только заморские, а ежели разобраться, так один и тот же вид, что и у баб деревенских, что и у модниц столичных. Модницы только ещё в париках смешных щеголяют, а так, ну бабы и бабы напудренные, и грех, и смех один.

Агафья вспоминала последние несколько лет в столице, сидя перед зеркалом и широким гребнем проводя по своим густым, с каштановым отливом волосам. Комната её выходила окнами на главную улицу посёлка Барнаульского завода, и оттуда иногда слышалось конское ржание и громкие голоса военных из казачьего патруля. Казаки громко хохотали и щёлкали нагайками по бокам коней, те приподнимались на задних ногах, а всадник балансировал в седле, хохоча и показывая свою удаль.

А ещё под окнами иногда проезжали подводы гружёные какой-то землёй и камнями — это приписные к заводу крестьяне везли руду со Змеиногорского рудника. Правда, дядюшка сказал, что зимой добыча прекращается и подводы идут с рудными остатками, что нарубили в шахтах ещё осенью.

По приезду Агафья с дядей и его супругой поселились в отдельном двухэтажном доме. Как оказалось, это один из трёх таких домов в посёлке. Остальные здания представляли собой одноэтажные жилые постройки, магазинные лавки местных купцов и здания заводского управления.

Хотя было видно, что над некоторыми купеческими лавками начинают надстраивать второй этаж. Такие Агафья уже видела, когда ехала из поместья своих скончавшихся родителей к дядюшке в столицу. Провинциальные купцы предпочитали делать постройки в два этажа, чтобы на первом было торговое помещение, а на втором они жили со своей семьёй.

По въезде в посёлок Агафья усмотрела из окна их дорожной, тяжёлой и скрипучей кареты дымящиеся трубы плавильных цехов и решила непременно посетить производство и посмотреть, как из грязной и грубой руды выплавляется такая гладкая в подсвечниках медь и тускло отсвечивающее на столовых приборах серебро. Ей вообще всё здесь казалось страшно интересным. Ещё в родительском поместье она читала книги немца Миллера, где он рассказывал о своей экспедиции в эти далёкие сибирские края, поэтому сейчас видела в своём сюда приезде промысел Божий. Ведь не напрасно её батюшка привёз домой эти книги, не бывает таких случайностей в жизни, так как на всё есть Божий замысел.

А ещё Агафья слышала про то, что здесь строит свою таинственную паровую машину заводской механикус, Ползунов Иван Иванович. Она уже представила этого трудягу, умудрённого опытом работы с разными механизмами. Она подумала, что Ползунов — это старец, и похож он скорее всего на монахов-отшельников из Лавры, что располагалась недалеко от её родового поместья.

«Наверняка он такой же седобородый и неразговорчивый как те монахи, — думала Агафья, разглядывая проплывающие за окном крутой кареты дымящиеся заводские трубы. — С ним надо обязательно встретиться, уж этого-то дядюшка точно не сможет мне запретить».

Дядюшка от её идеи с посещением заводского производства не был в восторге и сказал, что это дело не для приличных барышень, но прямого запрета не наложил. Агафья уже хорошо его знала, и понимала, что, если нет прямого запрета, значит надо просто подождать удобного случая, когда дядя будет в хорошем расположении духа и соберётся с инспекцией на завод. Вот тогда-то она улыбнётся ему, молитвенно сложит ладошки перед юной своей грудью и скромно попросит взять с собой. Дядя ещё ни разу не устоял в такой ситуации, и в этот раз тоже не устоит, уж очень он любил свою племянницу-сиротку.

Правда, его супруга, Перкея Федотовна, немолодая и сосватанная дяде за чин и наследство, оказалась ещё той особой. Агафью она вроде бы делала вид, что любит, но вела себя с некоторой очень заметной ревностью. Как бы невзначай она иногда бросала замечания, то по поводу излишнего любопытства молодой племянницы, то относительно её простого гардероба, что «будто у сельских пастушек незамысловатых».

Только Агафья чётко знала своё преимущество. Жена-то женой, и хоть в Писании сказано, что прилепятся двое, да станут как одно целое, только уж очень часто с жизнью повседневной это благочестивое утверждение расходилось. А вот племянница — это своя кровь, здесь забота другого характера.

И всё же супругу дяди следовало опасаться, это Агафья понимала вполне ясно. Особенно после нескольких лет жизни в столице, где интриги и злобная ревность на её глазах погубили не одну добрую и чистую девичью душу, молодая барышня знала на что способны такие невесты, проданные в залог строящейся карьеры жениха. Дядю же Агафья жалела, понимая, что отказаться от такой выгодной для его службы свадьбы он был просто не в силах.

А сегодня она собиралась в местные купеческие лавки. В детстве она часто играла с дворовыми детьми, так других детей в поместье и не было. Папенька с маменькой берегли её как единственную наследницу, поэтому поступили мудро, позволив вести игры с дворовыми.

С тех пор Агафья хорошо знала жизнь простого люда, а заодно и приучилась знать дела домашнего хозяйства.

Став старше, она даже помогала папеньке с ведением записей в доходных книгах их поместья.

Но эпидемия холеры каким-то подлым образом забрала родителей, и Агафья осталась сиротой с довольно хорошим наследством от хозяйственного дохода их поместья. Всё же юной девице не пристало жить одной среди крепостных крестьян и управляющих по хозяйству мужиков из подлого сословия, поэтому её и забрал к себе дядюшка, увезя в свой столичный небольшой особнячок.

Но доход от поместья шёл хороший, ведь папенька за всё время выучил добротных управляющих, которые хотя и были подлого происхождения, но дело своё знали крепко.

Дядя управлял делами по доверительным грамотам, которые Агафья сама и подписала, а ей выдавал небольшие деньги для повседневных трат. Большего она и не требовала, хотя иногда просила дядю показать ей приходящие по поместью отчёты. Тот не обижался, а даже и с поощрением смотрел на такие просьбы, так как считал, что ей, как невесте с хорошим состоянием, надо иметь разумение о делах хозяйственных, чтобы по замужеству знать свою выгоду.

Агафья достала свой сундучок, в котором хранила выдаваемые дядей деньги, бумаги о наследстве и личные ценные вещицы вроде маминых серёг и папенькиных часов-луковицы.

Прикинув предстоящие расходы, она решила мысленно составить предварительный список покупок: «Так, значит надобно закупить на кухню пару кусков сахара, да четверть пуда муки пшеничной. — Она подумала и добавила к своему мысленному списку пару фунтов сливочного масла. — Остальное посмотрим. Надо вообще приглядеться что здесь торгуют, а то глядишь и выписывать какие продукты понадобится…»

Идти решила сама, без сопровождения казачьего служилого: «Уж поди чего здесь, вот корзинку с кухни возьму да к полудню и управлюсь со всем делом!»

Рассудив так, Агафья собрала волосы и заколола серебряной застёжкой на затылке. Посмотрела на себя в зеркало и осталась довольна.

В этот момент пригласили завтракать и она с неудовольствием отложила приготовленную сумочку с деньгами. Завтракали всей семьёй и отказываться было совершенно неприлично. Единственная причина, которая могла стать веской — это недомогание. Но, во-первых, чувствовала себя Агафья замечательно, а во-вторых, если сказаться больной, то никакого похода в купеческие лавки точно не состоится. Дядюшка так искренне и нежно любил свою племянницу-сиротку, что считал своим христианским долгом заботиться о её духовном и телесном благополучии самым наилучшим образом.

После завтрака, Агафья поднялась к себе и спешно стала собираться. Времени до обеда оставалось буквально три-четыре часа и следовало всё успеть. Собравшись, она подхватила небольшую корзинку и легко сбежала по лестнице на первый этаж. В прихожей столкнулась с Перкеей Федотовной, которая, как нарочно, мучилась сегодня бессонницей и тоже поднялась ни свет ни заря, а потому после завтрака имела дурное расположение духа.

— Куда это вы, сударыня, одеваться изволите? — Перкея Федотовна остановилась в зальной перед выходом в прихожую и строго посмотрела на Агафью.

— Что ж, утро свежее, вот выйду сейчас в лавку купеческую что напротив дома. Да вот же, она из окна нашего видна, — Агафья спокойно показала рукой на заледенелое окно зальной.

— И что же лавка сия, неужто там прилично барышне одной захаживать? А Фёдор Ларионович разве вам наставление не указывали о том же? — Перкея Федотовна запахнулась в тёплый шерстяной платок, который был накинут у неё на плечах и покосилась на корзинку в руках Агафьи. — А что же вы с коробом ещё задумали по лавкам прохаживаться, или это сейчас в моде стало так для приличной барышни? — она проговорила это несколько язвительным тоном, но Агафья решила не обращать внимание на тон, но твёрдо ответила на выпад Перкеи:

— Да уж это для приличия как раз, дабы не с пустыми руками быть. А то ведь с пустыми руками-то только, как известно, от пустых времяпровождений прогуливаются.

— Да что вы такое говорите! Может и на кухне теперь прислуги у нас не стало, что сами господа по лавкам прохаживаться должны? Вы, милая моя, не пастушка какая, а племянница начальника Канцелярии, генерал-майора Фёдора Ларионовича Бэра, вам не пристало так дядюшку компрометировать! — у Перкеи была какая-то своя правда и стало ясно, что уже к вечеру она перескажет дядюшке всю ситуацию в таком драматическом изложении, что ни в каких аглицких пиесах не сыскать.

— Перкея Федотовна, ну что вы такое говорите, здесь только забота моя о дядюшке нашем, — возмутилась Агафья. — Ежели подлая прислуга без надзора готовкой занимается, так ведь и жди расстройства живота. Мы и знать ещё не знаем хороши ли столы здесь, а так своим участием и устройство наладится. Вы же сами намедни жаловались, что стол грубый и готовка совсем подлая, — Агафья чувствовала, что надо найти общий интерес, тогда жалоба Перкеи будет не такой разукрашенной её воображением.

И действительно, Перкея Федотовна поддалась на эту уловку:

— И то верно, готовка здесь совершенно ужасная, и печь топят из рук вон плохо. Только вам, милая моя, здешней грубости нравов не сгладить, они же что ни возьми здесь каждый на физиономию бандит бандитом. Того и гляди как нож из-за пазухи вынет да махать им начнёт что тот варвар иноверческий.

— Ну так я скажу, чтобы печь пожарче натопили, здесь-то дело простое, утончённости не требующее, — обрадовалась Агафья, что её задумка получилась.

— Вы уж скажите, милая моя, раз на кухню собрались. Да только смотрите, как бы там платья ваши золой не обнесло. Оно же после и делать что не знаешь. Вон, намедни вещи наши разбирали, так всё обхватали. А дашь им на чистку, так и раздерут ещё ручищами-то своими грязными.

Агафья не стала ничего отвечать и смиренно поклонилась Перкее Федотовне, намереваясь продолжить свой путь.

— Да, вот ещё, — кинула вслед Перкея. — Раз уж вам пришла такая фантазия, по лавкам-то купеческим поглядеть, то уж будьте любезны, к обеду не задерживайтесь, чтобы Фёдора Ларионовича не беспокоить своим отсутствием, — она окончательно отошла от выхода, пропуская Агафью. — Да, и вот просьба к вам, милая барышня, уж поглядите в лавке сиропы к чаю, да и чаю поглядите. Слышала я, что здесь какой-то азиятский чай торгуют, вот его и поглядите, к столу-то оно всё польза хоть от вашего любопытства будет.

Агафья кивнула и вышла на улицу. Вдохнула свежий морозный воздух, к которому примешивался лёгкий запах смолистого дыма из заводских труб, и бодро направилась вдоль по улице.

Пока я дошёл несколько сот метров до ряда купеческих лавок, ветер начал заметать снег и бросать в лицо уже всерьёз. «Эх, такое утро хорошее было, надо же, метель видимо собирается», — думал я, перешагивая очередной перемёт снега на своём пути.

Ряд купеческих лавок выглядел неприветливо. Тёмные бревенчатые одноэтажки с маленькими окошками. Наверняка окна маленькие для сберегания тепла от печки, а если конкретно, то для экономии дров. Да и то верно, дрова явно дороже обходились, чем прогорклое масло для осветительных ламп. Здесь вообще почти везде помещения освещались маленькими медными лампами, такими же, что и лампадки перед иконами у попа Анемподиста.

«Никаких вывесок о том, открыта ли лавка, или может продавец ушёл на обед… А кстати, интересно, у них обед в торговом зале бывает, или учёт какой-нибудь?» — мысли мои приобрели немного весёлый характер, но это веселье было не лёгкое, а какое-то твёрдое и настойчивое. Как какой-то внутренний протест, отвечающий на трудности этих трёх дней, зрел внутри меня. А веселье было скорее такое лихое, что-то вроде настойчивой и доброй злости, с которой ты готов ударить молотком по непослушному гвоздю.

Но я знал, что от таких ударов, гвозди обычно становились ещё более кривыми и коряво впечатывались на полусогнутой ножке в доску. Следовало не поддаваться этому соблазну вдарить по непослушной шляпке и терпеливо, но без сомнений вытащить все кривые гвозди, выправить их на наковальне и вбить уже твёрдо и надёжно.

Я подошёл к двери в первой постройке и потянул её на себя.

Внутри на меня обрушилась тишина и тепло натопленного помещения. Когда глаза привыкли к скудному освещению, я разглядел на передней стене ряды полок, сколоченных из толстых, но хорошо отшлифованных досок. На полках стояла разная мелочь вроде горшков и лампадок, какая-то конская упряжь висела по краям. Перед полками помещение перегораживала стойка, за которой никого не было.

Слева от меня стена была увешана различными верёвками и крючьями. На правой стене ничего не было, так как она полностью была заставлена прислонёнными черенками и оглоблями. Все эти деревянные вытянутые предметы стояли как-то явно по всем известной системе, но для меня эта система была видна только в силу моего опытного, намётанного глаза инженера.

Повернувшись обратно к стойке, я неожиданно обнаружил бородатого мужика в толстой безрукавке.

«Надо же, — подумалось мне в этот момент. — Прямо как с картинок в советских книжках про попов и помещиков, ему бы ещё картуз с козырьком и точно зажиточный кулак».

— Чего изволите, господин механикус? Неужто надумали ту цепь приобрести, что намедни спрашивали? — это был явно хозяин лавки и в добавок ко всему он знал Ползунова.

— Да нет, с цепью подождать ещё надо, у меня другое дело, — я решил, что цепь теперь известно где можно приобрести, а это уже ценная информация, но сейчас нужна шуба. Да и метель вон какая начинается, так что не до цепей пока.

— Всегда пожалуйста, ежели товар есть, то и дело сладится поди, — купец опёрся двумя руками на стойку. — Ну, так чего изволите?

— Шубейку вот хотел присмотреть. Есть такой товар?

Купец померил меня взглядом, критически прищурился на мой суконный сюртук:

— Да уж, Иван Иваныч, шубейка и правда не помешает нынче. Одно мгновение, — он отдёрнул суконную портьеру, которая оказалась у него за спиной и ненадолго пропал. Вышел уже неся в руках два тулупа:

— Вот, Иван Иваныч, извольте отмерить. Оба добротные, тёплые, но и свободные, прямо по вашему ведомству самое то. Вам же свободно движение должно, али до пят шубу изволите?

— Нет, до пят мне точно не надо, — я приятно отметил сообразительность и ловкость купца, сразу подумал и о работе моей, и о удобстве для неё шубейки.

— А две отчего принесли?

— Так вот эта, — он вытянул перед собой правую руку, — эта заячий тулупчик, вещь лёгкая, да по цене полегче. А вот эта, — вытянул вторую руку, — эта из овчины, да ещё с собачьей шерстью подбита, теплота в разы добрее, но и цена, уж извольте понимать, поболе будет.

Я сразу взял второй тулуп и примерил. Потому как тепло — это важно. Не тот сибиряк, кто родился в Сибири, а тот, кто умеет правильно одеваться.

Одёжа оказалась в самую пору.

— Ну, и сколько хочешь за него?

— Да не больше денег, Иван Иваныч, всё по-нашему, по-християнски, — он мягко положил заячий тулуп на стойку и добавил, — полрублика за овечий, уж не обессудьте, по самой нижайшей цене отдаю вам.

Я прикинул. Стоимости чего бы то ни было я толком здесь не знал. С другой стороны, купец явно со мной знаком, а значит ему известны мои примерные доходы и задирать цену он вряд ли стал бы. Посёлок-то не такой большой, а значит он надеется, что я приду к нему снова. Да вот и с цепями не зря заговорил. В общем, по всем статьям получается, что надо положиться на имеющиеся рассуждения и купить шубейку, ну или тулупчик, что не очень и важно.

Намного важнее был момент сохранения здоровья, а потому я достал из кармана кошельковый мешочек и порывшись нашёл в нём монету в один рубль:

— Сдачу-то поди найти сможешь? — протянул рубль купцу.

— Да разве возможно не найти, это же дело честное. Вы мне рупь, я вам полтину обратно, — купец ловко спрятал в кармашек безрукавки рубль и также ловко вытянул из другого монету в пятьдесят копеек:

— Извольте.

— Эка как ловко у тебя полтинник под рукой оказался, будто знал, что приду.

— Без ловкости в нашем деле никак, иноче быстро задавят.

В этот момент на улице раздался женский взвизг и громкое улюлюканье грубых мужских голосов.

Глава 8

Услышав женский крик, я как был в наброшенной при примерке, но расстёгнутой шубейке выскочил на улицу. И сразу же за дверью мне, практически на руки, упала девушка. Её лицо было растеряно, а платок немного сбился и из-под него выпал локон каштановых волос.

На улице, пока ещё метрах в десяти от нас, нецензурно подшучивая и гогоча приближались три хорошо подпитых мужика. Увидев меня, они остановились в нерешительности.

За моей спиной скрипнула дверь и из-за неё выглянула голова торговца лавки:

— Эгей, Иван Иваныч, какая красавица вам попалась, — купец перевёл взгляд на мужиков. — А, это опять из пивной избы идут. Взяли привычку как поддадут, то здесь прохаживаются.

— Ты иди, я сам разберусь, — помогая встать девушке, бросил я купцу и тот моментально (и как мне показалось с благодарностью) скрылся за дверью. — Вы чего это тут устроили⁈ — бросил я в сторону пьяных мужиков, а про себя подумал, что если сейчас начнётся драка, то бить надо вот этого, самого трезвого, который был явным зачинщиком шуток.

Помню в детстве отец, кадровый офицер, говорил мне: «Если придётся драться с дворовой шпаной, то бей самого главного. Даже если один раз по дурости сворой полезут, то потом точно всегда бояться тебя будут».

И я, отодвинув девушку в сторону, шагнул к главарю сжимая кулаки.

Крепыш, которого я определил в главари, выглядел почти трезвым. Он поправил на голове шапку и с вызовом, но осторожно, что только подтверждало мои мысли, ответил:

— Да мы чаго, мы ж это так, шутканули малость.

Двое других пошатываясь стояли у него по бокам и таращились на меня, явно не довольные, что я помешал их веселью.

Крепыш прищурился, разглядывая меня сквозь закручивающиеся снежные хвосты метели:

— Иван Иваныч, ты что ль? Да мы ж так, пошутили немного, а барышня вот в крик. Её ж и не трогал даже никто.

— Ты смотри, дошутишься, наскребёшь себе хомута по шее, — я погрозил мужикам кулаком, понимая, что это заводские рабочие. Отчего в душе поднялась злость. Я тут людей найти не могу, а эти пьянствуют и буянят. Захотелось выбить из них всю дурь.

Крепыш явно почувствовал моё состояние. Он опешил и сделал шаг назад.

Два мужика так и стояли, переводя мутный взгляд то на своего собутыльника, то на меня.

— Иван Иваныч, дорогой, — залебезил крепыш. — Да ты чаго, мы ж без умысла какого, — он повернулся к своим товарищам. — Мужики, это ж Иван Иваныч, Ползунов это, механикус наш.

Мужики начали соображать и потянулись к шапкам, снимая их и прижимая к груди:

— Да мы ж таго… Мы ж без умыслу… — забормотали они, пошатываясь под порывами метельного ветра.

Вот ведь бестолковые! Я тяжело вздохнул.

— Ну-ка, вы это бросьте, шапки-то на голову наденьте! Головы у вас хоть и дурные, а беречь надобно от простуды разной, — я уже спокойно и даже с каким-то сожалением посмотрел на них. — Давайте, идите уже, да чтоб завтра на заводе все как штык, да трезвые как стёклышко были. Вы мне там с руками трясущимися не надобны.

Все трое помялись и повернулись, уходя куда-то в сторону, угрюмо бормоча. А главарь всё оглядывался и мне даже показалось, что он напоследок ухмыльнулся, глядя на меня и стоящую рядом девушку.

«Что ж, придётся ещё и заниматься их перевоспитанием», — подумал я, хотя прекрасно понимал, что некоторые вещи изменить в их жизни и поведении уже никому не под силу.

— Благодарю вас, сударь, — заговорила девушка, прикрывая лицо от ветра.

— Давайте я вас до дома провожу, погода разыгралась не на шутку, да и вот, — я показал в сторону пропавших в снежной пыли мужиков, — разные люди могут на пути оказаться.

— Очень вам признательна, мне, право, даже неловко, что вот такая ситуация случилась, я даже и подумать не могла, что здесь вот так… — она на пару мгновений задумалась. — Так вот неожиданно может произойти что-то… — она поправила корзинку, которую всё это время крепко держала в руках.

— Вы позволите? — я взял у неё корзинку, — Где вы живёте, куда нам идти?

— Да здесь ведь совсем рядом. Я вначале в лавку прямо перед нашим домом зашла, а после решила в других товары посмотреть, вот и оказалась здесь. Вроде и недалеко, а приключение какое…

— Да уж, не желательно для девушки в таких приключениях оказываться, хорошо, что без осложнений.

Девушка уже вполне уверенно шла рядом.

Ветер переменил направление и стал толкать нас в спину. Снежные намёты по улице росли прямо на глазах.

Мне казалось, что такие юные девушки в этом веке сидят по домам, а если и оказываются на улице, то смущённо опускают глаза. Но, судя по всему, я ошибался.

— Сударь, вы даже не представились ведь. Я понимаю, что неприлично спрашивать, но вот тот… — она махнула рукой куда-то в сторону, — тот вас Иваном Ивановичем называл, верно?

— Да, прошу прощения, что сразу не представился, — я остановился и повернувшись к девушке спокойно произнёс, — Иван Иванович Ползунов, механикус Барнаульского горного завода.

— Ах, это надо же! — воскликнула девушка, но потом, словно взяв себя в руки ответила. — Агафья Михайловна, урождённая Шаховская.

— Очень приятно… Агафья Михайловна, — я наклонил немного голову в своеобразном приветствии. — Нам надобно идти, метель скоро совсем разойдётся.

— Да, да, конечно, — она повернулась, и мы стали продвигаться по улице дальше.

Когда подошли к редкому здесь двухэтажному дому, Агафья остановилась:

— Вот мы и пришли, — она поднялась на широкое крытое крыльцо, а мне пришлось последовать за ней, ведь корзинка всё ещё оставалась в моих руках.

— Знаете, хороший у вас дом, — произнёс я первую пришедшую на ум фразу.

— Да, действительно, дом хороший. А вы, я слышала, какую-то машину диковинную делаете. Правда так уж она диковинна?

— Машину? — я удивился такой девичьей осведомлённости. — Ну, если вам это и правда так интересно, то так и есть, делаю машину… диковинную, — я улыбнулся.

— А что же вы, думаете поди, что девице глупой положено быть? Да, вот и интересно! И я, между прочим, даже кое-что читала про ваш завод и машины разные. Папенька мой, царство ему небесное, библиотеку замечательную собирал. Там о заводчике Демидове тоже были сочинения. Как император ему пожаловал во владение сии рудные шахты, да как вот здесь он, в Змеиной горе начинал добывать руды разные.

— Вы и правда хорошо знаете дело. Уж простите, не хотел обидеть вас, просто как-то от неожиданности, наверное, не подумал, что вот девушка, а такими вопросами интересуется.

— Так машина эта ваша, она так уж и диковинна? — повторила свой вопрос Агафья.

— Ну, это смотря как на неё… посмотреть… Кому-то такой механизм кажется дивом невиданным, а ежели в деле разбираешься, то это диво видишь по деталькам и понимаешь как и почему она работает.

— А что она вообще делать может?

— Как сказать… — я задумался, а ведь и правда, вот такой простой вопрос, но ответов на него можно же дать несколько. — Например, можно с помощью сей машины воду перекачивать, чтобы в руках вёдрами не таскать, или можно даже повозку приспособить такую, чтобы без лошадей ехала.

— Да разве ж такое возможно⁈ — Агафья разгорелась лицом от удивления и какого-то детского любопытства.

— Возможно, да ещё как, — уверенно произнёс я, но в этот момент вспомнил о трудностях с перестройкой цехов и добавил: — Только не так уж быстро, как хотелось бы. Знаете, как говорят, скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается.

— Как? — она словно обиделась. — Так это же такое дело интересное и… полезное! Отчего же не скоро делается?

Я с улыбкой смотрел на девушку, которая не обращала внимания на метель, и всё расспрашивала и расспрашивала о моей машине. И мне ведь приятно было рассказывать ей.

— Ну, чтобы машину дальше делать, надобно цеха заводские расширять. Ежели их оставить как сейчас, то при запуске машины много народа может пострадать на производстве. Ведь там механизмы большие крутятся, котлы нагретые паром, под давлением. Если в такой цех вот этих мужиков запустить, то они же сразу себе кто руку отдавит, кто ногу, а кто и голову припечёт себе на котлах-то.

— Так вот же, пьянствуют мужики, отчего бы им не пойти да всем вместе заняться такой вот… таким вот расширением-то, цеха же, вы сами говорите, заводские, мужики же тоже с заводских будут.

— Это да, всё верно, только здесь случай всё застопорил.

— А что за случай такой? — любопытство к новым историям вновь вспыхнуло на лице Агафьи, сменив только что бывший интерес и заботливость об неведомой ей машине.

И мне от такого искреннего интереса захотелось ей всё рассказать. Захотелось выговориться, возможно для того, чтобы привести свои мысли в порядок. Мне всегда помогало проговорить проблему.

— Посёлок барнаульский, он же весь деревянными домами застроен, — я показал рукой вокруг себя, — вот и случай вам.

— И что ж с того?

— Так пожара опасается новый начальник Канцелярии, решил весь посёлок перестраивать каменными зданиями.

Лицо Агафьи вдруг застыло в недоумении и каком-то понимании ситуации. Она негромко произнесла:

— А что ж… начальник Канцелярии, разве он цеха не позволяет вам расширять?

— Да не то чтобы не позволяет. Я вот сегодня с ним разговаривал про это дело, тоже вот про опасность заводских увечий сказал. Только у него своё впереди. Увечья, как говорится, это дело будущего, а вот ежели весь посёлок полыхнёт, то много больше беды будет.

— Так ведь и правда так получается, верно?

— В том-то и дело, что верно. В том-то и дело, уважаемая Агафья Михайловна… — я с сожалением поставил её корзинку на ступеньку крыльца.

Здесь было как-то тихо и даже уютно. И сюда практически не задувало снега.

Мы помолчали и вдруг Агафья заговорила:

— А знаете, я вот думаю, что ваше дело тоже важное. Вот ежели вы говорите можно воду перекачивать, то ведь так и пожар любой загасить легче, разве не так?

— Да, так, — я посмотрел на неё. — Моя машина и здесь может пригодиться. Только опять же, много строить надобно для этого новых домов и механизмов.

— Так, а дя… а начальник Канцелярии, он как… как он не позволяет вам строить цеха вот эти?

— Он всех людей на обжиг кирпича для весеннего строительства направляет. И с моего производства тоже берут мужиков, почти всех.

Агафья почему-то смутилась от этих моих слов и взялась за ручку корзинки. Потом повернулась ко мне и слегка присела:

— Прошу вас извинить меня, уважаемый Иван Иванович, но мне следует идти… Да и вам тоже наверняка надобно домой направляться, а то ведь ежели стемнеет, то по такой пурге пробираться будет затруднительно.

— Да, конечно, извините, что задержал вас, мне и правда необходимо ещё одно дело успеть завершить до темноты, — я слегка наклонил голову в знак прощания.

Агафья открыла дверь и уже на пороге обернулась:

— Иван Иванович, мне было бы очень интересно увидеть вашу машину и… я уверена, что вы её сделаете, — она улыбнулась и закрыла за собой дверь.

Я спустился по ступенькам на улицу. Вокруг стояла мутная пелена снега, но вдруг сквозь эту пелену пробился звук. Это бил церковный колокол, призывая прихожан на вечернее богослужение.

И как только я это понял, то в памяти словно зажёгся свет и осветил ещё один забытый уголок. Я вспомнил кто такой старец Пимен.

Пимен отбивал лёд от крыльца. Метель его не смущала, главное было успеть до темна, ведь зимнее солнце совсем короткое. Когда я вошёл в ворота маленькой Захаро-Елизаветенской церквушки, то Пимен даже не обернулся. Да и не удивительно, ведь за порывами ветра и снеговой пеленой трудно было вообще что-либо разглядеть дальше нескольких шагов.

Когда я уже подошёл к церковному порогу совсем близко, то старик остановился и обернулся:

— А, Иван Иванович, давно жду вас, думал уж и не придёте.

— Доброго вечера, а разве мы о встрече договаривались? — я остановился, разглядывая Пимена. Это был вроде бы обычный старый человек, сухонький и невысокий ростом, с редкой седой бородой и внимательными глазами.

Особенно примечательны были его глаза. Спокойные и пронзительно голубые. Мне они напомнили спокойную гладь сибирских таёжных озёр. Отец иногда брал меня с собой в тайгу, где его старый армейский товарищ работал егерем. Однажды глубокой осенью мы вышли к одному лесному озеру, и я на всю жизнь запомнил тихую озёрную глубину какого-то небесного цвета. Глаза Пимена смотрели сейчас на меня с той же глубиной.

— Нет, не договаривались. Да только разве надобен договор там, где промышление Божие на всё имеется?

— Ну, я в этих делах не очень разбираюсь, тут уж ваша сфера, вам виднее.

— Так оно ж и тебе видно, только ты не смотришь.

— Не понимаю о чём это вы?

— Пойдём, в келию ко мне доберёмся, там и поговорим. Ты же не с пустым помышлением пришёл, так ведь?

— Так, — я согласно кивнул, так как действительно имел к старцу разговор.

Теперь, когда я вспомнил кто он, то сразу стало понятно, что именно Пимен может помочь в моём деле. Его и протопоп Анемподист послушает, и начальник Канцелярии.

Пимен повернулся и стал заканчивать отдалбливать от входа в церковь последние лёдовые наросты. Только сказал мне коротко:

— Обожди малость, тут мне немного осталось.

Закончив свою работу, он опёрся на свой деревянный с острым металлическим наконечником ледоруб и спокойно посмотрел на меня:

— Ну что ж, вот дело одно и сладилось, слава Господу, что и сегодня вот сил дал, — он перекрестился и кивнул мне. — Пойдём что ли, а то заметёт тебя у храма-то Божьего, так и столбом остаться недолго. Он двинулся куда-то за здание церкви, а я просто пошёл за ним следом.

За церковью оказалась небольшая бревенчатая постройка, напоминающая небольшой барак. Пимен подошёл к центральной двери и потянул её на себя. Дверь распахнулась и оттуда вывалился клуб тёплого пара.

Внутри, как я уже и ожидал, был протяжённый коридорчик с висящими по стенам лампадками. Над входом в келью Пимена висела икона с изображением бородатого мужчины преклонного возраста, держащего в руке свиток и смотрящего на небо. На небе было нарисовано облако, из которого бил луч света прямо в лицо человеку со свитком.

Пимен заметил мой взгляд и, словно прочитав в нём недоумение, пояснил:

— Сие преподобный Пимен Великий, в Египте подвизался, вот я по монашескому постригу и был именем таким наречён.

— Так, а что, до этого вас не Пименом звали что ли? — удивился я.

— Эка ты как спрашиваешь, — улыбнулся Пимен. — Испытать меня что ли хочешь? Был я раньше совсем иной человек, а нынче уже и нет того человека, закончился он весь.

В келье было очень скромно. Я бы даже сказал совсем бедно. Простая деревянная кровать возле одной стены, возле другой — маленький столик и табуреточка. В углу висела икона с изображением Богородицы с младенцем. Я видел такие иконы, когда мы ездили от института на экскурсию в музей древнерусского искусства.

Пимен присел на табуреточку и указал мне на краешек кровати:

— Там табурет задвинут, достань и садись.

— Хорошо, — я пошарил рукой и действительно обнаружил задвинутый табурет. Достал его и сел ближе к двери, но получилось, что прямо напротив старика.

— Ну что, говори своё дело, ежели готов сказать.

— Отчего же не готов. Готов. Дело-то у меня довольно простое. Мужики на заводе трудятся день и ночь, устают так, что злоба их берёт. Вот я и подумал…

И я рассказал всё, что на душе было. И про то, что цеха расширить надо, чтобы травм было меньше, и про то, что труд мужикам облегчить надо, и как это можно сделать сейчас.

— А отчего же тогда ко мне пришёл? — спросил Пимен. — Разве я начальник тебе, или мужикам твоим?

— Не начальник, но ежели попросите начальника Канцелярии, то он мужиков не станет у меня с производства забирать, а тогда и цеха пошире сможем перестроить.

— Так как же он у тебя работников забирает, ежели он Канцелярии начальник? Что ж ему, в канцелярских делах мужики чем помочь смогут? — продолжил расспрашивать Пимен.

— Так он задумал весь посёлок в каменные здания перестраивать, вот и забирает всех мужиков на обжиг кирпича, для строительства весеннего готовится.

Пимен внимательно посмотрел на меня:

— Ты, милый человек, всё ли говоришь, или ещё какой умысел имеешь? Я же слыхал, будто машину ты паровую делаешь, верно?

— Верно, — я немного напрягся, так как было не совсем ясно, зачем Пимен спрашивает про паровую машину.

— А что ж эта твоя машина, она для какого дела будет потребна?

— Да пока только это сам механизм строим, чтобы проверить его работу. Но потом можно его соединить с другими конструкциями и воду, например, качать из реки, или из колодца. А ещё можно на разные подъёмные работы приспособить.

Пимен помолчал, а потом неожиданно сказал:

— Не буду я ничего за тебя про мужиков просить, ни у генерал-майора начальника Канцелярии, ни у кого другого, — он опять внимательно посмотрел на меня. — Но вот помочь попробую.

— Так чем же тогда?

— Есть у нас здесь в паре вёрст монастырская братия. Ежели ты сможешь машину свою так хорошо сделать, то так и быть, поверю тебе на слово. Братьям пошлю завтра письмо, там человек десяток монахов кто в силе есть. Господь созидать нас призвал, но и ум дал человекам, чтобы мир познавать да полезные орудия строить. Ты, я вижу, как с другого мира какого смотришь, но видно Господь на нас и такой замысел имеет. Помогу тебе, а за других никогда больше у меня не спрашивай, пустое это дело, не моё. Вон, лекарь наш человек добрый, вот у него помощи и ищи на дела такие мирские.

Логика старика Пимена мне была не до конца понятна, но главное, что помощь была кстати. Любая помощь.

Глава 9

Перкея Федотовна стояла у окна и смотрела, как по улице сквозь порывы ветра медленно идут две человеческие фигуры. Когда стало возможно различить одежду идущих она поняла, что это Агафья направляется к дому в сопровождении какого-то… мужчины! Перкея прилипла к окну, пытаясь разглядеть лицо сопровождающего Агафьи.

«Ах ты, пигалица какая… в лавку она пошла… — супруга начальника Канцелярии от возмущения даже стукнула ладошкой по подоконнику. — Ну подожди у меня, вот сейчас Фёдору Ларионовичу-то и скажу, чем его дорогая племянница здесь взялась заниматься… Вы посмотрите только, ведь приехать ещё не успели, а она уже хвостом крутит с кем попало… А мужичишка-то, сразу видно оборванец какой-то и бездельник…»

Она увидела, как двое подошли к крыльцу дома и ждала, что сейчас внизу откроется дверь. Только дверь всё никак не открывалась, а в голове Перкеи Федотовны уже рисовались самые пошлейшие картины. Одновременно с этим, она понимала, что вот теперь наконец-то получила прямое доказательство распутства такой любимой племянницы её супруга.

Наконец внизу открылась и закрылась входная дверь, и Перкея Федотовна, сделав каменное лицо, отошла от окна и направилась по лестнице со второго этажа. В прихожей Агафья снимала шубку и платок, а прислуга держала корзинку с покупками.

— Сударыня, вам не кажется, что вы уж больно задержались в лавке? — Перкея Федотовна остановилась на нижней ступеньке лестницы и ожидала, когда прислуга уйдёт на кухню.

— Метель разыгралась, да и в лавке не было надобного. Пришлось в другие товарные лавки заходить, — Агафья уже сняла шубку и платок, собираясь подняться наверх.

— Да что вы говорите, вот незадача-то какая! — всплеснула руками Перкея Федотовна. — Вот как некстати-то, да и метель же вот ещё!

— Да, и правда некстати, но всё, слава богу, приобрела, даже чаю китайчатого, как вы и просили.

— Так чай, он же, чай, не главное! — ехидно усмехнулась Перкея Федотовна. — хорошо, что сами вот домой вернулись. А то оно как бывает-то, пойдёт девица, а потом и след простыл.

— Что вы такое говорите, как же можно так шутить, дорогая Перкея Федотовна! — Агафья немного удивилась таким словам.

А Перкея Федотовна не спешила останавливаться в своих обвинениях:

— Да шутка ли! Ходят здесь всякие мужики да офицерики местные, от безделия по улицам шатаются. Не приведи господь какую дурость задумают… Как вы? Мужиков-то никаких не пришлось обходить? А то ведь в такую погоду, да в таком захолустье мало ли что случиться может… — Перкея Федотовна вопросительно и даже выжидательно уставилась на Агафью.

Агафья стояла перед лестницей и было видно, что её мысли сейчас заняты чем-то своим, внутренним. Только Перкея Федотовна не обращала внимания на отстранённость Агафьи и продолжала стоять на нижней ступеньке, перегораживая проход на второй этаж. Агафья наконец не выдержала:

— Перкея Федотовна, позвольте мне подняться, надобно к обеду переодеться, да и согреться тоже.

— Ну что ж, пожалуйте, согревайтесь ежели так озябли. А мне показалось, что от такой многой ходьбы вы даже разжарились вроде…

Тем не менее она спустилась с лестницы и пропустила Агафью наверх.

Поднявшись в свою комнату, Агафья села на кровать и задумалась: «Ежели я с дядей поговорю, то он может согласиться и не забирать людей у Ивана Ивановича. Здесь ведь важно правильно попросить, да чтобы дядюшка в добром расположении был. Вот сейчас на обеде и посмотрю», — Агафья быстро скинула сапожки и обулась в тёплые домашние туфли.

Подошла к зеркалу, поправила волосы и осталась довольна собой: «Что ж, дело прямо меня захватило. Да и машину страсть как посмотреть хочется… А ведь Ползунов-то… я-то думала, что старец он, весь такой… крестьянин что ли… А он совсем другой оказался, да и человек приятный, вот уже механикуса получил, а там и до горного офицера, да хоть и до капитана рукой подать», — так размышляя, она спустилась вниз и вошла в зальную, где прислуга уже накрыла стол к обеду.

Во главе стола сидел дядя, а по правую руку уже расположилась Перкея Федотовна. Супруга дяди молчала, но по всему её виду было понятно, что она совершенно недовольна ни прислугой, ни обедом, ни вообще их сюда приездом. Дядюшка же напротив, казалось, был в хорошем настроении и даже настукивал пальцами по столу какую-то незамысловатую мелодию.

— Агафьюшка, милая, где же ты, — дядя поднялся, и Агафья подошла к нему, подставила лоб.

Дядя поцеловал его и глянул на племянницу с удовлетворением, но и с лёгким недоуменным вопросом во взгляде.

— Дядюшка, дорогой дядюшка, вы простите меня, я вот решилась сегодня в лавки здешние сходить, кое-что из продуктов приглядела, — Агафья села за стол по левую от дяди руку.

— По лавкам? — удивился дядя. — Так это ж по какой метели-то ты там продукты приглядывала, разве возможно такое для приличной барышни?

— Так я же вот прямо здесь, напротив дома нашего… ну и ещё немного дальше по улице. Здесь ведь несколько их рядышком стоят, рукой прямо подать.

— Ну всё же не следует так неосторожно здесь прогуливаться. Ты ещё здесь в неизвестности, а ежели какой лихой дурак из-за угла выскочит и что тогда. Нет, я тебе не благословляю так без ведома моего прогуливаться, — Фёдор Ларионович немного нахмурился. — И кстати, здесь скоро из столицы офицер приедет, человек достойный, в тридцать, а уже полконичьего звания.

— А что же это такой чин здесь полагать будет, не уж-то, дорогой мой Фёдор Ларионович, вам наконец помощника толкового додумались прислать? — Перкея Федотовна спрашивала, а сама поглядывала на Агафью, словно чего-то от неё ожидая.

— Ну, это дело государственное, а вот Агафьюшке надо бы присмотреться к человеку. Это не столичные франты, а человек серьёзный, с карьерными перспективами, да… да и собой вполне приятного виду.

— Дядюшка, а что мне к нему присматриваться? Вроде не на ярмарке же он торговаться будет, — решила отшутиться Агафья.

— Милая моя, меня не ярмарки беспокоют, а твоё будущее, чтобы надёжное оно было, и достойное. Здесь же куда ни глянь, всё прощелыги и прохвосты всякие подлого происхождения. А офицеры горного ведомства, они же здесь все уже при жёнах, семейственные люди. Ну не вдовца же тебе старолетнего в мужья-то брать.

— Так что-то вы думаете, что вот этот приезжий такой статный и достойный, а ведь без жены выходит, верно? — не сдавалась Агафья.

— Верно. Так это ж нам как раз самое подходящее обстоятельство!

— Так, а что ж он до сих пор в столице ни с кем сосватан не был, ежели такой весь замечательный жених?

— Сударыня, вам ли рассуждать о таких вещах! Дядя вам добра желает, а вы всё придумываете всякие фантазии пустые! — Перкея Федотовна возмущённо положила на тарелку вилку и нож. — У меня аппетита больше нет сегодня от таких разговоров.

— Душенька моя, ну что вы так близко к сердцу всё принимаете, Агафьюшка юная девушка, разве можно от неё отсутствия фантазий требовать? — Фёдор Ларионович успокоительно положил ладонь на кисть супруги и повернулся опять к Агафье. — Милая моя, вы так сразу человека не отвергайте, присмотритесь к нему, а там и посмотрим, да и Господь всё управит.

— А что же, дядюшка, ваш полковник здесь за дела приедет исполнять? — Агафья поняла, что это интересно и Перкее Федотовне, поэтому и так перевела разговор.

— Дело его государственное, ну и в самом деле, мне в подчинение он будет. Скоро вот, в феврале уже здесь обещается приехать, тогда всё и станет прояснённо. А пока никаких вопросов, нет на то надобности.

Завершили обед в молчании, но было видно, что дядя очень доволен, что смог проговорить необходимые слова, а Агафья явно не воспротивилась его предложению.

Отобедав, Агафья сказалась уставшей и поднялась опять в свою комнату. Перкея же Федотовна не спешила вставать из-за стола и наконец сказала:

— Фёдор Ларионович, у меня к вам беседа есть одна.

— Душенька моя, что ж за беседа такая, что надо отдельно об этом сообщать?

— А вот в том-то и ситуация, что отдельно надобно сообщить, да ещё и неизвестно как всё дело понимать следует.

Фёдор Ларионович отодвинул тарелку и кивнул прислуге. Стол быстро убрали и оставили только чашки с дымящимся душистым чаем. Когда вся прислуга удалилась, то Фёдор Ларионович повернулся к супруге:

— Ну, душенька, что за дело такое неотложное у вас?

— Фёдор Ларионович, вы же знаете, что моя прямая обязанность, которую я всегда исполняю с самым полным душевным к вам расположением, это заботиться о нашем благочестии и всемерно способствовать вашему уважению. Разве я когда-то пренебрегла своим долгом супруги достойного человека?

— Перкея Федотовна, душенька моя, ну что же вы такое говорите, разве какие упрёки могут быть о вашей заботе? — Фёдор Ларионович отпил из чашки и поставил её обратно на широкое блюдце.

— Благодарю вас, дорогой мой Фёдор Ларионович, благодарю. Вот потому, что мой долг призывает заботиться о вас, этим же долгом я всегда считала заботиться и о вашей чести, даже ежели приходится жертвовать вам правду, какая бы горькая такая правда ни была, — Перкея Федотовна горестно вздохнула и сделала самое озабоченное лицо, на которое была способна.

— Да что ж случилось-то, душенька моя, что произошло, что вы так настойчиво мне не торопитесь сказать⁈

— Да, произошло, и я даже скажу больше, как бы ваши добрые планы порушены не были. Сказано же в Евангелии, что не устоит дом, разделившийся сам в себе, вот и нашему дому следует избегать разделения, а уж юный пыл наших ближайших родственников следует останавливать, пока беды необратимой не произошло.

— Вы, душенька моя, сейчас что-то про Агафью сказать хотите, верно я вас понимаю? — нахмурился генерал-майор.

— Совершенно верно! Моя искренняя радость всегда наблюдать вашу, мой дорогой Фёдор Ларионович, проницательность. Именно верно вы моё дело раскрыли, ибо ум ваш всегда для меня остаётся таким же даром божиим, как и ваша мудрость. Ведь дело такое, что требует мудрости, но мудрости твёрдой.

— Милая моя, скажите уже, что же такое между вами произошло?

— Так если бы между нами, то разве стала бы я вас отвлекать женскими нашими спорами. Нет, Фёдор Ларионович, здесь совершенно недопустимая вещь случилась, Агафья с каким-то мужиком из лавки вернулась, да на крыльце простояли чуть ли не час битый. Оттого она и к обеду задержалась.

— С каким… мужиком, что вы такое говорите?

— Уж это мне не ведомо, но ежели бы я в окно не посмотрела, ожидая её из лавки, то и того, что сказала, мы бы не знали. А по виду так одно слово — подлец какой-то, шубейка нараспашку, сам то ли купечек, то ли приписной какой здесь с завода, но точно не военный офицер.

— Так может это… разносчик какой, из лавки купец дал в помощь, дело-то обычное, — проговорил в недоумении Фёдор Ларионович.

— Ну, этого мне не ведомо, но вот только на крыльце нашем они битый час простояли, уж видно не про товары купеческие беседы вели.

Фёдор Ларионович нахмурился и встал из-за стола:

— Вот сейчас и узнаем, что это за дело такое, — он направился к лестнице на второй этаж, но перед первой ступенькой ненадолго остановился и пробормотал словно сам с собой: «Может оно всё и просто как-то разъяснится-то… дело-то это…».

На заводскую территорию я пришёл уже в застёгнутой шубейке, и оттого на входных воротах произошла смешная ситуация. Когда я уже проходил сквозь воротные створки сбоку меня окликнул Архип:

— Господин хороший, вы по делу сюда или по ошибке забрели?

Снег поднимался клубами и ветер бросал его в лицо, поэтому приходилось сильно жмуриться и прикрываться рукой. Я убрал руку:

— Ты чего, Архип, не признал что ли?

— Иван Иваныч, да ты с обновой что ли, вот говорил я тебе, что давно пора шубейку-то себе прибарахлить, — Архип удовлетворённо рассматривал мою покупку. — Добрая шубейка, поди ещё на меху собачьем?

— Это ты верно угадал, — я махнул ему, показывая на свой заводской дом. — Пойдём, дело надо одно обговорить.

Я собирался рассказать Архипу идею с умывальником. Мы вошли в дом и отряхнулись от снега.

— Уф, метёт-то как, вся работа теперь точно дня на два встанет.

— Да ничего, у нас и так дело найдётся, — я показал Архипу на стул. — Садись, сейчас расскажу одну схему, которую нам надобно будет продумать из чего и как сделать.

Когда я рассказал Архипу суть своей идеи с умывальником он отреагировал неожиданно, по крайней мере, это было неожиданно для меня.

— Вот смотри, мы берём кадушку и делаем в ней отверстие, — я показал на дно пустой кадушки, которую предварительно приготовил для демонстрации. — Потом в это отверстие вытачиваем такой конус, как колышек длинный, и ставим его в отверстие, понял?

— Ну, так вроде понятно, и чего это, зачем кадушку-то дырявить?

— А потом мы её подвешиваем на стену и наливаем воду, а снизу ставим ещё одну кадушку, под воду, которая стекать будет. Вот так снизу этот колышек рукой надавливаешь и течёт вода, а ты, ну, например, руки моешь. Понял?

Архип взял у меня из рук пустую кадушку и примерился взглядом:

— Ну, это да, так кажется, и будет, а ежели колышек отпустил, то он как бы и опять дырку затыкает, — он поставил кадушку на стол и неожиданно добавил: — Только это дело-то бесполезное, воды-то каждый раз натаскивать откуда-то надоть. А ежели она протекает вниз, то её что ли назад потом в верхнюю сливать, так что ли? А ведь ежели выплёскивать нижнюю кадушку каждый раз, так в верхнюю и натаскивать значится ещё больше придётся. Кому ж это захочется лишний раз бегать-то? Так ведь и всю копейку растратишь на воду-то эту.

— На какую воду, — не понял я Архипа.

— Так как же, вода-то, она ж в колодце у купца, за копеечку она приобретается. А на реку ходить ещё дальше.

— Вода? За копеечку? — я огорошенно посмотрел на Архипа. — А колодец этот, который у купца, его кто копал?

— Так это ж оно известно кто, мужики и копали.

— А почему тогда купцу платить мужики должны, за воду-то за эту из колодца?

— Так это, оно ж его владение, вот купец и торгует из колодца свояго… — Архип почесал в голове и вдруг продолжил: — Помнится наводнение залило всё здеся, зим пять тому назад было дело-то, так тогда воды доброй в реке вообще не было, всё к купцам и ходили, в колодцах у них только вода хорошая и была. Они тогда ж даже и цену подняли. Говорили, мол, воды в колодце мало, вдруг кончится, а вы тут всех под монастырь подведёте. Вот и платили тогда все, ну кто мог значится. А воду да, берегли её родимую, иначе ж пить-то совсем нечего было бы.

— А почему свой колодец не выкопают?

— Так кто им разрешит-то? — Архип вздохнул. — Купцы с городским начальством якшаются, вот те и не разрешают. Да и сил не остаётся. Приписные-то по пятнадцать часов работают. Где уж тут ещё и колодец копать?

— А если у кого денег нет, те как пьют? — продолжал я недоумевать.

— Так оно ж известно как. Зимой снег топят, а летом дождевую либо ямки во дворах копают и отцеживают из них. Хоть и густая, но пить-то захошь и не такую будешь.

— Прямо из лужи что ли получается воду берут?

— Ну так, а чего ж, она ж постояла, сверху черпнул и мило дело, так и копят воду-то, и мужики, и бабы. С копеечкой-то к купцу не набегаешься, а здесь и своя вроде, и сколько уж Господь послал. У купца-то без копеечки ежели кто полезет, так скоро-сразу казачки подъедут и хорошо, ежели нагайкой, а то ведь и сабелькой зашибить могут, с них станется.

Да уж, мне же и в голову не могло прийти, что питьевой водой здесь торгуют. Вспомнился один из научно-фантастических романов, которыми я зачитывался в детстве. Там тоже один богатей решил весь воздух насосами собрать и заморозить до состояния сжиженного газа, а потом торговать этим воздухом. Книга так и называлась «Продавец воздуха». Я тогда ещё пошутил с отцом, что он бы ещё воду питьевую продавать задумал.

Кто же знал, что у нас этой водой оказывается торговали. Хорошо хоть человечество двадцатого века смогло преодолеть эту подлую торговлю, когда даже нелепо стало представлять, что кто-то в здравом уме станет приобретать за деньги ведро колодезной воды.

Да уж, какое же здесь всё-таки варварство и невежество процветает, что даже вот Архип, вроде мужик не глупый, а ведь говорит про покупку у купцов обычной питьевой воды как о чём-то само собой разумеющемся. Полнейшее невежество!

Теперь мне принципиально надо было дать трудягам питьевую воду, чтобы они могли просто по-человечески утолить жажду без всякой оплаты.

Меня настолько поразил факт продажи обычной воды, что ум сразу внёс коррективы в проект паровой машины. Теперь стали видны перспективы этой машины на той же кухне у Акулины Филимоновой. Но вместе с перспективами ясно нарисовались и возможные (да что там возможные, несомненные!) трудности и даже опасность для конкретно моей жизни.

Купцы своей выгоды терять точно не захотят, а насколько они люди беспринципные можно было судить из рассказа Архипа. Да и казачья служба здесь явно была не сбоку припёку. В общем, надо учитывать целый ряд… обстоятельств, как выразился протопоп Анемподист. Но и я ведь не пальцем делан, а образование имел на много порядков выше любого здешнего генерал-майора и уж тем более казачьего атамана. И придумать, как заинтересовать купцов провести водопровод, я точно смогу!

— Ты, Архип, поспрашивал про трубки-то, которые из лиственницы надо выточить?

— Дак сегодня вот и собирался, только метель замела, надо было по цехам всё закрывать, чтобы не замело-то.

— Это хорошо, это ты правильно сделал. В общем, узнай про трубки, а после мне расскажешь что и как.

— Так это мне запросто, не изволь беспокоиться, Иван Иваныч.

— Вот и хорошо. К завтрашнему дню и узнай всё.

— Сделаем.

Глава 10

Полковник горного ведомства Кабинета её императорского величества Пётр Никифорович Жаботинский плотнее закутался в шерстяной дорожный плед и недовольно крикнул в окошко дорожной кареты:

— Эй, ты там полегче неси, чай не дрова перевозишь, подлец такой.

— Ваше благородие, тако метель же сейщас заметает вона как, нам бы до посёлка здеся малость донестись и тамо слава богу устроитесь, — возница кричал сквозь поднимающийся ветер, поддавая лошадей вожжами. — Эгей, пошла родимая! Давай! Давай!

Санный путь был ухабистый и полковника нещадно подкидывало на сиденьице. Не помогала даже подложенная под себя толстая соболья шуба.

— Подлец такой, эва несёт как… — тихо выругался Пётр Никифорович и крепче взялся за боковую ручку внутри кареты.

Жаботинский был назначен на Барнаульский завод в должность помощника начальника Канцелярии Фёдора Ларионовича Бэра. Когда-то отец Жаботинского нёс службу вместе с Бэром в гвардейском полку и сейчас это стало одной из причин назначения Петра Никифоровича в этот отдалённый, но вполне перспективный горный завод.

В дорожном сундучке лежали все необходимые бумаги, но сверху в отдельном ящичке хранился главный документ — указ её величества императрицы о передаче Барнаульского горного завода, да и всего Колывано-Воскресенского производства в ведение казны. Генерал-майор Бэр назначался начальником Канцелярии горного начальства, на что Жаботинский также вёз отдельный императорский указ.

В общем-то Петру Никифоровичу эта поездка в далёкие сибирские земли казалась даже повышением по службе. Всё-таки при передаче таких производств в государеву казну это всегда означало передачу в ведение Кабинета её величества. И ежели Пётр Никифорович попадает под руку Бэра, то можно было рассчитывать на повышение в чине.

А уж выгоды нахождения рядом торговых путей с Китаем, как говорится, были налицо. Сейчас русские мануфактуры только начинали появляться, поэтому всё держалось на поставках китайских и индийских тканей. Очевидно, что это продлится как минимум до конца столетия, то есть на всю оставшуюся жизнь можно было иметь надёжный источник доходов от опекания купеческой торговли.

Да и с заводским производством дело обстояло вполне выгодно. Столица ведь далеко, а здесь именно назначенное в должностях начальство решает основные вопросы. Это же касалось и вопросов сбора оброка с приписных крестьян, и определения доходной части заводского производства. Ну а здесь, как говорится, своя рука — владыка.

Пока такие размышления перетряхивались в голове полковника Жаботинского, возница всё поддавал лошадей вожжами. Метель действительна начала подвывать и сыпать снегом всё сильнее, и хотя полковник раздражался от тряски и долгого пути, но всё же понимал, что до заводского посёлка лучше доехать до темноты.

Наконец вдалеке послышался глухой колокольный звон, а ветром закинуло в карету отголосок дымного чада заводских доменных труб. Удар колокола означал, что пошло начало вечернего богослужения, то есть время близится к пятому часу вечера.

— Подъезжаем, ваше сиятельство! Вона лошадки как быстрее пошли, чуют, родимые, жильё человечье! — крикнул возница в каретное окошечко у себя за спиной. Его голос обрывисто прорывался сквозь порывы ветра, но всё же полковник Жаботинский различил слова.

— Давай сразу там до Канцелярии во двор заезжай! — шире приоткрыв возничье окошко прокричал Пётр Никифорович в ответ.

— Будет исполнено, ваше сиятельство… Будет исполнено…

Чем ближе был заводской посёлок, тем неудобнее было сидеть на подпрыгивающей внутри кареты сидушке. Подстеленная шуба всё норовила съехать куда-то вбок, и Пётр Никифорович был вынужден одной рукой держаться за специальный поручень, а другой всё время поправлять и придерживать эту проклятую съезжающую шубу.

Хотя и запах доменных печей, и колокольный звон донеслись до ездоков, но ветер и заметённая снегом дорога придержали коней. В посёлок заехали уже при быстро темнеющем небе, часам к шести вечера, а то и часу в седьмом.

В Канцелярии ставни были закрыты наглухо, а ворота на задний двор заперты и подзасыпаны снегом.

— Эй ты, сходи-ка да поскорее, пускай ворота открывают немедля! Скажи, чтобы Фёдору Ларионовичу немедля послали нарочного, пусть сообщит о моём прибытии. И немедля всё, немедля чтобы делали, подлецы такие! — Пётр Никифорович говорил резким и раздражённым голосом, но чувствовалось, что усталость уже брала своё. Чтобы не размякнуть и не разомлеть от долгой дороги он выбрался из дорожной кареты и сам подошёл к дверям Канцелярии: — Кто там есть! Открывай немедля! — ударил Жаботинский несколько раз в двери Канцелярии.

Дверь раскрылась и за ней появился испуганный мелкий чиновник, непонимающе тараща глаза и по властному голосу чувствуя начальствующего человека.

— Ты что, подлец, спишь там что ли, а? — строго спросил Пётр Никифорович.

— Да что ж нам, ваше… ваше… благородие… мы люди маленькие, всё заперли как положено по формулярам… — затараторил испуганный чиновник.

— Ну-ка, — полковник властно отодвинул этого мелкого человечешку и вошёл в помещение. — Немедля доложите его превосходительству генерал-майору Фёдору Ларионовичу Бэру о прибытии полковника Петра Никифоровича Жаботинского. Немедля! — он показал рукой на дверь.

— Слушаюсь, ваше благородие, вы уж не гневитесь… ожидали вас в следующем месяце… кто же знал-то… я мигом…

Чиновник выбежал в метель, запахивая на ходу жиденький сюртучок и нахлобучивая на голову казённую зимнюю шапку.

Фёдор Ларионович поднимался по лестнице своего дома на второй этаж, намереваясь немедленно разъяснить ситуацию с Агафьей. «Что это за прощелыга здесь умудрился племянницу в дело такое неприличное втянуть, — думал он, тяжело ступая по ступенькам. — Это же каков мерзавец, каков злодей! Разве не видел, что барышня из приличного дома! Да как посмел только!».

Он почти дошёл до конца лестницы, когда внизу раздался шум открывающейся двери и спутанный говор.

— Что там ещё такое? — громко спросил Фёдор Ларионович с площадки второго этажа, держась за перила и повернувшись назад.

Внизу высунулась раскрасневшаяся от бега и холода мордочка младшего чиновника Канцелярии, который жил при административном помещении и заодно исполнял функции сторожа:

— Ваше превосходительство, позвольте доложить…

— Чего там такое? Ну, докладывай? — недовольно и резко разрешил генерал-майор.

— Прибыли-с! Из столицы с перекладных прямо прибыли-с… — чиновник запыханно пытался произнести фразы, но было видно, что дыхание сбивается, а вместе с ним и речь.

— Ты не суетись, чай не пожар же, верно?

— Слава тебе, Господи, не пожар, ваше превосходительство, — быстро перекрестился чиновник.

— Ну, чего тогда прибежал, чего там бормочешь, что там прибыло?

— Господин полковник горного ведомства Кабинета её императорского величества Жаботинский Пётр Никифорович, прибыли-с, просили вам немедля доложить-с, — быстрой скороговоркой выпалил чиновник и словно сбросил с плеч огромный груз ответственности.

— Ты чего несёшь-то, он же в феврале должен прибыть, — Фёдор Ларионович стал спускаться по лестнице обратно. — Ты часом не пьян ли, а?

— Боже упаси, ваше превосходительство, да как же возможно такое. Вот вам истинный крест, Пётр Никифорович! Сам его встретил, в Канцелярии изволят сейчас находиться.

— Так, ладно, — Бэр обернулся и посмотрел наверх, где была комната Агафьи. — Ладно, вели подать мне коляску крытую, да поскорее.

— Не извольте беспокоиться, сию минуту, — чиновник исчез в боковую дверь, ведущую на кухню и во двор дома начальника Канцелярии.

— Перкея Федотовна, душенька моя, — позвал Фёдор Ларионович в сторону обеденной залы.

Из двери вышла его супруга, поправляя на ходу накинутый на плечи пуховый платок:

— Фёдор Ларионович, мне показалось или вам новость какую о прибытии из столицы сообщили? — спокойно и с невозмутимым лицом спросила она.

— Совершенно верно, душенька, прибыл Пётр Никифорович Жаботинский, о котором за обедом я изволил вам рассказывать.

— Ах, как же неожиданно-то, — сделала встревоженное лицо Перкея Федотовна. — Надо же, прямо вот в такой момент, — она выразительно посмотрела в сторону лестницы, ведущей на второй этаж к комнате Агафьи. — Надобно будет все усилия приложить для устройства ситуации.

— Приложим, не извольте так сокрушаться, оно может всё по-простому разъяснится, без вот этих вот… — он на мгновение замолчал, — без страстей вот этих вот.

— Ох, да слава бы Богу, ежели всё так. Я же и сама первая рада буду за вашу племянницу, но больше, конечно, за вас, мой дорогой Фёдор Ларионович, за вас моё беспокойство, да за вашу честь беспорочную.

— Благодарю, душенька, благодарю, — Бэр повернулся в сторону прихожей. — Вы меня не ожидайте, ибо дела государственные ждут. Чай вечерний без меня можете начать.

— Фёдор Ларионович, вы бы шубу длиннополую надеть изволили, метель всё же, сквозняки всевозможные вам категорически не полезны могут быть, — она подошла к дверям в кухню. — Эй, ну-ка немедля подайте шубу Фёдору Ларионовичу! Ту, которая длиннополая, бобровья.

— Ох, вы такая заботливая, душенька моя, благодарю вас, но разве стоило так утруждаться криком вот, я бы сам им приказал.

— Мне моя о вас забота есть самый наипервейший супружеский долг и наиприятная обязанность, разве мне возможно иначе быть, как не в час такой трудности с вами рядом, — она опять повернулась к дверям на кухню. — Ну что там копаетесь, не видите что ли, что Фёдор Ларионович немедля требует одеваться!

— Иван Иваныч, а ты пошто за харчами-то не идёшь сегодня? Акулина спрашивала вот по вечеру уже почти, говорит, что чего-то перехватил и до штабс-лекаря пошёл, а больше и не было, — Архип выжидательно смотрел на меня.

— Так это верно, — я только сейчас понял, что на обед забежал к Акулине и буквально на бегу перекусил куском хлеба с мёдом, а про горячее сказал, что позже подойду.

Сказал, и подумал: «Нет! Так дело не пойдёт, надо и правда питаться нормально. А то что же это выходит, шубейку прикупил, а пообедать забыл, несерьёзно так увлекаться делами-то. Да и если так увлекаться, то в конце концов и дела-то некому станет делать».

— Слушай, Архип, а пойдём со мной, я как раз поужинаю да кое-какие планы тебе расскажу? Ты сам-то ел когда сегодня?

— Так я вот у Акулины-то и отужинал, — немного стесняясь ответил Архип.

— Ну это ничего, пойдём со мной, уж Акулина-то поди не выгонит, — улыбнулся я на смущение Архипа.

Акулина хлопотала на кухне и, когда мы вошли, сразу всплеснула руками:

— Иван Иваныч, что же вы так подзадержались-то! Я ужо и тряпицей кашку замотала, чтоб погорячей сохранить, а вас всё нет да нет.

— Так вот же я, здесь уже.

— Архипушка, а ты может тоже кашки ещё немного-то откушаешь, поди с устатку-то лишним не будет, а? — Акулина весело посмотрела на Архипа.

— А я чаго, я и не против.

— Ну вот и ладненько, давайте, усаживайтесь.

Мы расселись за стол и Акулина расставила каждому по чашке, в которой дымилась и вкусно пахла сливочным маслом пшеничная каша.

— Вот, хлебца вам припасла, да чайку сейчас подам, душистого с мёдом. С мороза оно поди вкусно будет поболе чем от жары летней.

— Спасибо тебе, Акулина, добрая ты женщина.

Мы начали есть. Вначале молчали, а когда каша была съедена и на столе появились большие деревянные кружки с душистым чаем я спросил Акулину:

— А что ж лекарь, он тоже здесь обедает?

— А как же! Он здесь главный у меня едок-то! Только уже отобедали они, к себе ушли. Теперь до ночи в своём кабинете засели, не оторвать от склянок да книг учёных.

— Ну что ж, это дело хорошее, а для развития человека самое полезное, — я повернулся к Архипу. — Сегодня дело наше, по расширению цехов. В общем может быть помощь нам, от неожиданного так сказать человека.

— Что же это за человек такой… неожиданный? — Архип с интересом смотрел на меня.

— Так старик, что при церкви вот здешней, Пимен. Сказал, что людей нам поможет найти для стройки. Ты как, Архип, скажешь, надёжный человек этот Пимен?

— Пимен? — удивился Архип то ли моему вопросу, то ли новости о помощи Пимена.

— Ну да, Пимен.

— Здесь, Иван Иваныч, я малый советчик, но одно скажу тебе точно. Пимен — старец духовности великой, он дар Божий имеет, да не всякому этот дар проявляется.

— Дар? — пришла моя очередь удивляться. — Что же за дар такой?

— Люди говорят, что раньше Пимен в крепости был, крестьянского происхождения из псковских вроде. Мальцом ещё без отца остались они, мать в нужде великой пребывала, думали, что Богу душу отдадут от голодания-то. Вот он и пошёл зимой, рыбку поудить на речку их тамо местную значит. Речушка-то та плюнь и переплюнешь, мелкая да тихая, но сподвигло мальца повыше пройти, где пошире река расходится. Пошёл, значится, да увидел там прорубь будто. Вот, думает, сейчас здесь и поужу рыбку-то… — Архип отпил чаю и задумался, глядя куда-то перед собой.

— И что, поудил рыбку? — я с интересом слушал рассказ Архипа, как слушают бабушкины сказки в детстве, ну или рассказы жителей деревни о домовых и разных фольклорных чудесах.

— Поудил, — утвердительно кивнул Архип, словно очнувшись от своей задумчивости.

— Так и что же здесь такого необычного?

— Да вроде бы всё удачно прошло, поймал малец рыбок несколько и уже домой собрался. Да прорубь-то та возьми и провались по краю. Потянуло детёнка в речку, под лёд потянуло. И говорят люди, что чудо случилось тогда, словно рука какая вытянула мальца, да на берег поставила.

— Ну, у страха, знаешь, глаза-то велики бывают.

— Это верно, да только не конец это всего дела-то. Господь после того дал мальцу дар провидческий. Как посмотрит на человека и будто всё про него знает. Вроде бы и не сказал человек ещё ничего, а тот ему остережение или уверение в деле говорит и так точно всё, что аж боязно. А ежели придёшь, а он тебе про конец твой скажет, разве с этаким знанием возможно потом жить-то в покое? Вот и идут к нему, да только не каждый, а либо по неведению своему, либо с молитвой за ближнего какого. А за себя к нему ходить не следует, грех это, за себя-то выпрашивать.

Мы замолчали. Я сидел и думал о рассказе Архипа. Вроде бы как человек просвещённый я понимал, что все эти истории ничем обычно не подкреплены, кроме вот таких рассказов, но… Но сейчас я спокойно вспомнил свой разговор с Пименом и понял, что как-то он неожиданно сразу согласился помочь, словно знал, что дело наше сладится. Да ведь он же ещё и сказал мне, чтобы не просил у него… Только вот чего не просить, я забыл напрочь. Так был погружён в свою заботу, что только вот слова старца о помощи и услышал, а остальное сейчас и вспомнить толком не могу.

— Слушай, Архип, а протопоп местный, Анемподист который, он и правда так о людях заботится? Ну, вроде как он мне сказал, что всё от заботы своей делает. Может я чего не понял, да только показалось мне, что забота его о строительстве собственного дома. Непонятно как мужикам-то это может помочь.

— Так это же дело ведомое, он же о спасении души заботится, а про земное, говорит, это всё суета и соблазны одни. Ежели же кто из мужиков вот так же, вот как ты сейчас, Иван Иваныч, начинает чего непонимать, то он сразу разъясняет, что бес это лукавый в соблазн вводит. А с бесом един способ бороться, трудиться на благо церкви Христовой. А дом протопопский строить, это же вроде как от церкви тоже дело, значится для спасения души самое оно то, — Архип замолчал, но по его голосу я чувствовал, что он опять что-то недоговаривает.

— Архип, мы же с тобой вот намедни вроде согласовались, что начистоту будем разговоры вести. Вижу, что есть ещё чего сказать, да только опять ты за своё. Разве так хорошо будет, ежели мы каждый умалчивать друг от друга будем? А ежели ты умолчал сейчас, а мне потом это могло пригодится? Так выходит, что всему делу нашему вред только.

— Ты не серчай, Иван Иваныч, но ведь мужики народ глупый, всякое могут ради шутки навыдумывать. Вот и про Анемподиста тоже придумали, да так, что только в пивной избе и распевают, с глаз пьяных.

— Чего же распевают такого, что сразу не сказал мне?

— Да вроде как есть такая прибаутка, — Архип понизил голос и тихонько пропел, — Хитрый поп Анемподист, из воды выходит чист. Из любой водицы мутной, он выпрыгивает уткой.

— Да разве же это такое дело страшное, что сразу не сказал? — опять удивился я.

— Ну, это оно может кому и не страшно, а ежели мужика с такой распевочкой казачки прихватят, то бит будет без всякого сожаления. Порядок это ведь нарушается так, уважение расходуется, а за то батогом али нагайкой самое верное наказание.

Глава 11

Фёдор Ларионович, прошу меня извинить за столь неожиданный и ранний приезд! — Пётр Никифорович с достоинством поклонился, приветствуя вошедшего в Канцелярию Бэра.

— Полноте, Пётр Никифорович, полноте. Хотя беспокойство вы мне доставили неожиданное, здесь ваша правда, — Бэр отпер ключом дверь своего кабинета, попутно бросив согнувшемуся рядом в ожидании приказаний служке: — Ты давай там, печь подтопи, а то что-то совсем зябко здесь.

— Сию минуту, ваше превосходительство, сию минуту, — служка уже было направился в боковую дверь подсобных помещений, но Фёдор Ларионович добавил:

— И Петру Никифоровичу пущай комнаты подготовят, да не мешкая. Да, и ужин непременно на одну персону! — он повернулся к Жаботинскому. — Вы уж не обессудьте, но мне ужинать только вот пришлось, так что разделить с вами трапезу не смогу, да и не к чему это сейчас. — Опять повернулся к служке. — Да не мешкайте там, чтобы сию минуту всё готово было!

Служка кивнул и юркнул в боковую дверь исполнять полученные указания.

— Что ж, пройдёмте в кабинет, там и поведаете мне в чём столькая срочность вашего приезда оказалась. Уж наверняка не из любви к холодам сибирским вы на месяц раньше прибыли.

— Ваша правда, Фёдор Ларионович, есть более весомые обстоятельства.

Они прошли в кабинет и расположились в двух креслах, что стояли в дальнем углу по бокам от небольшого дубового столика, искусно украшенного по краям тонкой орнаментальной резьбой.

— Что ж, с дороги да за приезд благополучный давайте-ка по рюмочке, — предложил хозяин кабинета, но по его тону было понятно, что это предложение, от которого не отказываются.

— С превеликим удовольствием и почтением, — улыбнулся Жаботинский, ожидая, пока Бэр достанет из шкафчика пузатенький графинчик и вместе с двумя рюмочками поставит его на столик.

Когда начальник Канцелярии уселся в кресло, полковник Жаботинский аккуратно взял графинчик и разлил по рюмкам густую, орехового цвета настойку. Подав одну рюмку Бэру, он ещё раз с достоинством склонил голову, сел на второе свободное кресло, и они выпили.

— Хорош напиток, не находите, дорогой мой Пётр Никифорович?

— Вне всяких сомнений хорош! Это, если не ошибаюсь, на кедровых орешках настояно?

— Вы, друг мой, как всегда довольно тонко чувствуете вкусы доброго напитка. Именно так, на кедровых, здешних, целебного свойства невероятного. Головные боли и всяческие хвори простудные прямо мигом излечивают. Мне купцы местные преподнесли намедни, в знак признательности, так сказать, за внимание к их всеподданнейшей службе государыне нашей и богоспасаемому нашему Отечеству.

Помолчали. Пётр Никифорович благоразумно ожидал необходимых вопросов, соблюдая весь требуемый церемониал и понимая, насколько выше чин и должность его собеседника. Да и возраст Бэра позволял последнему как человеку опытному в государственных делах не торопиться и задать те вопросы, которые он считает первостепенными.

— Итак, дорогой Пётр Никифорович, чем же вызван ваш такой скорый приезд? — Начальник Канцелярии внимательно смотрел на Жаботинского, ожидая точного и главное не неприятного ответа.

— Причина самая что ни на есть добрая, беспокоиться не о чем, — Пётр Никифорович приятно улыбнулся. — Как вы и предполагали перед своим отбытием на сию должность, матушка императрица решила горное дело в казну переводить. Указ издала даже ранее, чем ожидалось, видно были на то высокие резоны.

— Ну, уж на это резоны давно были, уж больно давно без государственного ведомства обходятся такие богатства земли нашей. Да и серебро в казну пополнение даст существенное, — Фёдор Ларионович выразительно посмотрел на графинчик, и Жаботинский заботливо наполнил ещё по рюмочке.

Выпили. Помолчали.

— Так говорите, в казну переводится горное дело?

— Совершенно верно.

— Стало быть вы и указ по нашему Барнаульскому заводу изволили привезти?

— Самым непременным образом, и не только сей указ, — Пётр Никифорович ещё более приятно улыбнулся.

— Что же ещё? — нарочито равнодушно поинтересовался Бэр.

— Также указ о вашем, ваше превосходительство Фёдор Ларионович, назначении начальником Колывано-Воскресенских горных заводов, они теперь по казённому горному ведомству числятся.

— Да… — задумчиво, но удовлетворённо протянул новый начальник горных предприятий и всей территории к ним приписанной. — Стало быть снизошла милость государыни и на наши верные службы.

— Снизошла, Фёдор Ларионович, снизошла… Его милость граф Григорий Григорьевич Орлов самолично выразил интерес к сему делу, — как бы говоря о понятном для собеседников обстоятельстве уточнил Жаботинский.

— Ну, граф Григорий Григорьевич Орлов человек широких интересов, а здесь же не только медные да серебряные, но и золотые жилы имеются… Да, дело, стало быть, круто завели.

— Да уж круче некуда…

— А что же вам, дорогой Пётр Никифорович? Что же вам? Сложилось по нашему предположению?

— Ваша мудрая государственная проницательность достойны моего всемерного восхищения! — Жаботинский приложил руку к груди и привстав поклонился уважительно и в то же время сдержанно. Потом сел обратно в кресло и продолжил: — Мне изволили проявить милость отрядить должность вашего помощника, именно так, как вы и предполагали при нашем разговоре в столице.

— Что ж, и довольны ли вы должностью? Или может желаете сказать какое слово упрёка моему старому предсказанию? — прищурился с отеческой улыбкой Фёдор Ларионович.

— Да что вы, ваше превосходительство Фёдор Ларионович! — выставил перед собой ладони Жаботинский. — Да ежели бы только батюшка мой покойный дожил бы до сего дня! Мне, ежели откровенно сказать, вначале был не очень ясен ваш план, но сейчас такая ясность сознания наступила, что от безмерной благодарности слов кажется и нет достойных вашей заботы.

— Ну полноте, полноте, после благодарить будете, — махнул рукой Бэр, но было видно, что ему приятны слова Жаботинского. — Что же, дел у нас будет довольно большой формуляр, но главное, что надобно с заводской казной сейчас порядок навести. Чует моё сердце, что демидовские прощелыги всё постарались подчистить, да может ещё и кто разворовал половину. Уж поверьте мне, эти конторские из ведомства заводчиков наших владетельных, уж они-то себя точно не обидят… А уж как они чуют потоп корабля их собственнического!..

Фёдор Ларионович вновь выразительно посмотрел на графинчик и две рюмки тут же были наполнены.

— Ну что ж, давайте по последней и на покой пора, — они подняли и с удовольствием выпили.

Поставив на стол рюмку, Фёдор Ларионович вздохнул:

— Что ж, дело ясное, пора отдыхом поправить себя… Более ничего нет сообщить мне?

— Да в основном дела, которые и на завтра терпят… Разве что ещё вот одно есть, возможно вам сразу о нём захочется знать… — Пётр Никифорович вопросительно глянул на Бэра.

— Ну не томите, излагайте уже. Раз уж так говорите, то явно дело неприятное, уж лучше заведомо его изложить, чем на завтра откладывать. Ну?

— Да здесь, в общем-то ничего вроде бы такого… По заводскому одному мастеровому проекту это, по машине паровой, что государыня отрядила здесь исполнить и доложить.

— А, так это ту, что Ползунов здесь, механикуса которому пожаловали, всё мастерит, по этой что ли машине?

— Совершенно верно, именно по ней.

— Что ж, излагайте, раз уж начали, видно есть резон об этом отдельно меня побеспокоить.

— Так дело-то с машиной этой было затеяно, когда заводы Демидову принадлежали, вот и выходит, что сейчас-то нам за то может придётся перед государыней отчёт держать.

— Ну, и что скажешь, есть нам резон в том или нет?

— Ежели бы нашими усилиями дело стало устроено, то и благодарственность известно каким чином пошла бы. А так… Ему же, Ползунову этому из казны на обучение и на машины прожект выдано средств несколько, вот и выходит, что спрос с него надо вести… и благодарственные грамоты ему причитаться будут. Только это ежели машину соорудит…

— Ну? — Бэр нетерпеливо подтолкнул Петра Никифоровича к произнесению основного предложения. — И что ты хочешь предложить, помощь отрезать этому Ползунову, так?

— Так оно же по всем резонам так выходит. Сделает он машину свою — почёт получит, а такой почёт совершенно неуместный, при новом-то, государственном управлении заводом. Человек же как устроен, ему дай немного почёта, так он совсем из повиновения выйдет, а другие на него поглядят и шататься начнут. Ежели же и станет его машина полезна, так, а за каким это делом? Чтобы у мужика приписного время свободное появилось, да от того голова кругом пошла? Нам же здесь никаких казачков не хватит, ежели они начнут от работ освобождаться да придумывать всякое…

Фёдор Ларионович поднялся с кресла и подошёл к окну. Встал, заложив руки за спину и задумчиво произнёс:

— Эх, метель-то какая разыгралась… Света белого не видно… — поправил тяжёлую портьеру, потом немного ослабил золотую пуговицу казённого воротника.

Полковник Пётр Никифорович Жаботинский сразу же поднялся с кресла вслед за Бэром, но остался стоять возле столика, деликатно давая возможность начальнику всего Колывано-Воскресенского горного производства и посёлка Барнаульского завода самому принять решение.

— Что ж, Пётр Никифорович, дело и верно неприятное… Вы, сударь мой, идите-ка отужинайте и на квартире располагайтесь… Утро, как говорится, вечера мудренее…

Проснувшись утром и позавтракав холодной кашей, которую Акулина заботливо выдала мне с собой в глиняном небольшом горшке, я направился к штабс-лекарю Модесту Петровичу Руму. Сегодня надобно было пройтись с ним по баракам рабочих и посмотреть их быт и условия существования.

Модест Петрович встретил меня за стойкой аптеки:

— Иван Иванович, доброго здравия вам, — он переставил несколько склянок и выжидательно посмотрел на меня.

— И вам, уважаемый Модест Петрович, доброго здоровья, — я посмотрел на настенные полки, заставленные всевозможными снадобьями и химическими смесями. — Так вы и в отношении всевозможных природных соединений исследованиями наверняка занимаетесь?

— Без этого невозможно в моём деле, — он показал на стоящие перед ним две стеклянные колбочки с какими-то жидкостями. — Вот, казалось бы, обычного спирта немного и хвойного настоя, но ежели их соединить, то хранение хвойного настоя становится прямо-таки изумительно долговременным.

Я мысленно улыбнулся, потому как сам не так давно укреплял хвойный отвар спиртом. Но показывать, что знаю об этом способе консервации, я не стал. Вместо этого спросил:

— Наверняка здесь спирт помогает, как мне кажется, или какой-то другой секрет?

— Верно, именно спирт позволяет настою от прокисания спасаться. Только это же полдела, — он значительно поднял указательный палец. — А вот какой прок от такого знания, вот же в чём секрет весь и открывается.

— И какой же?

— А самый что ни на есть положительный для здоровия. Здесь же, в сибирских-то землях, самая беда в болезнях ротовой полости, её ещё болезнью мореплавателей, морским скорбутом нарекают. Так вот полосканием подобной смесью спирта и хвойного настоя такая болезнь излечивается полностью. Ранее надобно было хвойный настой-то каждый раз накипятить и сразу в дело, а ежели ты в дорожном путешествии каком, на самых северных землях нашего отечества ежели? Там никакой хвои не напасёшься, ибо нет там даже дерева такого, на окраинах-то. А вот недуг, от которого и зубы вываливаются, и вся внутренность рта распухает, болезнь такая не только есть, но ещё и самая лютая напасть там считается. Так вот ежели путешествующему с собой иметь такой раствор, то и от недуга спастись очень даже хорошо получается.

— Так что же, здесь разве такая болезнь так уж часто встречается? Цингой, я слышал, её называют моряки-то голландские.

— Цингой? — Модест Петрович словно попробовал слово на вкус. — Что ж, возможно и так. Болезнь сия считается от заражения происходит, по подобию чумы чёрной, только вот моя практика показала, что это маловероятно. Старые и молодые дураки, которые в кабинетах сидят и придумывают по книжицам всяким свои фантазии, они же ни одного больного не наблюдали, только воображением своим и пользуются. Им бы сказы романтические сочинять, а не в академиях заседать… — Рум с досадой поставил обе колбочки в шкафчик и повернувшись продолжил: — Моё размышление такое, что болезнь сия от пропитания негодного и скудного происходит. Мужики приписные, которые здесь капусты квашеной получали в пайке заводском дневном, они ни один этой самой ци… цингой не болели. Уж поверьте, я специально наблюдал это дело. И вот ещё клюква по кислости своей тоже к тому имеет связь. А хвоя, здесь кислость особая, с горечью, в ней особая сила значит сокрыта, потому и болезнь сия отступает даже от мужика грязного и немытого.

— Думаю, что вы здесь очень даже правы в своих наблюдениях, — я показал на убранные в шкаф склянки. — Мне ведь тоже доводилось на судах побывать и могу вам засвидетельствовать, что там тоже матросам лимоны выдают, тоже значит по кислости сильные продукты.

Конечно, ни на каких морских судах я не плавал, разве что катался на скоростных пассажирских судах «Заря» с водомётным движителем, что бороздили советские реки уже много лет… тех, будущих лет… А о цинге у нас знал каждый школьник, что вызвана она недостатком витамина С, а потому квашенная капуста, клюква, лимоны и апельсины были самым простым и естественным средством профилактики этой болезни.

Ну, а хвоя, это для меня было в новинку, хотя где-то я слышал, что в тайге именно корой хвойных деревьев также спасались от цинги то ли каторжане, то ли какие-то заблудившиеся туристы. Но открытие Рума здесь было как нельзя кстати и очень укладывалось в план по улучшению быта местных работяг.

Рум обрадовался моим словам, найдя в них подтверждение своим мыслям.

— Ага, значит верно я нашёл средство-то, да ведь и на судах морских тоже не академики плавают! Вот оно, когда дело на матерьяле подлинном-то происходит, а не в тёплых кабинетах при позолоченных подсвешниках… — он постучал пальцем по аптечной стойке. — Вот оно, дело-то настоящее.

— Да здесь невозможно вам ничего возразить, ведь только на практике и совершаются всевозможные открытия о свойствах лечебных любого вещества, это без практики и наблюдения болезни невозможно придумать, — я решил перевести разговор уже к той теме, ради которой и пришёл к Руму. — Модест Петрович, так что же, может и по другим моментам нам следует практически подойти к делу-то?

— О чём вы сейчас? О нашем разговоре вчерашнем?

— Верно, именно об этом.

— Так, а что здесь говорить-то, здесь посмотреть надобно, а иначе никакими разговорами нам к практическому пониманию не подойти.

И я был с ним абсолютно согласен.

— Вот здесь, пожалуй, самое существо вопроса, что же предлагаете посмотреть? — поинтересовался я.

— Да пока, конечно, мало показательного матерьялу. Приписные мужики, они же к весне сюда сгоняться будут, на отработки заводские, да на прочие оброчные выработки часов на заводе. Вот тогда не приведи Господь такое начнётся! — он значительно поднял к потолку глаза.

— А что же такое к весне? Разве сильно жизнь мужиков тогда отличается?

— Отличается⁈ — с каким-то даже негодованием воскликнул Модест Петрович, — Да ежели бы моя воля была, то я бы господина хозяина завода с развлекательной экскурсией по весеннему времени проводил, на берег обской, вот прямо здесь, недалече, — он осекся, — Ну, это… так сказать… фигурально конечно я выразился, без излишеств конечно и со всем уважением к господам заводчикам…

— Так берег речной разве страшен? Там вот сейчас и вообще пустынь сплошная, — я махнул рукой в ту сторону, где за стенами аптеки и за заводскими постройками лежала скованная льдом Обь.

— Сейчас-то оно может и пустынь, да вот к весне там толкотня такая начнётся, что боже упаси. Там же самое тяжкое место для житья-то мужицкого. Они там по весне землянки рыть начинают, для ночевания, когда заполночь от работы отоходят да ежели в пивную избу лукавый их не уводит. Там мрут они каждый год в таком количестве, что и подсчёт порой вести приходится с затруднением. Они ж кого прикопают ещё, а то и просто по реке спустят и дело с концом.

— Кто прикопает, кто по реке спустит? — я немного ошарашенно посмотрел на штабс-лекаря.

— Так известно кто, казачки этим делом не заведуют, да только им и приходится без шума чтобы. По переписи-то оброк платить надобно, а ежели помер кто, то ведь отчёт тогда в казённую канцелярию делать следует, разъяснять, отчего в казну убыток от малого оброка пошёл. Вот они прикапывают, либо по реке, чтобы как сбежавшего зачислить и никакого на заводе упрёка не возникает от казны-то государевой.

Мне начинало казаться, что всё это уж слишком:

— Модест Петрович, так что же, выходит, что помирают вот… так что ли здесь все? И никакого даже исследования никто не ведёт?

— А кому вести-то? — вздохнул Модест Петрович. — Места здесь сибирские, глухие. Здесь начальник и есть государь, а остальное — казакам на откуп. Купеческому сословию нет прока в тех делах, а по духовному ведомству только чтобы свой доход не терять, а там пусть хоть завтра Царствие Небесное обещают, всё одно. Пимен разве что один здесь монашествует да милосердствует, так оно понятно, то ли попы, а то ли монахи, это же известная разность-то… А мужики… вот от чахотки ещё полегает их много, так то ведомо дело, в землянках от весны до осени поздней бока отсыревают у них… ведомо дело-то… Да что говорить-то, давайте-ка я с вами до бараков мужицких проэкскурсирую, там и сами всё пронаблюдаете.

Глава 12

Утром Фёдор Ларионович Бэр был в несколько дурном настроении. До поздней ночи он читал привезённые полковником Жаботинским императорские указы о передаче заводов в казну и должностных назначениях.

Нет, то, что его назначили начальником Колывано-Воскресенских горных заводов Кабинета её императорского величества — эта новость была вполне замечательная. Во-первых, теперь ему не было нужды согласовывать свои действия ни с Сенатом, ни с Томским губернатором, которые в общем-то по табели о рангах и являлись на этих территориях главными казёнными управителями. Теперь Фёдор Ларионович становился единственным главой целого региона, вошедшего в ведение казённых ведомств. Эта новость просто замечательная.

Но ведь было ещё и во-вторых… А именно беспокоил Бэра тот факт, что Ползунов теперь становился фактическим начальником Барнаульского горного завода и его «огнём действующая машина» неизбежно становилась камнем преткновения, а скорее даже моментом раздора.

Фёдор Ларионович Бэр без аппетита ковырял вилкой завтрак и про себя угрюмо размышлял:

'Жаботинский прав. При успешном запуске огненной машины производство могло получить… да ничего производство не получало, кроме головной боли о вдруг свалившемся свободном времени у приписных мужиков. Бэр был уверен, пока мужик занят от ранней зари до позднего заката, у него нет времени на разные дурные размышления. А вот наличие досуга уж слишком соблазнительно для бунтарских настроений.

Матушка-императрица, конечно, была подлинным практиком, но вот возникающие от такой практики проблемы сваливались на головы управляющих. А проблемы, кому же это надобно-то? Верно, никому. Всё должно идти своим чередом и по проверенным дорожкам. Все эти новомодные новшества опасны для государственного управления.

Император Пётр задал тон всяческим инженерным делам и что с того вышло? Вон те же Демидовы после их деда-то Никиты — обычного мастерового, который трудился в поте лица и никаких хищений даже не мог задумывать. А как Пётр-то, самодержец наш, дал им вольности да привилегии всяческие, так и что с того в результате вышло? Верно, они же разбогатели, жирком обросли и уже во втором поколении приворовывать начали. Акинфий Демидов так даже найденные золотые жилы скрывал, пока в столицу о том не донесли на него.

Нет, ежели на перспективы посмотреть, прозреть, так сказать, всё умом государственным, то это всё дело с Ползуновым и его машиной очень, очень опасно. Да и проку на грош. Ну будет эта огненная машина печи раздувать, так и что с того? Выплавка всё та же, да и воздуха поддувать всё столько же будет, только без мужицкого труда и всё. Мужик, его ж приписали и никаких затрат, а на машину эту, на неё же ещё и истопка требуется, и медь. Одни расходы пустые…'

Бэру необходимо было принять сегодня и прямо безотлагательно окончательное решение как быть в этой ситуации.

'Что делать? — продолжал он свои размышления. — Всё-таки резоны Петра Никифоровича Жаботинского тоже понятны и тоже имеют все основания сбыться. Да если добавить к тому недовольство Томского губернатора, а то и козни какие, ему-то уж явно доложили, что теперь власти его здесь нет, так можно представить губернаторскую потерю авторитета среди местных чинов-то. Беситься начнёт, да императорский указ-то не посмеет нарушать, а вот козни вполне устроить может…

А уж про столичный Сенат и говорить нечего — там же сидят не просто государственные управители, но и интриганы самой высшей пробы. Кто же знает, как дело с заводами повернётся… А ежели Демидовы, которые ведь до сего дня остались владельцами уральских шахт и горных предприятий, ежели они ещё интриговать начнут?..

Да уж, что-то рано я порадовался назначению-то, уж больно оно может боком обернуться… Нет, с Ползуновым надобно решать как быть, он же так и будет со своей огненной машиной на глаза лезть…

А что ежели…

Верно! Можно же дело совсем иначе повернуть-то, с заводом и машиной. Посёлок каменными домами застраивать можно на будущий год, а начать теперь надобно с заводских дел. Цеха под камень перестроить, дабы от пожаров опасности избегать, для производства же это самая наглядная польза.

Назначу делом этим заведовать Ползунова, а машина, она же огненного действия, её же невозможно исполнять, ведь мы от пожаров избегания изыскиваем, а здесь ведь самая большая беда может произойти, от машины-то этой. Верно дело, что огненной он сам-то, Ползунов её назвал… на свою голову. А на заводе и без того огненного действия от плавки с избытком, так какой прок это ещё и машиной прибавлять. Да ещё же и выгоды никакой в казну, ежели разобраться-то, одни на машину расходы и мужикам для пьянства время и силы умножаются… А в столицу рапорт составлю и дело с концом…'

Фёдор Ларионович с удовлетворением принялся за завтрак, но вдруг вспомнил про вчерашний несостоявшийся разговор с племянницей и вновь опять раздражился. Отложил вилку и отодвинул от себя тарелку.

Перкея Федотовна и Агафья всё это время молча завтракали, чувствуя дурное настроения Фёдора Ларионовича. Когда же он в раздражении отодвинул от себя тарелку с только наполовину съеденным омлетом, то супруга и племянница настороженно переглянулись.

— Фёдор Ларионович, вы что на обед сегодня желаете? — первой не выдержала тягостного молчания Перкея Федотовна.

— На обед? — Бэр махнул рукой, и ему подали чай. — На обед вам оставляю меню избрать, мне сегодня не будет времени присутствовать. Отобедаем с Петром Никифоровичем, в Канцелярии.

— Петром Никифоровичем? — Агафья вопросительно посмотрела на дядюшку.

— Совершенно верно, с Петром Никифоровичем, он вчера поздним вечером прибыл, — Бэр с усталостью посмотрел на Агафью. — А что же, сударыня, у вас вчера за прогулка такая случилась? Одна ли вы изволили по лавкам покупки совершать, или в сопровождение кого-то имели?

— Да здесь же разве может быть сопровождение какое, — Агафья поняла, что дядя спрашивает не просто из праздного интереса и осторожно добавила: — В лавках-то торговых присмотреться надобно было, мы же здесь на длительное время проживать будем, не лишним знать товары купцов местных.

— Ну, значит, без сопровождения вы изволили и в лавках к товарам присматриваться, и домой возвращаться? — Фёдор Ларионович серьёзно посмотрел на племянницу.

Агафья коротко глянула на Перкею Федотовну, но та нарочито внимательно помешивала ложечкой в чашке с чаем, а заметив взгляд Агафьи спокойно произнесла:

— Что же, Фёдор Ларионович, разве прилично девушке нашего происхождения с незнакомыми людьми домой возвращаться? Верно? — последний вопрос она обратила к Агафье.

— Что же худого, ежели метель разыгралась, а благородный человек помощь мне оказал, сопроводив от лавки и со всем уважением обращаясь ко мне? — парировала Агафья.

— Так значит домой вас, сударыня, изволили сопроводить? И кто же сей благородный человек, что так кстати оказал вам почтение? — Фёдор Ларионович задал свой вопрос уже строго.

— Иван Иванович Ползунов, механикус и офицерского чина человек. Мне случилось неловко оказаться в такую поднявшуюся метель по выходе из лавки, и он здесь же в соседней лавке покупки видно совершал. Всё в самом приличном образе, отчего же мне было дичиться благородного человека? Разве воспитание не побуждает нас вести себя со всем уважением, а ежели помощь и правда требуется? — Агафья старалась оставаться спокойной, но волнение пробивалось в её голосе.

— Ползунов?.. — дядя как-то, как показалось Агафье, странно посмотрел на неё.

— Верно, он представился и до дома сопроводил, дабы избежать мне опасности заблудиться, мело же уж так сильно, что и света белого не видать стало. Хотя, вот корзинку потяжелевшую он поднёс, вот это самая главная его помощь была мне довольно ко времени.

— И что же… — Перкея Федотовна с достоинством повернулась к Фёдору Ларионовичу, но вопрос был обращён к Агафье. — И что же, долго ли вам прощаться пришлось, с… благородным человеком… На крыльце-то поди нашем он тоже от метели несколько времени решил укрываться в вашем сопровождении?

Теперь окончательно стало понятно, что Перкея Федотовна видела из окна её и Ползунова, а после ещё и рассказала дядюшке о том, что в дом Агафья зашла не сразу.

— От метели ему не было нужды у нас на крыльце укрываться, — спокойно ответила Агафья. — Ибо это уважение к моему интересу побуждало Ивана Иванович отвечать на мои вопросы.

— Интересу? Что ж за интерес такой у вас, сударыня, может быть? Не находите ли, что дерзкие вещи изволите говорить при дядюшке! — возмутилась Перкея Федотовна.

— Агафьюшка, — примирительно подняв руку, но совершенно упавшим голосом сказал Фёдор Ларионович. — Милая моя, никаких интересов тебе изъявлять не следует…

— Дядюшка…

— Не перечь мне, пожалуйста, не перечь.

— Но я же о машине его огненной спрашивала, разве мы не на горном заводе пребываем, разве мне надобно в дремучести здесь дичать и в окошки целыми днями смотреть? Так и умом тронуться можно, а кому же супруга полоумная понадобиться? Вон, матушка-императрица разве не пример разумения? С учёными мужами разговоры разумные ведёт! Так и надобно подобным примерам подражать, чай не древность дремучая на дворе.

— Сударыня! — Перкея Федотовна возмущённо отставила чайную чашку, — Что за разговоры⁈

— Так, достаточно! — мягко, но твёрдо подвёл итог Фёдор Ларионович. — Вам, сударыня, запрещается ходить по лавкам без сопровождения прислуги…

Агафья без всяких эмоций тоже отодвинула от себя чайную чашку.

— И разговоры вот эти… — продолжил генерал-майор, не обращая внимания на возмущение своей племянницы. — Машина не вашей заботы дело, а ежели желаете интересоваться, то будьте любезны испрашивать моего изволения… И ещё, будьте готовы завтра принимать у нас полковника Петра Никифоровича Жоботинского. Он из столицы прибыл и с сего дня вступает в должность моего главного помощника. Между прочим, человек не женатый и самого благородного происхождения, не то что это Ползунов. Надеюсь, сударыня, вы не станете себе позволять при нём подобных вольностей поведения, а вот всевозможные учтивые вопросы о горном производстве и всяческих машинах можете ему и задать. Полагаю, что Пётр Никифорович изволят изложить вам дело много выше, чем здешние низшие чины.

Что ж, под лежачий камень вода, как известно, не течёт. Мы вышли с Модестом Петровичем Румом из аптеки и направились в сторону рабочих бараков.

Аптека, здание Канцелярии и архива, главные чертёжная и химическая лаборатории находились на одной линии Петропавловской улицы. Это вообще была главная и можно сказать единственная настоящая улица посёлка Барнаульского завода, которая шла параллельно небольшой речке Барнаулке. В конце (или лучше сказать — в начале) улицы стояла уже поветшавшая деревянная церковь во имя первоверховных апостолов Петра и Павла. Если идти за речку, то там, ближе к большой реке Оби располагалась такая же деревянная Захаро-Елизаветенская церковь. Всё это, плюс базарная площадь, небольшая торговая улица с купеческими домами-лавками и немногочисленные деревянные жилые дома начальства (побогаче) и мещан (поскромнее) и составляло в общем-то жилую часть посёлка при Барнаульском заводе.

Чтобы попасть в мужицкие бараки, надо было пройти всю Петропавловскую улицу до конца, потом ещё немного, и открывался вид на вторую часть посёлка, которую я бы назвал индустриальной (со всеми, конечно, оговорками, необходимыми для нынешнего восемнадцатого века). Прямо на стыке жилой и индустриальной частей посёлка находился и мой небольшой бревенчатый домишко, за которым уже начинались здания плавильной фабрики.

Вот там, за этими зданиями и стояли бараки работяг.

Бараки выглядели довольно однообразно — вытянутые прямоугольники, сложенные из грубо отёсанных брёвен и без каких-либо окон. Очевидно, что отсутствие окон связано с сохранением в бараках хоть какого-то тепла, но летом… летом там наверняка просто нечем было дышать.

Чем ближе мы подходили к баракам, тем сильнее в морозном воздухе запах дыма из плавильных цехов смешивался с какими-то канализационными миазмами.

— Почему такой запах? — недоуменно поинтересовался я у штабс-лекаря.

— Так отхожее место-то здесь где приспичит, вот и загажено всё вокруг за годы-то за эти. Да ещё и всяческая неумытость тела, она же амброзией не пахнет. Им мыться-то приходится раз в неделю, да и то, ежели у кого силы остаются на то. А ведь ещё после пивной избы придут, ну и… сами понимаете, надышат так, что не приведи господь…

Дальше мы шли молча. Я думал о том, как же терпелив наш человек, как он труден в своём таком существовании, а потому мне во что бы то ни стало следовало этот мужицкий труд хоть как-то вознаградить, облегчить хоть самую малость. Оно же ведь и пьют поди не от хорошей своей жизни, хоть какое-то забытьё ищут в этих избах поганых пивных.

О чём думал штабс-лекарь я не знал, но было ясно, что даже для него, человека повидавшего на горном производстве всякое, было тяжко осознавать свою беспомощность перед этими видами человеческого непроглядного быта.

Проходя мимо фабричных цехов, Модест Петрович взял меня за рукав:

— А вот давайте-ка, Иван Иванович, в цеха наперво заглянем, я всё давно хотел одну вещь с вами обсудить.

— Что же, теперь уже давайте всё по возможности обсудим, я готов.

Мы вошли в цех, где шла выплавка руды. Внутри стояла банная жара и было тяжко дышать. Мы оба прокашлялись, но прошли дальше, ближе к домнам.

— Вот, видите, — показал Рум на работающих у домны мужиков. — Они же плавку древесной оглоблей мешают.

Я посмотрел туда, куда указывал Модест Петрович. Два мужика стояли возле печного жерла, откуда вырывался дым древесного угля и отблески жара. Над печью из кирпича было выложено что-то наподобие прямоугольной чаши, где дымилась плавящаяся руда. Один мужик следил за тем, чтобы огонь в топке постоянно горел во всю силу, а второй мешал в чаше руду с помощью длинной деревянной палки, толщиной где-то в человеческую руку.

Сбоку печи были расположены большие деревянные меха, которые непрерывно качает ещё один участник процесса. Этими мехами в горящую печь поддавался воздух, который всё время раздувал уголь и позволял плавке идти непрерывно.

Мужики не обращали на нас внимание и только иногда один подбегал в стоящей недалеко кадушке с водой и жадно выпивал, казалось, несколько литров.

— Вот так они в жаре и дыме здесь по нескольку дней плавят, а от перегрева по три кадушки до обеда выпивают. А вода-то в кадушке ой как студёная. Потом то один, то другой слягут в бараке и мечутся от жара телесного, да дышат через раз. Так уже их каждый год по десятку человек ко Господу-то и отходит, — Рум говорил слова, приблизившись к самому моему уху, так как в цехе было довольно шумно. — Так они же ещё и глохнут почём зря, от выковки-то вот здесь, рядом.

Действительно, в глубине цеха раздавался методичный глухой и тяжёлый для слуха звук.

Стучали молотом, выбивая из выплавленной меди шлак и формируя слитки. Казалось, что человек здесь просто не может существовать, а всю работу делают какие-то мифические угрюмые существа, не имеющие ни ушей, ни лёгких, а состоящие только вот из этих напряжённых спин и чёрных от сажи рук. Только такие существа, казалось, были способны беспрерывно разжигать жар в домнах, мешать расплавы руды и бить молотом по металлу.

— Вот, Иван Иванович, сами видите, где ж здесь людей напасёшься-то, а? Да и разве это по-людски, по-христиански в таком скотстве мужиков держать?

— Не по-людски это, это надобно непременно исправить, — я повернулся к Модесту Петровичу. — Вот потому мне и надобно вашей помощи, потому машина моя и надобна, чтобы по-людски было, понимаете?

— Уж я понимаю одно, что так с человеком поступать невозможно, тем более в наш век просвещения это просто варварство и самая дикость.

Выйдя из цехов, мы подошли к баракам.

— Уверяю вас, Иван Иванович, там, — Рум показал на бараки. — Там они лежат вповалку и себя не помнят. А разве можно так существовать человекам, которые для нашего дела государственного самую основу составляют трудами своими. Серебро-то столовое, пушки, ядра к пушкам… оно же всё вот здесь начинается, от мужика приписного. А не будет мужика и что ж тогда? Кончится тогда вся наша отчизна, в один миг кончится! И не посмотришь, что столько веков стояла.

Описывать внутренность бараков в общем нет большой нужды. Там просто стояли древесные нары в несколько рядов, а по углам грелись две в пояс высотой печи, сложенные из того же кирпича, что и домны.

Модест Петрович Рум остался в бараке, так как там требовалось осмотреть хворого рабочего, а я вышел на улицу. Вдохнув морозного воздуха, я собрался с мыслями и понял, что здесь работы непочатый край. Вот оглоблю, например, эту деревянную, которой мужики расплав руды мешают, её же совершенно точно заменить надобно на более удобный инструмент.

«Сегодня же сажусь за чертежи. Заодно и водопроводную сеть продумаю», — так определив себе работу на сегодняшний день я пошёл в сторону своего дома.

Глава 13

Комнаты Петру Никифоровичу Жаботинскому выделили в отдельном казённом доме. Конечно, это не были дома, к которым он привык в Петербурге, но жаловаться было бессмысленно.

В зальной и одновременно обеденной комнате стояли два трёхстворчатых дубовых шкафа с фарфоровой китайской посудой, обеденный (тоже из дуба) стол и четыре деревянных стула с подлокотниками в виде львиных голов на концах и обивкой из чёрной кожи. С такими же резными подлокотниками и кожаной обивкой был диванчик средних размеров, что стоял посередине глухой стены. Между двух окон — небольшой чайный столик с медным подносом и тонким медным чайничком на нём.

Кабинет также не был богат, но всё же имел рабочий стол красного дерева с покрытой бордовым бархатом столешницей, шкаф с тремя полками для книг и бумаг и по низу с четырьмя выдвижными ящиками. В рабочем столе тоже было четыре выдвижных ящика, но поменьше. Стул, придвинутый в середине стола, имел обивку коричневой кожи, и Пётр Никифорович поморщился от такого разнобоя в цветах мебельных обивок. Тем более, что диванчик в рабочем кабинете имел отчего-то обивку молочного оттенка.

Спальня имела в обстановке вообще только узкую кровать, платяной шкаф и скромную тумбу, на которой стоял бронзовый подсвечник на три свечи и бронзовая же статуэтка ангела с расправленными крыльями. Пётр Никифорович раздражённо взял статуэтку и убрал в ящик тумбы. Он не выносил таких дешёвых романтических безделушек.

Вернувшись в зал, он позвонил в колокольчик. В дверях появилась довольно упитанная пожилая женщина в простом сером платье и белом льняном фартуке, и тут же сообщила:

— Ужин сейчас будет подан, не извольте беспокоиться, — и опять исчезла, также неожиданно, как и появилась.

«Безобразие, надо бы с прислугой разговор составить, чтобы исполняли всё расторопнее, — думал с усталостью и раздражением Жаботинский, сидя одиноко во главе обеденного стола и ожидая ужина. — Когда уже распорядились, а на столе даже чая нет…»

В этот момент женщина вновь появилась в дверях, неся перед собой пузатый латунный самовар. Она без слов поставила самовар в центр стола, принесла из шкафа крупную фарфоровую чайную чашку с блюдцем и налила из самовара душистого травяного чая.

— Извольте пока чаю, ваше благородие, утку с кашей пшеничной сейчас подам.

— Уж извольте, подайте, — пробурчал Пётр Никифорович, но чашку взял и сделал глоток.

Чай был вполне сносным, и Жаботинский с удовольствием откинулся на стуле.

«Итак, — размышлял он расслабившись. — С машиной этого Ползунова дело кажется решено. Теперь Бэр наверняка сделает всё, чтобы избежать запуска сего механизма, а значит деньги, что были получены от купцов перед отъездом из столицы, остаются решёнными. Никаких больше обязательств я перед этим пронырливым купеческим сословием не имею… Только интерес их в этом деле надо бы здесь осторожно, но поподробнее разузнать. Уж больно настоятельно они намекали на опасности от этой машины для их частных заводских дел на всём Урале… Что-то здесь есть ещё такое, за что мне явно недосказали… Да и оплату в общем-то явно занизили… Ну ничего, разберусь и выставлю им счёт вдвойне, чтобы место своё знали сословное…»

Подали ужин. Пётр Никифорович с аппетитом поел, после чего решил, что день завтра предстоит трудный, пора уже и честь знать.

Спал он на новом месте вполне себе сносно.

Утром, отзавтракав и приведя в порядок по соответствующим шкафам мелкие личные вещи, Жаботинский отдал распоряжения по распаковке своих дорожных сундуков и направился в Канцелярию, принимать свой служебный кабинет.

Готовясь к выходу, Жаботинский составлял план необходимых на сегодня мероприятий: 'Сегодня нам с Бэром надобно будет вызвать канцелярских служек и дать распоряжения по составлению списков администраторов теперь уже бывшего частного, а ныне государственного Барнаульского завода. По этим спискам надобно определить их дальнейшую службу и жалованье. Из казны жалованье будет вполовину меньше, а потому кто-то из администраторов явно захочет уволиться в пользу работы на частных уральских заводах и рудных шахтах. Только на то есть специальный указ за именем государыни. Ежели кто из них покинет службу ранее лета, то будет обложен податью в размер годового жалованья, дабы не было от их оставления службы урона казённому предприятью.

Также следовало направить нарочного к Томскому губернатору для получения у него всех бумаг по делам Колывано-Воскресенского горного округа. Дорога сейчас снежная, послеметельная, а значит и нарочный дня три будет в отбытии. Только надобно с ним казачков в сопровождение дать, ибо ценны документы, которые доставить необходимо…

А с машиной Ползунова… Это можно пока отложить, пускай себе думает, что дело его верное, да и заводом управлять кому-то же надобно… Пока управлять…'

В Канцелярии Пётр Никифорович оказался ранее Бэра, но служки уже были извещены о его полномочиях и поэтому приняли помощника генерал-майора со всем почтением…

Я шёл в свой дом и всё вспоминал эту сцену в плавильном цехе. Люди там казались уже не людьми, а инструментами, придатками доменных печей и вообще всего этого общего механизма закрепощения человека человеком. Сейчас мне было совершенно очевидным фактом что вся эта система горного дела построена на чём-то подлом и демоническом, на каком-то презрении к ближнему, выдаваемом за путь в Царствие Небесное.

Остановившись, я посмотрел на уже видимый вдалеке мой простой домишко и резко развернувшись пошёл в сторону Захаро-Елизаветенской церкви. Мне было необходимо срочно поговорить с Пименом.

Старик как ни в чём не бывало чистил церковное крыльцо, но теперь от снега. На меня он даже не обратил внимание, но когда я его окликнул, то обернулся и поправил на голове шапку:

— А, Иван Иваныч, будьте здравы, — он махнул кистью свободной от лопаты руки, подзывая меня ближе. — Помощи мне не окажете, здесь малость осталось-то, — он кивком показал в сторону, и я увидел, что за церковным крыльцом стоит ещё одна лопата.

— Вы будто ждали кого, лопату вот заготовили… — я взял лопату и начал помогать старику отгребать от крыльца снег.

— Ну, ждал не ждал, а вот Господь вас в помощь мне и послал… — загадочно улыбнувшись в бороду, Пимен тоже продолжил чистить снег.

Вдвоём мы управились за полчаса. Отгребли снег от крыльца и вокруг него метра на три.

Пока чистили снег я размеренно размышлял о том, чего же хочу на самом деле узнать у Пимена. Разве он волен был освободить этих несчастных мужиков от их рабского состояния. Да и вообще, причём здесь Пимен-то?

Отнеся лопаты на задний двор церкви, мы, ничего не говоря, прошли к уже знакомому мне бревенчатому бараку, стоящему сбоку от самой церкви. Подойдя к дверям келии, я посмотрел на висящую над ними икону Пимена Великого и вдруг спросил:

— А вот этот вот Пимен, — я показал на икону, — он отчего великим зовётся? Я вот историю Египта хорошо знаю, да только не помню такого исторического деятеля…

— Эка ты как его приложил-то, — Пимен посмотрел на меня своими пронзительными голубыми глазами. — Деятелем аж обозвал… историческим… — он открыл дверь келии и вошёл.

Мы уселись на те же самые табуреточки — Пимен у маленького деревянного столика, а я ближе к дверям.

— Преподобный Пимен, он великий не от башни какой построенной на земле или победы военной с государями и полководцами. Все эти башни от гордыни только и кажутся значительными, а ведь достаточное время проходит и в прах они рассыпаются, башни-то любые… Да и смертоубийством разве можно величие стяжать…

— Ну а чем же можно это вот… величие получить?

— Духом только и можно, да только не ища его, а отдавая себя на ближнего своего, от страстей своих отвергаясь, без принуждения скотского и бессмысленного, а по вере в правду пути такого.

— На ближнего отдавая…

Я задумался: — «А ведь Пимен-то прав по-своему, только вот беспредметно что ли… Так, а если разобраться, то он же о самой сути говорит, об идее самой, ради которой и происходят все открытия. А предметность-то ведь после наступает, когда идея есть, вдохновение есть от этой идеи».

Я поднял на старца глаза:

— А как же тогда быть, ежели ближнего своего ты в нужде и скотском принуждении наблюдаешь, да только нет у тебя никаких средств материальных, чтобы помочь ему?

— Это ты про мужиков своих на заводе поди говоришь, верно?

— Верно, про них. Они же как звери там, когда у печей стоят, то и облик человеческий теряют прямо. Только разве я имею власти необходимой, чтобы исправить это всё? Нет, мало у меня власти. Вот цеха могу расширить, ежели ваши монахи и правда придут на помощь. Может ещё и машину получится приспособить для нужд заводских, тогда и облегчение будет в работе-то, но в целом… Это же вообще такая махина, владельцы-то завода, они же только о достатке своём и мыслят, а ежели что, то и казаков роту пришлют и конец любой для их достатка опасности.

— Ну, о братьях-монахах не сомневайся, ежели они верно моё письмо получат, то уж не оставят помощью своей, ближнего своего уж постараются в нужде подкрепить. Завтра уж здесь должны быть… А про остальное… Ты шагаешь в мыслях широко, да только смотри, от таких шагов широких как бы штаны не порвались-то. Вода вот, она же как? На камень вроде падает по капле, а ведь яму в нём пробивает. У воды-то терпению и трудолюбию быстрее научишься, чем у мыслей широких и от страстей и гордыни нетерпеливых.

— Да разве в нетерпении дело-то? — я досадливо покачал головой. — Разве в нетерпении?

— В нём, в нём, ты уж поверь мне, что в нём одном и дело всё твоё. Ежели с терпением на дело посмотришь, то и сам увидишь, что страстями себя изводить нет прока никакого, а вот делу как раз только один убыток. Страсти, они только силы попусту отнимают и время в пустых терзаниях расходуют твоё, а времени нам Господь отпустил неведомо сколько, вот и не растрачивай его на горевания пустые, иди и делай то, на что тебе Господь разум и дал.

Мы опять помолчали.

— А я ж водопровод ещё думаю поставить, — неожиданно вспомнил я и сказал зачем-то вслух. — Только зима пока, пока трубы заготовить думаю…

Пимен спокойно и без всякого удивления посмотрел на меня:

— Нет нового ничего под солнцем, ещё Соломон о том говорил… Ну так и это дело твоё известное, да здесь только оно новым видится. Издавна же человек придумал сие приспособление-то… Вот в Писании Ветхозаветном есть такой пример, в четвёртой книге Царств, там само дело не расписано, но сказано точно, — Пимен взял со столика большую книгу-кодекс и открыл на середине. Перелистнул несколько страниц. — Ага, вот оно, — он придвинулся ближе к оконному свету и прочитал: — Прочее об Езекии и о всех подвигах его, и о том, что он сделал пруд и водопровод и провёл воду в город, написано в летописи царей Иудейских…

А вот я, в отличие от Пимена, был вполне удивлён:

— Даже не думал, что в религиозной книге может про водопровод быть что-то…

Пимен отложил книгу:

— В Писании обо всём, о чём требуется, сказано… — он посмотрел в красный угол на икону Богородицы с младенцем и перекрестился, потом опять повернулся и уставил на меня внимательные голубые глаза. Здесь, в полумраке келии его глаза казались какими-то прозрачными.

— Что же, разве про водопровод Писание-то, как сам-то ты думаешь?

— Думаю, что не про водопровод.

— Вот и я про то говорю…

Придя в свой дом, я уселся за чертежи.

Посмотрев наработки, которые уже были по паровому двигателю я понял, что эта система в инженерном плане проста и эффективна, но… масштабы были просто невероятно большими. Тот же основной паровой котёл предполагался не менее пяти-семи метров в диаметре, а две поршневые стойки — по три метра высотой каждая.

С другой стороны, цепная передача движения механизма от поршней и котла на колёсные валы была продумана очень здорово. Одно большое колесо предполагалось над поршнями, а от него шла цепная передача на второе колесо. Именно от второго колеса цепи опускались вниз на два маховика, с помощью которых подавался поток воздуха в печь.

По сути, машина была предназначена для подачи направленного и постоянного поддува воздуха в топку плавильных печей. Сама система плавки руды была довольно примитивной и потому одна выплавка могла идти по несколько дней. Поддув воздуха был необходим для сохранения постоянной высокой температуры в печах, иначе всю плавку приходилось начинать сначала.

В настоящее время для раздувания плавильных печей использовался человеческий физический труд. Приписные к заводу мужики трудились круглые сутки, так как кто-то должен был всё время раскачивать маховики поддува, подбрасывать древесный уголь и мешать рудную породу в плавильной чаше.

Теперь я окончательно понял разницу и общность между крепостными и приписными крестьянами. Если крепостные были закреплены за определённой местностью, с которой им было запрещено уходить куда бы то ни было, то приписные крестьяне были вроде бы вольны перемещаться по землям в пределах той территории, что приписана к горному заводу. Одновременно приписные были приписаны и к самому заводу, где ежегодно отрабатывали определённые им оброчные месяцы. Но, как говорится, были нюансы.

Паровая машина должна была избавить от тупого физического труда на одной из стадий горного производства — поддуве печей. Человеку, не знакомому с особенностями такой работы, может показаться, что качать маховик для поддержания в печи жара — дело трудоёмкое, но в общем-то не такое уж немыслимое. Только в реальности всё обстояло совершенно иначе.

Сами маховики были невероятных размеров и превосходили меха в какой-нибудь кузне раз в десять, а то и поболее. Это были такие лежащие на боку четырёхугольные конусы. На широкой стороне конуса прикреплялась большая палка-рычаг, толщиной примерно в человеческую руку (такой же толщины оглобля использовалась для размешивания рудного расплава). Сам конус имел способность складываться гармошкой и когда за рычаг осуществлялось качание, то из узкой стороны конуса шла струя воздуха. Эта воздушная струя и была целью всей процедуры, так как она направлялась с помощью системы труб в самое жерло печи, раздувая угли и поддерживая необходимую температуру.

Я порылся в памяти и выудил информацию из базового курса физики. Медь плавится при температуре примерно тысяча сто градусов по цельсию, олово — при примерно двести двухстах градусах (как напряжение в розетке), а свинец на сто градусов выше. Да ещё же серебро и золото — важные металлы здешнего производства! Здесь было ещё легче вспомнить, так как эти металлы использовались в микросхемах будущего, а их среднеплавкость известна любому советскому инженеру. Серебро плавится при почти тысяче градусов (а именно при девятьсот шестидесяти двух градусах цельсия), а золото на сто градусов выше.

Итак, весь механизм паровой машины в данной конфигурации предназначался лишь для одного — механического поддува в растоп плавильной печи.

Посмотрев на все чертежи и поразмыслив, я понял, что такой практический смысл довольно мал. Учитывая все необходимые затраты материалов, времени, человеческих усилий, на выходе мы получали всего лишь замену одного рабочего. Кроме того, если рабочим являлся приписной мужик, который таким образом отрабатывал свою оброчную повинность, то машина требовала ещё и топлива, и человека, который это топливо будет приносить, подкидывать и следить за ходом работы механизма.

Я отложил чертежи, так как понял, что при таком раскладе ни один местный начальник не согласиться мне помогать. Ведь бесплатная рабочая сила в виде приписных крестьян всегда будет решением проще и легче, а машина — это какая-то совершенно бессмысленная и невыгодная трата средств.

Я вспомнил, что вообще-то паровой двигатель был известен ещё в Древней Греции, но пароходы и паровозы не появились потому, что рабы гребли вёслами и носили лектики и паланкины с господами бесплатно, и рабов было достаточно.

Теперь я понял, что главная трудность вовсе не в поиске людей и материалов, а в том, что людей как раз было в избытке (с точки зрения горного начальства и владельцев предприятий), а вот тратить средства и усилия на производственные механизмы никому не казалось оправданным. Владельцев интересовал только доход, а начальство… Вот с начальником Канцелярии Фёдором Ларионовичем Бэром казалось можно найти намного больше точек соприкосновения. Он планирует улучшать городской ландшафт и сокращать опасность пожаров? Что же, именно здесь и надо применять возможности паровой машины.

«Главное, перестань называть эту машину огненной, как во всех этих старых чертежах! — думал я, откладывая старые чертёжные планы и доставая чернильницу. — Машина паровая. Па-ро-ва-я!.. Хорошо хоть, что я в школе ради шутки научился однажды делать старинные перья и писать ими… Кто же мог знать, что этот навык мне реально пригодится в жизни… Эх, спасибо тебе советская школа — лучшая школа в мире!»

Глава 14

С самого утра в доме Фёдора Ларионовича Бэра царила суета. Прислуга сновала от кухни к кладовой, Перкея Федотовна давала распоряжения и назойливо следила за приготовлением блюд. Лишь Агафья сидела в своей комнате и не желала участвовать во всей этой, как она изволила выразиться, «пустой толкотне».

К обеду ожидали полковника горного ведомства Петра Никифоровича Жаботинского. Однако суета не означала особого чина и статуса гостя. Весь ажиотаж был связан лишь с одним — намерением Фёдора Ларионовича наконец найти выгодную и перспективную партию для своей племянницы Агафьи. Полковник Жаботинский вполне подходил по всем параметрам (по крайней мере, так казалось самому Бэру). Фёдор Ларионович хотел не только удачно пристроить племянницу, но и наконец дать её наследству порядочного и надёжного хозяина.

Пётр Никифорович Жаботинский к тому же был вполне недурён собой — статный высокий офицер с густыми чёрными волосами и по военному строгим, но вполне аристократичным лицом. В пьянстве или разгульной жизни он замечен не был, да и к азартным играм относился довольно холодно. По всему выходило, что такой человек не только не промотает состояние, но и приумножит его, да и детки у Агафьи Михайловны и Петра Никифоровича должны были родиться вполне здоровые и крепкие.

В общем, обед предполагал оказаться судьбоносным для Агафьи, хотя она о том, конечно, пока не подозревала. Но именно по причине готовящейся судьбоносной встречи стол собирали самый приятный по всем кулинарным параметрам.

К обеду сегодня подавались щи на крепком мясном бульоне. Закусками числились куриные рулеты, набитые кручёными белыми грибами и телятиной, пироги со свиными потрошками и картошкой, солёная сёмга, ветчина и, конечно же, упругие груздочки, посыпанные красным лучком и политые душистым маслом подсолнечника. Из горячих блюд подавали фаршированного поросёнка с мочёными яблоками, а к нему свежеквашеную хрустящую капусту, огурчики бочковые и всевозможные маринады.

Из напитков для мужчин приготовили несколько видов настоек, из которых Фёдор Ларионович должен был выбрать подходящую на его взгляд к случаю. Дамам полагалась вишнёвая наливочка. На десерт готовился кофий с шоколадом и конфетами. Перкея Федотовна отругала кухарок за неумение готовить пирожные, а про себя решила, что необходимо сообщить Фёдору Ларионовичу о таком возмутительном пердюмонокле, да предложить выписать приличного повара.

К обеду также был приглашён протопоп Анемподист Антонович Заведенский с супругою. Приглашение протопопа было необходимо не столько из уважения к его церковному сану, сколько для соблюдения приличия. Фёдор Ларионович не желал, чтобы обед выглядел как нарочитое сватовство, а так как кроме Анемподиста Антоновича приличных по образованию и достойных по чину людей в посёлке больше не было, то приглашение протопопа являлось необходимым и удачным решением.

Разумеется, без супруги его приглашать было невозможно, но здесь пришлось надеяться, что она будет вести себя скромно и желательно молча. Бэр уже успел не только познакомиться с протопопом, но и иметь возможность пронаблюдать его супругу, которая на церковном приходе вела себя как простая необразованная баба самого подлого происхождения. Оставалось полагаться на то, что Анемподист Антонович даст своей второй половине необходимые наставления скромно молчать за столом и не высказывать своих пустых и глупых суждений.

Первыми из Канцелярии прибыли сам хозяин дома в сопровождении полковника Жаботинского. Они вошли в прихожую, продолжая начатый ещё на службе разговор:

— Что ж, Пётр Никифорович, дело это трудное, но вполне нам по силам. В конце концов, надобно помнить, что не будь мы по чину и по разумению годными к сей государевой службе, то и разговора вести было бы не о чем, — Фёдор Ларионович позволил прислужнику снять с себя шубу. Жаботинский снял своё подбитое мехом строгое пальто самостоятельно.

Из зальной вышла Перкея Федотовна:

— Фёдор Ларионович, вы с гостем уже?

— Да, душенька моя, полковник Пётр Никифорович Жаботинский, — он повернулся к полковнику Жаботинскому, — Вот, извольте представить вам, моя супруга, Перкея Федотовна.

Жаботинский склонил голову и принял ручку Перкеи Федотовны для поцелуя.

— Это, душенька моя, тот самый Пётр Никифорович, о приезде которого я говорил вам намедни.

— Очень рада вас видеть в нашем скромном доме, Пётр Никифорович.

— Премного признателен за приглашение его превосходительства Фёдора Ларионовича, дабы лично изволить наблюдать вашу такую располагающую учтивость, мадам, — Жаботинский поклонился вначале Фёдору Ларионовичу, а после его супруге.

— Ну что вы, Пётр Никифорович, моё приглашение есть дело чести. Разве можно не отобедать в честь вашего прибытия в сии глухие места, где приличного человека встретить большая радость для моего-то звания.

— Уж мне ли, многоуважаемый Фёдор Ларионович, не понять вашей заботы.

— Благодарю, благодарю, — Бэр вновь повернулся к своей супруге. — Душенька моя, мы с Петром Никифоровичем пройдём в кабинет, а вы уж подайте все необходимые указания к обеду… Настойку для нас выберете на свой вкус и… на шесть персон пускай накроют, протопоп Анемподист Антонович с супругой тоже будут.

— Не извольте беспокоиться, Фёдор Ларионович, всё уже готовится.

— Ах да, вот ещё… Агафьюшка наша, хорошо ли себя чувствует? К обеду ей следует быть пренеприменно. Сообщите ей, будьте любезны, скажите, что я настоятельно просил на обеде присутствовать…

В кабинете начальник Колывано-Воскресенских горных казённых заводов генерал-майор Фёдор Ларионович Бэр и его главный помощник полковник горного ведомства Пётр Никифорович Жаботинский расположились в креслах и продолжили свою беседу.

— Что ж, Пётр Никифорович, ваши рассуждения кажутся мне вполне заслуживающими внимания, только всё же необходимо с купеческим сословием формуляр составить, чтобы всё было закреплено, так сказать, надёжным документом. Я, знаете ли, имел опыт устройства такого рода дел, а потому могу вам совершенно без всяких осторожностей сказать, что купеческий интерес, это, дорогой мой Пётр Никифорович, дело такое, хитрое. Сословие сие подлое и прохиндейское, хотя при деньгах они, да вот понятия о чести имеют… специфические, так сказать.

— Вне всяких сомнений, документ мы в первую голову подготовим, а уж подрядить их будет делом несложным. Сейчас у Ползунова машина эта огнём действующая только в прожекте, а прожект сей давно подготовлен по ранее поданным матушке-императрице бумагам. Только бумаги сии известны стали в столице ещё в позапрошлый год, вот кое-кто из купцов и оказался здесь при деле. У них ведь свой интерес самый прямой — машину своими средствами они за месяц подготовят, а после и патент законный оформят-с, как в европейских государствах пример нам показали, с этаким патентом-то. А государственному делу самая прямая от того выгода, ежели на частных купеческих заводах там, ближе к столице-то обкатают сей механизм, а после уже и на наш завод в готовых деталях пришлют. Нам и отливать ничего не надобно будет, и никаких опасных опытов проводить, цеха вот ещё расширять никакой надобности… самая прямая выгода.

— Что ж вы предлагаете с Ползуновым делать, он же от своей задумки точно не отступится?

— Так, а разве надобно что-то делать нам?

— Ну говорите уж, ведь ежели начали, то видно есть у вас предложение на сей счёт! — несколько напряжённо поторопил Жаботинского Бэр.

— Так о том и говорю, не надо ничего делать. Надобно ему вроде как и не отказывать в помощи, но и не торопиться. Пока суть да дело, а там уже и готовый аппарат купеческая гильдия представит, и патент к лету получат. Нам же только требуется доклад подать в Кабинет её императорского величества, что мол так и так, Ползунов не справился, да и опасно это на казённых заводах производить-то, опыты такие, и затраты совсем лишние на то дело. Купеческую машину попомнить, мол она-то уже и обкатана, и проверена, да и готова уже. Мы же тогда и средства казённые покажем в сбережении сохранённые и радение наше о деле государственного устройства горного производства налицо будет. Оно же ведь по здравому рассуждению так и выходит, что у купеческого сословия закупить готовую машину намного полезнее, чем самим здесь рисковать. Завод-то и добыча на вашей теперь ответственности, а моя забота как вашего первого помощника указать на такую выгодную во всех отношениях ситуацию.

— Что ж, действительно, это на демидовском производстве хозяин — барин был, а теперь ситуация совсем другая, — задумчиво проговорил Фёдор Ларионович. — Теперь нам все эти новшества совершенно не надобны вот в таком их изводе, лучше уж пускай на частных производствах и опыты ставят, а мы уже проверенное дело можем предложить для закупки… Только вот с Ползуновым-то после как поступать? Он же у нас за Барнаульский завод так и остаётся руководить…

— Так и что ж с того? Пусть и дальше руководит, а после такой оказии смиреннее станет, не будет уже лезть не по чину-то…

Мы сидели с Архипом у меня в доме и рассматривали новые чертежи.

— Вот здесь, видишь, — я показал на линию, прочерченную поверх набросанного общего плана Барнаульского горного завода. — Здесь мы прокопаем траншеи.

— Так, а насколько глубоко копать-то надобно?

— Ну, хотя бы на три локтя в глубину. Если меньше будет, то трубы зимой промёрзнут и вода в них застынет, тогда вся работа напрасной окажется.

— Да, ежели застынут, то ведь и полопаться могут, тогда и трубы новые надобно будет делать.

— Точно, вот поэтому надо поглубже проложить их, но только так, чтобы при случае отрыть можно было.

— А зачем отрывать-то их, ежели хорошо уложим?

— Так мало ли что может случиться. Вот, например, одна какая труба течь даст, прогниёт или по дефекту какому сначала незаметному трещина пойдёт. Мы тогда сможем такую трубу откопать и заменить.

— Это да, это хорошо ты придумал, Иван Иваныч.

— Да здесь придумывать много не требуется, главное, чтобы трубы нам сделали как положено, да за те деньги, за которые ты говоришь столяры согласились.

— Сделают, мужики рукастые они, я же говорю тебе, что давно в деле их знаю.

Мы отодвинулись от стола с чертежами. Я встал и подошёл к заледенелому окну, посмотрел сквозь него на улицу. Там приписные мужики таскали брёвна на заготовку древесного угля.

— Слушай, Архип, а если мы с тобой ещё и бочку большую поставим в одном из цехов, чтобы эту бочку водой можно было наполнить и из неё пустить по всем заводским трубам. В бочке вода давить будет, и сама по трубам течь. А то ведь двигатель постоянно запускать для такого водопровода не очень удобно, верно же?

— Бочку… — Архип примерился в уме, — Это ж какая бочка-то тогда должна быть размером-то?

— Большая, под самую крышу, а то и даже больше. Только и цех тогда надо перестраивать под неё, с учётом сразу крышу поднимать.

— А в цехе, это чтоб не замёрзла?

— Точно, чтобы не замёрзла. Можно конечно и из кирпича башню сложить, она тогда водонапорной называться будет, ведь от воды давит и напор в трубы даёт, вот и водонапорная.

— Так из кирпича же холоднее, застынет ведь вроде в такой башне вода-то… — с сомнением проговорил Архип.

— В том-то и дело, что из кирпича даже лучше, там секрет один есть и башня без всякого цеха может стоять, прямо на улице. А ежели такую башню для пожарной команды сделать, то они смогут всегда воду под рукой иметь. Да и для посёлка всего такую же можно построить… — я покачал головой, — Только здесь кирпича много надобно, да и рук рабочих…

— Так ежели это всё генерал-майору Бэру как надо показать, то неужто он не поможет? — удивился Архип.

— Так если бы всё так просто было, Архип, если бы всё так просто… Кстати, а в какой срок столяры тебе трубы сделать пообещали?

— Ну, они говорят, что это дело редкое, да и трубы ты попросил тонкие, да ещё из лиственницы, так что повозиться придётся…

— Это трубы для водопровода в самом доме, а в траншеи закапывать надобно другие, там по длине каждая… — я сделал два широких шага и прикинул это расстояние, — по одной сажени в общем каждая труба длиной, а по толщине, — я развёл большой и указательный палец, — три вершка, не меньше… но и не больше. Смогут такие трубы тоже из дерева сделать?

Архип провёл ладонью по лбу:

— Это задача вроде попроще, только опять же матерьял дороже выйдет… А сколько штук таких труб-то надобно?

— Ну, не меньше трёх десятков, а то может потом и ещё понадобятся. Мы же сейчас заготавливаем их, а рыть и ставить уже по чистой земле станем. Пока снег лежит и земля промороженная, то ставить их никак нельзя. Да и с башней водонапорной может и правда сможем вопрос решить.

— А бочку, ежели с башней кирпичной не выйдет, с бочкой-то как? Тоже заказывать станем?

— Да, станем, дело такое… принципиальное…

— Какое дело? — я осознал, что Архип не понял моего последнего слова.

— Прин-ци-пи-аль-но-е, — твёрдо и чётко проговорил я по слогам, — Это когда надо сделать хоть кровь из носу, ну, то есть, сделать и всё, без других вариантов.

— Прынципиальнае, — попробовал повторить Архип и нахмурился от попытки запомнить слово.

— Да ты не переживай, я тебе это слово ещё не раз скажу, особенно, если нам вовремя трубы делать не будут, — я улыбнулся и похлопал Архипа по плечу.

— Иван Иваныч, — Архип кивнул на чертежи. — Так, а с машиной-то чего будем делать-то, а? Людей-то у нас сейчас почти никого нет, а те, что есть, они все на цехах плавят, да уголь жгут.

— Ты за это не переживай, здесь действовать надобно по ситуации. Если Пимен не обманул, то будут люди.

— Да ты что, Иван Иваныч! — Архип как будто обиделся. — Да разве Пимен обмануть может⁈ Он же не какой-то там… мошенник… Это же Пимен! Ему грех ложью себя марать-то.

— Да, здесь, надеюсь, ты прав, — я сел опять за стол к чертежам. — Я имел в виду, что если всё получится, как Пимен говорил, то люди у нас будут.

— Ежели он сказал, то слов попусту не потратил. У Пимена каждое слово от сердца идёт, потому и верят ему люди.

— Мне тоже он таким показался, даже странно, ведь первый раз по делу этому вроде говорили… — вторую часть фразы я произнёс негромко, как бы сам с собой.

За окном послышался звук колокола.

— Что это, Архип, пожар что ли?

— Да это же на храмовой колокольне звонит, служба закончилась.

— А не боятся колокол расколоть-то, мороз всё же на улице?

— Так звонарь вроде не сильно вдаривает, мягонько. А вообще такое бывает не редко, когда колокол в зиму колется. Вон, пять зим тому назад на переливку два малых колокола с нашей Петропавловской звонницы приносили… Но всё равно звонить-то надо, а то как же без звона-то, ежели звонница имеется.

— И что же, колокола тоже здесь отливали?

— Нет, у нас нет таких мастеров. Там же и форма надобна, и состав знать требуется особый, колокольный. А у нас здесь только слитки бьют, да ещё листы раскатывают. Только в Кузнецке мастера листы много лучше катают, там у них и станок сильный, и медь берут добрую.

— Так разве у нас здесь медь хуже? — я удивлённо посмотрел на Архипа.

— Да медь-то у нас добрая, только как отпустят самую дрянь, так и листы катаются слабые.

— А для колоколов, для них как, хорошую медь дают?

— Ну это как придётся… Оно же как бывает-то, в церковь вроде ходит из конторы каждый, да свечки там ставит как все, а только дела коснётся, так его лукавый и начинает мотать да перематывать, он в столицу угождает, а на колокол похуже выдаёт.

— Что ж так, неужто так сильно угодить надобно, что даже для своей церкви жалеет?

— Так, а кто ж его поймёт-то, в душу-то чужую не заглянешь ведь… Это ладно по зиме ещё бывает редко один колокол рассадят, а на Пасху Христову, там же и половину расколоть могут.

— От радости что ли?

— Так на Пасху же у нас принято любому по своему побуждению на колокольне-то позванивать, вот мужики от удали своей как разойдутся рукой-то, да колокола только в щепки летят. Рука-то у мужика нашего тяжёлая, крепкая, ежели он разухабится, то берегись, это уж точно.

Глава 15

Протопоп Анемподист Антонович Заведенский сидел за столом чинно и в предвкушении знатного обеда разглядывал закуски. Его дражайшая супружница сидела рядом с видом нахохлившейся голубихи. Дома он дал ей крепкое наставление в беседы за столом не вступать, советов никому не давать. Анемподист Антонович понимал, что приглашение за стол начальника Колывано-Воскресенских горных предприятий является знаком высокого признания и потому чувствовал полное удовлетворение собой, жизнью и своим положением в обществе.

Свою супругу матушку Серафиму он немного побаивался, но вообще-то она ему нравилась. «Вона какая она, скольких в подоле мне выносила, — с удовольствием поглядывал протопоп на дебелую Серафиму. — Пущай эти здесь все образованные, а моя зато настойчивая, непреклонная такая…». Вообще-то матушка Серафима была бабой дурной и хамоватой, но Анемподист предпочитал видеть в этом настойчивость и непреклонность, но это, как говорится, было делом мнения и вкуса.

Агафья вышла к столу в бирюзовом платье и с собранными под гребень волосами. Серафима осуждающе посмотрела на молодую племянницу Бэра, но пока ничего не сказала, только поёрзала на стуле и сделала вид, что занята внутренней молитвой, хотя на самом деле думала про себя что-то вроде «Гляньте-ка, вырядилась как бесстыдница… никакого благочестия нет… а на батюшку Анемподиста даже не глянула, благословения не попросила и руку ему не поцеловала…». Серафима вообще никого не любила, кроме себя, своего мнения и своих фантазий, а протопопа Анемподиста она скорее уважала и почитала за святого подвижника, которого никто не ценит по достоинству.

— Что ж, господа, день сегодня не простой, — Фёдор Ларионович сидел во главе стола и говорил свои слова как бы в начало трапезы. — Но благоволением нашей матушки-государыни мы можем и себя в дела государственные причислять, а тем самым и стол наш содержать в необходимом достатке, — Бэр поднял рюмочку, и все встали:

— За матушку-государыню нашу!

— За императрицу самодержицу Российскую, — наклонил голову на слова Бэра Пётр Никифорович Жаботинский.

Выпили и сели за трапезу.

Щи на крепком мясном бульоне были превосходны, да и аппетит после настойки и наливочки разыгрался как надо.

Откушав первое блюдо, Фёдор Ларионович дождался, когда присутствующие закончат опустошать свои тарелки и поднял вторую рюмочку:

— Что ж, господа, хочу вас уведомить, что теперь дело горного производства перешло наконец в точный казённый счёт, а новость сию изволил нам преподнести дорогой Пётр Никифорович, — он посмотрел на Жаботинского. — Пётр Никифорович, полагаюсь на вашу верную службу и всеподданнейшую поддержку государевых дел, очень рад вашему прибытию. Извольте, господа, поднять наши кубки за верного слугу государева и моего помощника полковника горного ведомства Петра Никифоровича Жаботинского!

— Без вашего радения обо всех делах сиих, ваше превосходительство Фёдор Ларионович, моих заслуг было бы совсем ничтожное число, — Жаботинский встал и поклонился в сторону Бэра. — Позвольте прибавить к вашим словам, что за ваше здоровье и ваш ум государственный прежде моего надобно кубки поднять, иначе я не согласен.

— Ну полно, полно… — но было видно, что Фёдору Ларионовичу приятны слова Петра Никифоровича.

Когда все присутствующие насытились первыми и вторыми блюдами, то подали кофий с шоколадом и конфетами. За кофием все уже были расслабленными и сытыми, потому в этой части трапезы полагалось завязаться непринуждённой беседе.

— Дорогой батюшка наш, дорогой Анемподист Антонович, а что там с вашим строительством? Вы же прямо-таки первейший человек здесь, кто на каменное жильё перевод себе заводить начал, — Фёдор Ларионович благодушно кивнул на протопопа. — Да, господа, батюшка наш в корень, так сказать, позрил, дом себе каменный справлять ещё прошлой осенью начал.

— Так, а как же иначе-то, ваше превосходительство, то пожар какой, то сырость, оно ж дерево-то самое первое в негодность приходит. Вот и пришло от господа-бога нашего на ум, что надобно бы камнем укрепляться-то. Оно ж как сказано, что камнем краеугольным в храме новом Христос стал, не бревном же, — попробовал пошутить Анемподист Антонович.

— А что же тогда не храм камнем начали делать? Храм-то у вас деревянный, да ветхий ведь уже. Вчера на службе был у вас, полы скрипят, что и провалиться опасаешься, — Пётр Никифорович Жаботинский уже разговаривал с Бэром об этой особенности протопопа, потому вопрос свой задал с умыслом, чтобы Анемподист Антонович не очень-то за дураков здесь всех принимал.

— Это да, это верно, прямо-таки беда-беда, — сокрушённо покачал головой протопоп. — Так только на храм-то надобно надёжное строительство начинать, а у нас, куда не глянь, а всё одни мужики неотёсанные, кто ж своды, например, складывать сможет? Мастеров-то и нет у нас таких. Вот, потому решил пока на простом строительстве их поднатаскать, а там глядишь и храм смогут браться делать, — ловко и уже привычно вывернулся Анемподист Антонович.

Жаботинский едва заметно усмехнулся и проговорил:

— А здесь дело-то простое, из казны приходской собрали и выписали мастеров. В Кузнецке вот, или в Тобольске выписать таких мастеров по складыванию сводов лучше всего. Вы попробуйте, уж поди молитвами вашими дело и справите, — он по сути передал сейчас протопопу Анемподисту послание от Бэра.

Анемподист это послание совершенно чётко понял, но сдаваться намерен не был.

— Так, а разве теперь церковь наша по горному ведомству не казённым коштом обеспечиваться будет? Мы же к Барнаульскому заводу приписаны, да и вот Захаро-Елизаветенская ещё церковь-то, тоже ведь к заводу приписана.

— А вы, Анемподист Антонович, настоятельствуете здесь по всем церквям значит, верно? — уточнил Жаботинский.

— Так, а как же иначе-то, служить-то больше и некому, вот, взял на себя груз сей, несу по мере сил.

— Батюшка все силы на заботу о приходах отдаёт, только никто не поблагодарит даже, — не выдержав встряла в разговор попадья Серафима.

Жаботинский удивлённо и недоуменно посмотрел на Анемподиста Антоновича, ведь Серафима влезла в разговор совершенно её не касающийся и вообще своей репликой была неуместна.

— Матушка, откушайте вот кофею, — успокаивающе пробормотал протопоп Анемподист и с извинением посмотрел на Жаботинского. — Вы извините такую заботу матушки моей, она денно и ношно только и кладёт силы на вразумление прислуги, да на прослеживание порядка на приходе. Вот от утомления и подлинного переживания говорит порой что-то… такое…

— А что же Пимен, он вроде как монахом здесь подвизался? — вступил в разговор Фёдор Ларионович Бэр, который до этого выходил по неотложному делу в боковые комнаты, а войдя услышал вопрос Жаботинского о Захаро-Елизаветенской церкви.

— Пимен, — недовольно поморщился Анемподист Антонович, но сразу взял себя в руки. — Так он же монашествует при церкви, служб не ведёт, нет у него на службы чина необходимого.

— Говорят, что духовное наставление к нему ходят мужики получать, да вопросы разные разъяснить по делам своим о душеспасительном промысле которые. А к вам, Анемподист Антонович, на исповедь как ходят, все ли, как положено, или кто нарушает правило-то наше православное? — Бэр уже сидел на своём месте во главе стола и отпивал небольшими глоточками напиток из кофейной чашки.

— Так это же дело ведомственное, сами знаете, Фёдор Ларионович, мы отчёт о количестве исповедавшихся даём исправно в Тобольскую епархию от нашего Духовного правления, — осторожно пояснил протопоп.

— Ну-ну, это дело правильное, а то ведь вначале мужика на исповеди нет, а там, глядишь, и бунт какой замышлять начинает, лукавый-то не дремлет…

— Ох не дремлет, это ваше превосходительство Фёдор Ларионович правда истинная… Да вот, — Анемподист Антонович подумал, но видно решился сказать: — Ползунов вот, Иван Иванович-то, уж неделю на службе да на исповеди не был. — Ещё подумал и добавил: — Ежели только он к Пимену заходил, но сии исповеди у нас в отчётах не числятся, он же, Пимен-то… самодумно он там подвязывается, разве что епископу Тобольскому дело известно, но нам здесь может и без отчёта оказаться…

Протопоп Анемподист ударил в самую болезненную точку. Действительно, после передачи Колывано-Воскресенского горного производства в ведение казны, администрация становилась самостоятельной и независимой как от решений столичного Сената, так и от решений Тобольского губернатора (которому до этого все эти территории и подчинялись), но…

Было одно существенное «но». Духовное правление при Барнаульском заводе оставалось частью общероссийского духовного ведомства, а значит подчинялось Тобольскому епископу. То есть, если возникнут какие-то несогласованности с Тобольским епископом (которому тобольский губернатор ближе и важнее), то может застопориться вся работа по духовной части.

Этого Фёдор Ларионович никак не мог себе позволить, ведь именно духовные вопросы являлись основой, на которой держалось всё дело государственного порядка. Православная церковь потому и была переведена императором Петром I в государственное ведомство, что уж больно часто патриарх и епископы тянули одеяло на себя, смущая народ и проводя политику своих интересов. Сейчас духовное ведомство работало надёжно, но из-за вот таких изменений административного подчинения территорий свобода Бэра от воли тобольского губернатора могла оказаться в плане духовного ведомства лишь видимостью.

Протопоп Анемподист указал на эту неприятную часть довольно недвусмысленно. Ведь как минимум две церкви при Барнаульском заводе теперь формально переходили под казённое обеспечение вместе с этим самым заводом. Да и вообще, теперь все церкви Колывано-Воскресенского горного округа становились казёнными, то есть повисали на балансе у начальника горного производства Фёдора Ларионовича Бэра, ведь он теперь становился и начальником всего округа.

Приписные крестьяне, которые должны отрабатывать оброчные повинности на заводах, формально также должны отрабатывать и на строительстве казённых церквей и приходских построек. Более того, эта их отработка на церковных строительствах будет покрывать оброчные дни равноценно с отработкой на заводах или делах казённого обустройства посёлка. Формально протопоп мог написать запрос правящему Тобольскому епископу и попросить приписных мужиков для своей стройки. Тобольский епископ напишет Бэру и тому придётся отказывать Анемподисту уже официально. Здесь вроде всё просто.

Но ежели Тобольский епископ заручится поддержкой тобольского же губернатора (который конечно же недоволен потерей власти над Колывано-Воскресенскими территориями и оброчных сборов с местного купечества), то они составят прошение в столицу. А из столицы может прийти распоряжение о перестройке казённых церквей, и тогда план Бэра по каменной застройке заводских территорий и всего посёлка Барнаульского завода станет очень затруднительно выполнять.

Правда, был один момент, что Анемподист относился к женатому священническому сословию, а значит выше протопопа прыгнуть уже не мог. Пимен же, как и все епископы относился к самому высокому в церковной иерархии монашескому сословию, вот потому-то он и очевидно раздражал Анемподиста своей самостоятельностью.

Ежели заручиться поддержкой Пимена, то можно было сильно не опасаться запросов протопопа Анемподиста. Да и было ясно, что сам Анемподист знает это своё слабое место, потому так осторожно и перевёл внимание на Ползунова и его отсутствие на службе и при исповеди, как бы показывая, что заботится исключительно о государственном порядке и радеет о духовном исправлении необходимых правил.

— Что ж, Анемподист Антонович, ваша забота о духовном состоянии господина Ползунова похвальна, — спокойно сказал Фёдор Ларионович. — Вот вы бы как раз с ним побеседовали да разъяснили эту ситуацию.

Двор Захаро-Елизаветенской церкви был расчищен от снега, но пустовал. Я подошёл к церковной двери и услышал, что внутри храма кто-то нараспев бормочет какую-то то ли песню, то ли молитву. Войдя в помещение церкви я огляделся. Это был небольшой зальчик, из которого шла дверь дальше, в основное церковное пространство. Открыв вторую дверь, я попал в зал, набитый людьми.

В центре зала, лицом в мою сторону стоял священник и читал нараспев какие-то слова из толстой книги, которая лежала перед ним на наклонной подставке. Слова были русские, но какие-то древние и я только улавливал в них некоторые понятные мне обрывки «…ибо так надлежит исполнить нам всякую правду… который сходил как голубь и ниспускался на него… сей есть сын мой возлюбленный…».

Только люди в храме видно понимали каждое слово и каждое предложение. И меня это даже смутило, ведь получалось, что простые мужики и бабы без всякого образования знали что-то такое, что мне, советскому учёному было совершенно неведомо.

Справа, почти в самом углу я увидел Пимена. Узнал его не по лицу, так как лицо было скрыто чёрным капюшоном с написанными по краям ткани словами на старой кириллице. Узнал я Пимена по какому-то внутреннему чувству и также по внутреннему чувству понял, что следует подождать, не мешать Пимену совершать одному ему известное дело.

Старая деревянная церковь снаружи выглядела довольно типовой. А внутри оказывается была полна малых, средних и больших, в рост человека, икон. С изображений на людей смотрели старцы в белых платьях, кто-то из них держал в руках свитки с текстами, кто-то просто благословлял присутствующих мягкими жестами рук.

После всех событий последних нескольких дней я почувствовал здесь спокойствие и даже уют. Мысли перестали толпиться в голове гулким постоянным фоном и приобрели свойство ровного, ясного течения реки.

Священник в центре храма всё говорил свой распев, а люди иногда все вместе поднимали правую руку и крестились. Я заметил, что в этот момент священник обязательно говорил одну и ту же фразу. На третий раз я понял, что он произносит в общем-то обычные ритуальные слова «слава отцу и сыну и святому духу, и ныне и присно и во веки веков аминь». Каждый раз после этих слов все люди в храме крестились, а когда я их стал разглядывать, то понял, что в левой части храмового пространства стояли женщины и дети, а все мужики находились справа. Невольно я тоже продвинулся вдоль стены в правую половину зала и оказался ещё ближе к Пимену.

'Интересно, а монахи прибыли уже? Пимен-то ведь сказал, что письмо им направил ещё два дня тому назад… Письма-то явно с каким-то нарочным человеком отправляются, а значит и времени требуется на это дело не менее двух дней, ведь монастырская братия по словам Пимена где-то здесь недалеко располагается…

Вот ведь интересно, Анемподист вроде поп, тоже вроде как из вот этого всего дела, а помогать даром не стал, только когда про деньги заговорили, тогда он сразу и оживился, а вот Пимен… Почему Пимен помочь мне решил? Ведь и денег никаких не просил, и вроде как выгода ему от дела моего никакая…'.

Я стоял и размышлял над этими вопросами, а в это время священник закончил своё пение и поднялся на возвышенность перед центральными ростовыми иконами, повернулся к людям в зале.

«Иконостас! Точно, эта стена из икон за спиной священника называется иконостас», — я вспомнил это сейчас, потому что видел такие иконостасы на изображениях в какой-то книге про древнерусское искусство.

Люди в храме подняли головы и ждали чего-то. Пимен тоже откинул свой чёрный орнаментированный по краям капюшон и смотрел на стоящего на возвышении перед иконостасом священника. И вдруг священник заговорил:

— Братья и сестры! Мы сегодня вспоминаем трёх святителей, отцов Церкви Христовой Василия Великого, Григория Богослова и Иоанна Златоустого. Сии отцы положили божественной литургии исправление и дали наставления духовные цены высокой. Что же мы? Чем мы путь свой земной украшаем? Ищем ежели земного, то разве можем найти духовное? Или мы не знаем, что едина наша ценность, едино подлинно наше золото — время жизни земной нашей. Нет у нас более ценного, чем время, что отвёл Господь на дела наши земные. А ежели сердце твоё полно раздражения, недовольства, злых помыслов да корыстных страстей, то разве можно ждать, что жизнь твоя будет доброй и достаток твой будет в прок? Нет, невозможно сие. Как дали нам пример отцы Церкви Христовой, а они шли за Христом, зрели в нём истинный пример служения всем человекам, так и нам следует стремить свои помыслы к сим благам. Веровать надобно от сердца и от сердца же дела свои устраивать. Сказано апостолом Иаковом, что нет пользы, братия и сестры мои, ежели кто говорит, что имеет веру, а дел не имеет. И ещё сказано им дальше, что вера, ежели дел не имеет, то мертва сама по себе. И третий раз сказано, да сказано с предупреждением строгим. Ты веруешь человече, что Бог един и хорошо делаешь, но и бесы веруют, ибо знают о Боге и трепещут, да только дел добрых не делают. Но хочешь ли знать, неосновательный ты человек, что вера без дела мертва есть? Ибо как тело без духа мертво, так и вера без дел мертва…

«А ведь он прав! Без веры в дело своё любое дело замертво загнётся…», — подумал я в ответ на слова священника.

Глава 16

Агафья сидела у себя в комнате перед зеркалом и вспоминала прошедший обед. В комнате горела настольная масляная лампа. Тонко выкованные кружевные ободки охватывали скорлупки белого стекла, получался такой полураскрытый бутон лилии, а в центре, там, внутри, горит фитилёк — эта лампа сразу понравилась Агафье, как только она впервые вошла в свою новую комнату. На столике перед зеркалом горела свеча в бронзовом подсвечнике и на каштановых волосах Агафьи дрожали отсветы этих тихих комнатных огоньков. Она поправляла волосы и вспоминала увиденных сегодня за обедом людей.

«Вот, значит, какой здесь настоятель… Анемподист Антонович… Кажется очень… важным таким… А супруга его, она Перкее Федотовне точно не понравилась, — Агафья улыбнулась. — Надо же было этой матушке Серафиме в разговор влезть, да прямо вот так, без приглашения, Перкея Федотовна аж в лице изменилась от возмущения таким неприличным для женщины поведением… А на дядюшку она как посмотрела! Да тот только добродушно так рукой махнул, вроде как не обращайте внимания на это всё, а потом вдруг взял и Анемподиста Антоновича попытал о делах. Да по голосу было понятно, что что-то они важное на самом деле имели в виду между собой…»

Агафья встала и подошла к прикроватному пуфику, села на него, разгладила ладонями платье у себя на коленях. Потом вздохнула, покачала головой каким-то своим мыслям и опять встала. Подошла к книжному шкафу и открыла его створки. Аккуратно достала из шкафа большой альбом в дорогом фиолетовом бархатном переплёте и с золотым тиснением по окаёмке обложки. Села на кровать и раскрыла альбом. Это был изготовленный на заказ альбом-книга, где собраны путевые и этнографические заметки, географические карты, зарисовки флоры и фауны, рассказы о добыче сибирских руд и всевозможные энциклопедические сведения о Сибири.

Листая страницы, Агафья иногда останавливалась от чтения и опять вспоминала сегодняшний обед. Точнее она вспоминала присутствующих и составляла о них первое впечатление.

«Пётр Никифорович кажется очень приличный человек… да и приятный собеседник, удивительно, что он из столицы приехал, есть видно приличные люди в столице… — тут она вспомнила, что думала машину паровую посмотреть. — Ежели дядюшка позволит, то завтра смогу посмотреть механизмы. Может, даже с механикусом Иваном Ивановичем Ползуновым удастся снова встретиться… Он так много знает! Хотелось бы ещё поговорить с ним… Дядюшка, кажется, в добром расположении сегодня к обеду был… может разрешит…»

Агафья ещё что-то мельком вспоминала, но постепенно погрузилась в чтение записок исследователя Сибири Герхарда Миллера, иногда открывая карту Ремезова (составленную по повелению императора Петра Великого) и сверяя что-то из прочитанного с визуальным изображением на карте этих сибирских местностей.

Мы стояли с Пименом на церковно-монастырском дворе Захаро-Елизаветенской церкви. Богослужение уже закончилось и из храма в раннюю зимнюю темноту выходили люди.

Удивительно, но при таком количестве выходящих из помещения людей, вокруг был слышен только шорох многих шагов по подморозившейся февральской снеговой хрустости и тихие сдержанные голоса некоторых взрослых. Дети выходили спокойно, без толкотни и шума, хотя некоторые мальчишки, выходя за церковные ворота, начинали что-то обсуждать между собой.

Когда последние шаги скрылись за церковными воротами, Пимен, всё это время стоящий рядом со мной, сделал жест рукой, приглашая идти за собой. И я пошёл…

— Странно так… — я первым нарушил молчание.

— Разве странно? — Пимен шёл вокруг церковного здания, а я шёл рядом.

— Там слова говорились такие… — я показал в сторону наружних дверей храма, оставшихся у нас за спиной. — Про дело… которое, — я опять вспомнил слова священника в храме. — Ну если как бы без веры в дело вкладываешься, то результата не будет…

— Апостол Иаков это в послании своём говорит. А что, разве неправду он говорит?

— Думаю, что это действительно правда, тут возразить нечего… Я вот, например, в своё дело верю, знаю, что это правда, вот и верю, а как же иначе-то, ежели дело верное.

— Вот о том он и говорит. Иаков-то целый апостол ведь, не случайный человек, — Пимен поднял глаза и с уважением посмотрел на небо. — Когда говорил-то ещё слова сии, уж скоро как две тысячи лет тому назад от Христова Рождества говорил… вот потому он и апостол… Он же, Иаков-то, когда говорит вот про эту веру без дела, он же не мысленно сие придумывает, не для книжки ведь просто. Иаков опыт свой пересказывает, случившееся, стало быть, с самим собой пересказывает. А опыт-то этот был настолько видно важен, что потребовалось его в словах произнести. Когда же произнёс, то оказалось, что суть-то хоть и проста, но о важном она, о чём-то самом главном, чего уже на отдельные слова-то и не разложишь, а только вот так, целиком и можно понять-то… Целиком только.

Мы остановились у крыльца приходского дома. Немного помолчали, вслушиваясь в благословенную тишину, а потом Пимен продолжил:

— Монахи, два дня, даст Бог, и здесь будут, вот и благоволение пока есть у тебя значит, не растеряй его только без надобности-то…

— А вот Анемподист, протопоп Анемподист, он ведь за деньги согласился помочь, а потом и сам потерял своих работников, — неожиданно вспомнил я наш с протопопом Анемподистом Антоновичем последний разговор.

— А что тебе Анемподист, у тебя своего дела что ли нет? Ты своё дело в порядке содержи, а к чужому осторожность нужна. Ежели ты грехи чужие начнёшь перечислять, так и себе вред нанесёшь только. За грехами-то человека и не разглядишь, а ты ж его любить ещё обязан. А иначе как? Ежели ты человеком-то себя величать надумал, так уж ясно же, что надобно чем-то от зверя тебе отличаться…

Я вспомнил бараки приписных работников завода. Да, это тоже правда, человеку надобно от зверя отличаться… И нельзя другого человека в зверя превращать…

— А ты, Иван Иванович, со своими строительствами-то что думаешь, сможешь сейчас строить-то? — Пимен обвёл рукой, показывая вокруг, — Февраль всё же, метели сейчас по каждому дню заводятся, затруднения-то могут быть для стройки любой.

— Да я об этом тоже думал, — я решил поделиться с Пименом своими соображениями о стройке, тем более что, рассказывая, смогу и сам лучше представить дальнейший план действий. — В общем, мне вот всё слова Фёдора Ларионовича Бэра из головы не выходят. Ведь он правильно рассуждает, что ежели все постройки из дерева, то и пожары будут ожидаемы. В домах-то печи да лампы масляные, свечи горят, того и гляди кто-нибудь может не досмотреть и весь посёлок полыхнёт… Прав Бэр, каменные дома ставить-то надо бы, вот и про цеха я подумал, что ежели их сразу из кирпича начать возводить, так намного лучше будет-то.

— Резон здесь несомненный, — Пимен посмотрел в сторону деревянного здания церкви. — Полыхает по городам сибирским и правда часто. Вон, — он показал на церковь. — Свеча али лампада сколько уже раз церкви да часовни в прах низводили.

— Вот я об этом и подумал… В общем, думаю я, что надобно сейчас начать обжиг и заготовку кирпича для заводских цехов новых, а возводить по весне начать, когда снег сойдёт. Оно же так намного разумнее, да и на будущее задел хороший окажется.

— А что, ты дело говоришь! Да и монашествующим нашим кирпич заготавливать уже приходилось, они же половина из тверских и рязанских земель прибыли, а там уже давно церкви монастырские из кирпича кладут-то. Обжигать они не обжигали, а вот добычу глины знают.

— А много монахов-то прибудет?

— Да их всего пять человек, но уж если возьмутся, то трудиться станут на совесть… А глина-то заготовлена? Кирпич обжигать в печи, а лепить есть из чего?

— С глиной я уже разъяснил. Здесь ямы есть, к реке ближе, там и в зиму глины мягкие, жирные, самое то. Над ямами навесы сделаны, там же ещё для печей плавильных, когда кирпич для них лепили, то там глину и брали. Здесь глина-то вообще хорошая для кирпича, только бери и делай.

— А ежели Фёдор Ларионович тоже обжиг собирается начать, так и печи заняты все будут, или и здесь у тебя есть задумка?

— Есть, это я в первую голову узнал, как только про кирпичные заводские здания подумал. Бэру сейчас организовать процесс надобно, но и завод он оставить без попечения не может, потому одну печь на заводские дела он просто обязан будет не занимать. Да и зачем ему препятствовать, ежели заводы для казны отчисления делают, а стало быть, мой план здесь с его замыслами вполне совпадает.

— Ну смотри, главное, чтобы польза росла, а монахи… Ты их обжигу научи уж, будь добр, сам же понимаешь, что церкви-то нам тоже придётся после из кирпича выкладывать.

— Да, это я понимаю, ещё когда про стройку дома для протопопа Анемподиста узнал, то подумал, что церковь наверняка тоже кирпичную делать будут.

— Будут, будут, за этим не станется и не задержится, было бы кому делать только…

— Да, с мастерами-каменщиками здесь туго… — я уже разговаривал с Архипам по этому поводу, и он рассказал, что каменные постройки мужики возвести смогут, но только ежели будут простые прямые стены.

Архип рассказал, что где-то строили из кирпича церковь, кажется, в Кузнецке это было. Так вот там возвели стены, и стройка встала. Оказалось, что никто не умеет выкладывать кирпичные своды. Мужики-то в основном из дерева здесь строят, а на церквях купола шатром ставят, как на звонницах многих. Вот и оказалось, что свести кирпичную кладку дугой никто не умеет. Вроде дело такое, церковное, так нет. Печи ведь плавильные тоже сводом топки имеют, вот и понадобилось выписывать специальных мастеровых, которые своды эти кладут. Архип сказал, что немного поработал с теми мастеровыми, но свод из кирпича всё равно делать не решится, только если будет чертёж, над которым он «образмышлять» сможет.

Мне вроде бы пока своды из кирпича делать не было необходимости, но сам по себе факт отсутствия мастеров-каменщиков нуждался в разрешении. В конце концов, если мы будем ставить ту же водонапорную башню, то здесь навык выкладывания из кирпича округлых форм просто необходим… Хотя, в том, что касается перекрытия водонапорной башни, его можно и деревянное сделать, почему нет? В Сибири проблем с лесом нет. Есть проблемы с рабочими, которые этот лес добудут и распилят на доски. Но это проблема не сегодняшнего дня. Сегодня важнее наладить производство кирпича, потому как потребность в нём очень большая! И тут моя позиция совпадает с позицией генерал-майора. Глядишь, и сможем договориться. Потому как распределительные колодцы для водопроводной сети, их же лучше из кирпича тоже делать, да с трубами из меди. Хотя нет, трубы из меди будут окисляться. Да и для здоровья не полезны. Трубы лучше делать из бронзы или латуни, чтобы не окислялись. Но это очень дорого и трудоёмко. А потому это дело будущего. Пока же пусть будут деревянные. Но надо понимать, что деревянные трубы в любом случае решение временное.

Пётр Никифорович Жаботинский стоял в коридоре своего служебного дома и снимал зимние перчатки:

«А протопоп-то местный, то ли думал пригрозить? Тогда дураком он может показаться, да значит не понимает он реальной ситуации. Только протопоп дураком не выглядит. Хитрый, это да, оборотистый — тоже имеется, но точно не дурак… А ежели он таким образом вроде как расположение высказал, тогда надобно подумать над таким расположением, крепко подумать… Протопоп-то сам себе на уме», — последнее Пётр Никифорович понял сразу, как только Анемподист Антонович начал эту свою речь про Духовное правление, Тобольскую епархию и остальное.

Петра Никифоровича вообще-то больше волновало, что у начальника Колывано-Воскресенского горного округа есть ещё план по знакомству его, Петра Никифоровича, со своей племянницей, с Агафьей Михайловной.

«Агафья Михайловна довольно мила… и ум во взгляде вполне приличный… — Пётр Никифорович вошёл в свой кабинет и сел в кресло у чайного столика. — Мила, да… И хороша собой! И манеры… Сразу видно, хорошего воспитания. Да ладно воспитание! Главное, хороша племянница у Фёдора Ларионовича! Вот только венчание с племянницей генерал-майора Бэра никак не возможно. Невозможно, да. Происхождение у неё слабоватое. А Фёдор Ларионович поди уже и планов настроил. Так можно и отношения все наши подпортить…»

Жаботинский встал, подошёл к рабочему столу и взял с него часы. Открыл золотую крышку и посмотрел на время. Внутри часовой крышки был портрет молодой девушки с тонким аристократическим лицом, обрамлённым чёрными локонами волос. Лебединая шея и диадема на волосах указывали на её несомненно высокое происхождение.

Пётр Никифорович долго смотрел на портрет и думал: — «Разве ж кто мог предположить, что у Бэра окажется племянница, которая может спутать все карты? А ведь и сама Агафья Михайловна, она ведь по молодости и в отсутствии здесь приличных людей может и правда воспылать чувствами… Вполне может! А Фёдор Ларионович хорошо к племяннице относится, очень хорошо… Главное, чтобы без венчания обойтись. Потому как венчание никак невозможно…»

Пётр Никифорович закрыл часы и положил их на стол. И позвонил, вызывая прислугу.

Вошла уже знакомая ему женщина.

— Чаю подайте, будьте любезны.

— А отужинать разве вы не желаете, ваше благородие?

— Нет, ужинать я не буду, только чаю подайте… и вот ещё, утром воды пусть нагреют и для бритья пускай подадут…

Жаботинский сел в рабочее кресло и мысленно прикинул ситуацию: «Так, необходимо письмо отправить в столицу, пускай по чертежам этого Ползунова, что копия хранится в Канцелярии её величества, ещё одну копию сделают, да немедля дадут своим инженерам, надобно там некоторые моменты обдумать и получше устроить… И на патент по европейскому примеру надо чертежи эти подготовить… дело точно верное…»

— Ах ты подлец! Обмануть меня, подлец, вздумал, а⁈ — в крайнем раздражении и даже лёгком гневе выговаривал протопоп Анемподист своему дьяку Никифору.

— Батюшка, милость ваша, да что вы такое говорите-то, да как бы я мог… что случилось-то? — дьяк Никифор весь сжался у дверей кабинета и не понимал, что происходит.

— Что случилось? — Анемподист Антонович взял себя в руки. — А почто ты меня не упредил, что там на обеде приезжий будет, полковник, — протопоп погрозил пальцем Никифору. — Пётр Никифорович Жаботинский… Почто не упредил меня, а?

— Батюшка, милость ваша, да я же, можно сказать… только сейчас, можно сказать… Ну… ну…

— Что «ну»?

— Ну как бы вы ушли уже когда, ваша милость, мне уже донесли про офицера приезжего… ну… ну не посылать же ведь к вам, право, батюшка…

— Ладно уж, — Анемподист Антонович прилёг на кабинетный диванчик. — Чаю давай вот принеси мне. Да такого, чтобы посправнее был. И сахарку положи на блюдечке, только чтобы наколотого, песочком чтобы таким был.

— Слушаюсь, батюшка, конечно, ваша милость, сию минуту, сию секунду, — дьяк Никифор исчез за дверями.

«Ну так что ж, вот, значит, какая ситуация-то образовалась… Полковник, значит… интересно… Молодой вроде для полковника, но и на родовитого отпрыска чьего-либо не похож, сам, значит, полковника заслужил… — Анемподист Антонович посмотрел на икону с изображением апостолов Петра и Павла, которая висела у него теперь в красном углу кабинета, встал с диванчика и широко перекрестился и про себя помолился: — Помоги, Господи, не оставь помощью, Владыко наш, — второй раз перекрестился. — Помолитесь вы уж за наше дело, отцы апостолы первоверховные, аминь», — перекрестился в третий раз…

Глава 17

Через два дня прибыли монахи и началась работа по заготовке глины и разборке одного из старых цехов.

При разборке деревянного цехового здания я узнал одну интересную вещь — оказывается, пилы здесь были не то что бы не в почёте, о них вообще не особо знали. Все работы велись с помощью топоров. Некоторые мужики (по словам Архипа) могли так гладко и ровно перерубить бревно, что «словно ножом срезано».

Пока шли все эти в общем-то рутинные работы, я уселся за переделку чертежа парового двигателя и постепенно начал заказывать изготовление медных частей новой машины. Моя идея была простой. Да, для перекачки воды и поддува плавильных печей двигатель подходил очень даже хорошо, но такая выгода в бытовом и заводском смыслах была делом долгого и кропотливого введения в оборот новых технологий. Другое дело, если мужик и купец увидят, как пилорама на паровом двигателе за три часа сделает то, что у целой команды столяров получится сделать только за несколько дней! Одним только перепиливанием брёвен и досок можно увеличить скорость возведения любых деревянных конструкций в десятки раз.

Да и казённое ведомство наверняка окажется заинтересовано в такой технологии, ведь сейчас идёт активное освоение сибирских территорий, а значит (при всех стремлениях Бэра перестроить всё в каменные дома) ещё как минимум до конца века деревянное строительство будет востребовано. Да и для каменных домов полы и потолки иначе как из дерева не сделаешь.

Кроме того, для любого крестьянского хозяйства, где деревянный дом составлял и ещё до двадцатого века будет составлять основу жилищной, так сказать, политики, пилорама станет средством увеличения времени для дел подсобного и прочего хозяйства и сокращением времени на возведение домов и надворных построек.

Я поразмышлял и понял, что и для военного ведомства такая пилорама станет самым передовым способом подготовки материалов для возведения всяческих фортификационных сооружений. В общем, перспективы были самые невероятные.

Первым делом я изучил систему двигателя, которая была ранее отправлена в виде чертежа и утверждена в столице. Получалось, что некоторые станки и инструменты придётся изобретать буквально на ходу, так как по моим наблюдениям здесь производство находилось в самом примитивном состоянии. Судя по всему, владельцев Демидовых интересовали только доходы, а если что-то и улучшалось, то лишь в одном случае — когда какое-то дело или этап работы невозможно было сделать руками дармовых работников в лице приписных крестьян. По этой причине, никаких станков или вообще чего-либо похожего на слесарную мастерскую здесь не было. То есть, в первую голову надобно было изготовить некоторые инструменты.

Вторая проблема была даже более существенной — отсутствие квалифицированных кадров. Требовались опытные модельщики, литейщики, кузнецы, слесари, столяры, обжигальщики, специалисты по медному и паяльному делу. По моим подсчётам в сооружении двигателя по исходному чертежу должны были принять непосредственное участие около восьмидесяти человек, из которых как минимум двадцать должны были быть мастерами высокой квалификации. Заполучить таких специалистов на месте не представлялось возможным. Оставался единственный выход: вызвать специалистов с Урала — настоящей кузницы технических кадров, но для этого необходимо прямое распоряжение Бэра.

Но ситуация значительно улучшилась после моей переработки старого чертежа. Внеся ряд корректив в габариты и упростив всю систему обмена между паровыми цилиндрами и вращающими валами, мне удалось сократить потенциальные запросы на специалистов и инструменты для реализации нового проекта двигателя почти в три раза.

Выйдя на улицу после очередной кропотливой работы над новыми чертежами, я огляделся вокруг и представил здесь совсем иной завод, жилые дома для рабочих, водонапорную башню, удобные рабочие цеха и отдельное помещение столярной мастерской. Выходило красиво!

Подошёл Архип.

— Иван Иваныч, трубы привезли, которые ты заказывал, куда мы их складывать-то будем?

— Пойдём, посмотрим вначале, а там уже и решим.

Мы с Архипом направились в сторону полуразобранного старого цеха. Подойдя, я поздоровался с работающими монахами:

— Спасибо, братцы, что с нами трудитесь.

— Так, а что же, разве трудиться можно над такими делами по одному, здесь собором надобно, — монах, который был за старшего поправил на голове свою чёрную суконную шапку.

— Что думаешь, до конца недели управимся?

— Дак поди Бог даст, ежели погода вот такая спокойная будет, то уж поди управимся.

Погода и правда была нам на руку. Архип даже удивлялся, что вот как прошла метель «до праздника трёх святителей», так и нет пока непогоды. Я тоже радовался этому благоприятному обстоятельству и попутно прикидывал место под водопроводную систему и водонапорную башню. Предварительный план мы уже обсудили с Архипом и тот указал пару мест, где лучше трубы провести иначе, так как заводская территория была местами подмываема разливающейся рекой.

— Вот они, — Архип махнул в сторону стоящей недалеко подводы.

— Будьте здоровы, братцы, — я кивнул работающим монахам и пошёл с Архипом к подводе.

— Ну и как ты о цене сговорился с мастерами? — спросил я у Архипа, пока мы шли к подводе.

— В общем, выходит по рублю каждому, а матерьял на два рубля вышел.

— И что думаешь, сильно дорого это?

— Да вообще по-христиански всё, без наглости.

В сундучке у меня лежало триста девяносто рублей, пожалованных императрицей, из которых я выдал Архипу пять рублей на заказ деревянных труб. Цены этого века были мне пока мало знакомы и понятны, поэтому окольными путями я вначале выспросил Архипа о примерной стоимости столярных работ и цене материала, после чего выдал ему пять рублей на расходы. Получается, что оставался ещё один рубль.

— Слушай, Архип, а поговори-ка с мужиками на оставшийся рубль, а? Пусть ещё труб сделают на запас, — улыбнувшись я подмигнул Архипу и в этот момент мы подошли к подводе с трубами.

У подводы стоял этакий мужичок-боровичок в крепком тулупчике и тёплых рукавицах.

— Ну, показывай, чего там настругали, — кивнул я мужичку.

— А чаго? Всё как сказано, так и сделали, — он похлопал рукой по сложенным в аккуратные пачки трубам. — Вот, как сказано, вершок толщиной и по длине в локоть и в аршин.

— И сколько штук?

— Те, которые в аршин, шесть десятков и в локоть столько же, — мужик вытянул одну трубку и протянул мне.

Я взял и повертел в руках:

— Да, работа хорошая. Эти в локоть, а вторые, которые… — я примерился взглядом на трубку в полметра длиной, — В аршин которые, покажи-ка?

Мужик вытянул трубку из другой связки:

— Вота они, по аршину все, тоже шесть десятков.

Взяв у него из рук другую трубку, я попробовал их соединить в стык. Вышло вполне крепко, трубки вставали одна в другую довольно плотно:

— Ну что же, работа вполне качественная, — я повернулся к Архипу. — Надо все эти трубки у меня дома в пристройку выгрузить. Здесь хранить сейчас не будем, а то ненароком куда денутся и ищи потом ветра в поле.

Архип с пониманием кивнул. Хотя при мне пока ничего украдено с завода не было, но из разговоров с Архипом я понял, что лучше никого не соблазнять, так как приписные могут по незнанию утащить трубы на растопку своих барачных печей.

Водопроводная сеть начала становиться реальностью, но теперь следовало дождаться весны и схода снега. А за это время подумать о водозапорных кранах и уголках, их ведь тоже нужно изготовить, а сначала «придумать», сделать чертежи и найти исполнителей.

Сейчас же у меня была ещё одна первостепенная задача — обжиг кирпича для будущих построек. Монахи до конца недели скорее всего закончат разбирать старое деревянное здание одного цеха. Я специально выбрал это здание, так как оно давно обветшало и местами даже провалилась крыша, поэтому цех не использовался. Доски с разбора надо было рассортировать и оставить те, которые могли пойти ещё в дело, а совсем плохие пустить на розжиг обжигальной печи.

Ключевым моментом была отдельная печь, на которой мы могли бы беспрерывно совершать обжиг кирпича. Печи для обжига являлись частью заводских мощностей и поэтому мне необходимо было получить согласие Бэра, то есть согласие начальника всех Колывано-Воскресенских горных производств.

Сегодня, когда прибыли и приступили к работе монахи, я должен был отправиться в Канцелярию. Я собрался идти именно сегодня, потому что теперь у меня был серьёзный аргумент — работники-монахи, которые трудятся добровольно и не входят в число оброчных крестьян, а значит работников просить у Бэра уже нет необходимости. То есть часть наших возможных разногласий была, на мой взгляд, исключена и это, конечно, большое преимущество.

'Да и в целом, Бэр, будучи разумным, как мне кажется, человеком должен понимать, что моя работа полезна также и для его планов. Тем более, часть его плана, по сути, мы брали на себя — перестраивали деревянные заводские здания в каменные. Бэр теперь мог сосредоточиться на каменной застройке жилой части заводского посёлка.

В Канцелярии было довольно тихо. Все чиновники сидели по своим конторкам, занимаясь переписыванием бумаг. Теперь, когда Колывано-Воскресенские горные производства перешли в ведение казны, следовало всё постепенно переоформить и это означало большую бумажную волокиту. Я вспомнил, что времена Екатерины Великой ознаменовались расцветом русской бюрократии, но вот как это было в реальности? Это мне и предстояло постепенно узнать здесь, в Колывано-Воскресенской Канцелярии Кабинета её императорского величества.

Двери центрального входа вели с улицы в преддверие и ко вторым дверям. Я открыл их и вошёл в помещение. Из боковой дверцы, как и в прошлый мой приход, вынырнула мордочка мелкого чиновника:

— Чего изволите, ваше благородие?

— Изволю дело обсудить с Фёдором Ларионовичем Бэром.

— Обождите, его превосходительству сейчас доложено будет, — чиновник указал мне на небольшую скамеечку вдоль коридорной стены и юркнув мимо меня проскользнул за дверь кабинета генерал-майора Бэра.

Я не стал садиться, решив оглядеться здесь более внимательно. Смотреть в общем-то было особо не на что. Всё те же лампы-лампадки висели на стене по бокам, но они были погашены, так как из двух окон по сторонам от центрального входа шло достаточно уличного света. В прошлый раз я не обратил на окна внимания, потому что они были закрыты ставнями и занавешены толстыми портьерами.

Коридор, где я находился, был больше похож на вытянутое фойе. Боковая лестница вела на второй этаж, где, судя по всему, находились какие-то жилые комнаты служащих. Здесь же, на первом этаже, было несколько простых дверей и одна заглавная. Да, заглавная дверь вела в приёмную, за которой уже следовал кабинет начальника Колывано-Воскресенских горных производств.

Чиновник выскользнул из приёмной:

— Ваше благородие, Иван Иванович, извольте подождать. Фёдор Ларионович примет вас через несколько минут.

— Через несколько минут, это через сколько? — задал я вопрос, чтобы внести в ситуацию больше конкретики.

— Его превосходительство сейчас принимают полковника Петра Никифоровича Жаботинского, как закончат, то и ваше дело готовы будут принять.

— Пётр Никифорович… Жаботинский? — я вопросительно посмотрел на чиновника.

Тот, видимо, соскучился по человеческим разговорам и охотно пояснил:

— Так и есть, Пётр Никифорович из столицы прибыли на днях, помощником его превосходительству Фёдору Ларионовичу назначены они… Из столицы прибыли-с, на устройство дел производства горного. Матушка-императрица изволили горные заводы наши в казну перевести, вот-с… Оформляем-с дела сии…

В этот момент дверь приёмной открылась и оттуда вышел высокий мужчина в мундире горного ведомства. Насколько я понял, это и был Пётр Никифорович Жаботинский. Он посмотрел на чиновника, потом повернулся ко мне.

— Итак, ежели я верно понимаю, Иван Иванович Ползунов? — несколько высокомерно спросил он.

Тон мне не понравился с самого начала, и я решил немного осадить новоиспечённого помощника Бэра. Но не сильно, ведь нам ещё работать вместе, не хотелось бы сразу испортить отношения.

— Понимаете совершенно верно. А вы, ежели я верно понимаю, Пётр Никифорович Жаботинский? — в тон ему ответил я.

Жаботинский нахмурился, но потом снисходительно улыбнулся и кивнул головой:

— Так точно, полковник Жаботинский, помощник начальника Колывано-Воскресенских горных производств генерал-майора Фёдора Ларионовича Бэра.

Я сразу понял, что так Жаботинский указывает на своё положение. Что ж, померяемся положением.

— Очень приятно, — я кивнул в ответ. — Иван Иванович Ползунов, механикус, начальник Барнаульского горного завода.

Жаботинский едва заметно скривился и показал на дверь приёмной:

— Не смею вас задерживать. Тем более, что у его превосходительства есть неотложные дела и лучше его тоже не задерживать.

— Не извольте беспокоиться, — я спокойно улыбнулся и вошёл в приёмную Бэра, оставив Жаботинского позади.

Бэр давал указания стоящему перед ним по стойке смирно секретарю:

— Указы откопируй немедля и готовь почтовый пакет. Да чтобы сегодня всё готово было, он повернулся ко мне. — А, Иван Иванович, опять изволите работников себе требовать?

— Доброго дня вам, уважаемый Фёдор Ларионович, — я наклонил в приветствии голову. — Нет, работников требовать теперь нет нужды.

Бэр с интересом посмотрел на меня:

— Что ж, пройдёмте в кабинет, — он повернулся и вошёл в раскрытую дверь.

Я последовал за ним. В кабинете Бэр уселся за свой рабочий стол и показал рукой на стул перед ним:

— Что ж, извольте садиться.

— Благодарю, — я сел на стул с мягкой бархатной обивкой.

— И какое тогда дело у вас?

— Дело, Фёдор Ларионович, не такое и трудное. Вы же, насколько мне теперь известно, планируете обжиг кирпича устроить и по весне застройку каменную в посёлке заводском начать.

— Верно, поэтому все приписные мужики на обжиге сейчас… — он посмотрел какие-то бумаги у себя на столе. — Через два дня начнут работать.

— Мне, как я уже вам сказал, работники сейчас не требуются, так как из обители пришли монахи и добровольно согласились в разборе старого цеха, да и в обжиге участвовать.

— Монахи? — удивился Бэр. — Интересное дело, ну да ладно, это, так сказать, не моего ведомства забота.

— Да, верно, поэтому здесь мне требовать нечего.

— Так чего же тогда вы истребовать на этот раз хотите?

— Печь для обжига.

— Печь?

— Да, мне надобно ваше распоряжение, чтобы одна печь для обжига кирпича была для завода задействована.

— Объяснитесь.

— Объяснение здесь простое. Мне ваша задумка по перестройке посёлка кажется очень своевременной, но ведь и на заводе надобно пожаров избегать, а уж сейчас тем более, — я сделал акцент на последней фразе.

— Что ж, это, пожалуй, верно, — Фёдор Ларионович постучал пальцами по столешнице. — И что же вы предлагаете?

— Я предлагаю взять на себя заботу о перестройке заводских цехов из деревянных в каменные. Здесь прямая польза будет и для вашего дела, ведь пока руды больше не привозят из-за зимнего времени, то образуется самый подходящий момент для таких работ.

— А что же… — Бэр опять переложил на столе несколько документов, — Что же с вашей огнём действующей машиной? Вы что же, забросить этот механизм решили пока?

— Отчего же забросить, нет, я сейчас чертёж новый делаю, с улучшениями всякими. И… это машина точнее должна называться не огнём действующей, а паровой… Так более точно её внутреннее действие обозначается.

— Паровой? — в очередной раз удивился Фёдор Ларионович.

— Да, именно паровой. Огонь ведь в этой машине только первая стадия, да и не огнём машина действует, а именно паром, давлением пара через поршни происходит движение, которое передаётся на валы, ну а там… А там можно и на поддув плавильных печей эту силу направить, а можно и на перекачку воды в шахтах.

Бэр опять постучал пальцами по столешнице, потом встал и вышел из-за стола. Я тоже поднялся со стула.

— Что ж, Иван Иванович, ежели вы готовы взять на себя дело перестройки заводских зданий, то, пожалуй, печь на сие дело выделить необходимо.

— Большое спасибо за ваше понимание. Печь я уже подготовил, на следующей неделе готовы будем начать обжиг кирпича.

— Извольте. Распоряжение мой секретарь подготовит сегодня, в вечеру извольте зайти и забрать себе документ.

Глава 18

Дело с выделением мне печей для обжига кирпича было решено.

— Что ж, Иван Иванович, честь имею, — Бэр выразительно посмотрел на меня, очевидно собираясь выходить из кабинета и сделал приглашающий жест рукой.

— Фёдор Ларионович, извините, ещё один вопрос.

Бэр недовольно нахмурился:

— Иван Иванович, мне надобно срочно отбывать. Какой вопрос, мы вроде бы всё обсудили?

— Да, и я вам очень признателен за ваше расположение. Простите, но есть ещё одно нерешённое дело, которое без вашего распоряжения решить никак не получится.

— Что ещё за дело такое?

— Необходимо мастеров выписать с Урала.

— С Урала? Эко как вы хватили… Может вам ещё и из столицы мастера понадобятся?

— Нет, из столицы необходимости вызывать мастеров нет никакой, а вот на Урале, или хотя бы в Кузнецке, или в Тобольске необходимые мастера должны быть. Давайте сделаем запрос. Нужны хорошие кузнецы, литейщики, и те, кто знает паяльное дело.

Бэр ещё более раздражённо пошевелил плечами, как бы поёжился от моих слов:

— Послушайте, Иван Иванович, вы же знаете, что выписать мастеров почти невозможно. Все хорошие мастера заняты на работах. Тем более, что там работники приписаны к своим заводам и у меня нет полномочий их перенанимать, так зачем же вы тратите моё время? — Бэр сделал паузу. — Да и своё, впрочем, тоже тратите напрасно…

— Извините, Федор Ларионович, тратить напрасно вашего времени у меня и в мыслях не было. Можно поступить следующим образом. Я секретарю вашему продиктую необходимые сведения, а он подготовит бумагу. И принесёт вам на утверждение? В конце концов, нам же ничего не стоит попытаться.

— Это, как минимум, бумаги казённой стоит. А бумага, как вам должно быть известно, вещь ценная… И подотчётная. Расходовать казённую бумагу на заведомо напрасные дела, это очень плохая задумка.

— Я готов внести необходимую плату за расход бумаги.

Бэр устало ослабил воротник казённого кителя:

— Ну и настойчивы же вы, Иван Иванович… Ну да ладно, так и быть. Внесёте за расход казённой бумаги и дадите секретарю сведения, а там… посмотрим. Впрочем… — Бэр словно что-то вспомнил. — Впрочем, напишите прошение от своего имени и отправьте с нарочным, вы же всё-таки начальник Барнаульского завода, имеете такую возможность. Тем более, что со мной вы этот вопрос обсудили и разногласий мы никаких не обнаружили.

Меня несколько удивил столь неожиданный поворот дела:

— Фёдор Ларионович, так что ж, с общей почтой моё прошение отправлять, или в частном порядке?

— Ну зачем же в частном, так будет совершенно неуместно, — Бэр уже решительно повернулся к выходу из кабинета. — Подготовьте прошение и принесите моему секретарю, пускай в общую казённую почту его вложит.

— А может вы знаете, куда именно лучше вначале написать? В Тобольск, или сразу на уральские заводы?

— Так везде сразу и напишите, чего же мелочиться-то! Раз дело решили сладить, то и замахивайтесь пошире…

Секретарь Бэра вскочил, когда его начальник вышел из кабинета и подобострастно поклонился. Фёдор Ларионович махнул в его сторону рукой:

— Ты вот, Ивану Ивановичу по делу поспособствуй, бумаги казённой гербовой выдай, он оплатит.

— Слушаюсь, ваше превосходительство, — секретарь низко поклонился.

Бэр удовлетворённо кивнул и вышел из приёмной.

На получение казённой бумаги и составление текста прошения у нас с секретарём ушло примерно полчаса.

— Благодарю вас за помощь, — сказал я секретарю, когда последняя точка в документе была поставлена.

Секретарь удивлённо и даже испуганно посмотрел на меня и пробормотал что-то нечленораздельное.

В общем-то, его удивление и испуг стали потом мне понятны, но сейчас я был занят мыслями о выписке мастеровых. Позже, уже выходя из Канцелярии я понял, что секретарь, по его довольно низкому статусу в табели о рангах, просто не привык слышать благодарственные слова от начальствующих лиц.

А надо ведь учитывать, что мой статус был значительно выше любого секретаря. Во-первых, чин механикуса означал мою принадлежность к офицерскому сословию. Да, это были горные офицеры, но оттого нисколько не менялась суть — офицерский статус значил очень многое и мог быть получен лишь за довольно значительные заслуги. Во-вторых, моя должность сама по себе была довольно высокой — начальник Барнаульского горного завода. Именно по этой причине я мог так свободно встречаться с Бэром и приходить по делам завода без предварительных бюрократических прошений и договорённостей о приёме.

Размышляя обо всём этом, я вышел из Канцелярии и уже хотел было направиться в сторону своего дома, как вдруг увидел идущую в мою сторону девушку — это была Агафья Михайловна Шаховская. Было ясно, что она идёт в Канцелярию, так как канцелярское здание стояло последним на улице, дальше начинались заводские сараи и мелкая поселковая речушка Барнаулка, за которой уже шли плавильные цеха.

— Агафья Михайловна, добрый день, — я наклонил голову.

— Иван Иванович, а вы вот здесь… наверное по машине вашей… по делу… — было видно, что Агафья смутилась, словно не ожидала меня здесь встретить.

— Вы очень точно сказали, именно по делу, — я улыбнулся, желая разрядить обстановку и сгладить неловкую ситуацию неожиданной встречи.

Агафья быстро справилась со своим смущением и опять спросила:

— А вы… вы с кем-то в Канцелярии на встречу идёте?

— Ну, здесь точнее сказать «шёл». Помните, я вам рассказывал, что от начальника Колывано-Воскресенских производств Фёдора Ларионовича Бэра зависят некоторые решения?

Агафья опять напряглась, но справившись с собой улыбнулась:

— Как же не помнить, ежели вы в прошлую нашу встречу только об этом, кажется, и беспокоились.

— Да, но кажется теперь дело сдвинулось. Вот, только что разговаривали с Фёдором Ларионовичем, он никаких возражений не высказал… Впрочем… впрочем и распоряжения от себя не выдал, но это, как говорится, дело не первое уже.

— Так он у себя сейчас значит? Фёдор Ларионович-то?

— Нет, куда-то изволил отбыть. Кажется, они вместе с приезжим, с новым его помощником выехали.

Агафья после этих слов словно облегчённо вздохнула:

— Ах, а я вот думала у Фёдора Ларионовича разрешения просить на посещение завода.

— Да вы что⁈ Вот бы и не подумал, что вы так вот сразу и на заводские работы смотреть направитесь, — я критически посмотрел на платье и шубку Агафьи Михайловны.

— А что же мне, невозможно глазами смотреть, или может моим смотрением у кого руда из рук выпадет? — немного с вызовом сказала Агафья.

— Да не в этом ведь причина моего удивления, уважаемая Агафья Михайловна, вовсе не в этом.

— Так, а что же тогда препятствует мне хотя бы вот и старые какие печи увидеть?

— Так не для такого… экскурса вы одеты ведь. Там же довольно пыльно и грязно, только напрасно всю шубку измажете сажей.

— Так я же понимаю, я же не собираюсь в печь-то лезть, увидеть только… Иван Иванович, а ежели вот представить, чтобы я вас попросила меня сопроводить, что бы вы на это ответили?

Честно говоря, в мои планы сейчас совершенно не входило проводить экскурсий, но и отказать вот так сразу было не очень хорошо. В конце концов, Агафья Михайловна казалась мне девушкой умной, но главное… она же ведь совершенно точно имела образование! Пускай и домашнее, но явно не одними танцами и этикетом наполненное. А что если…

— Агафья Михайловна, отказать вам мне кажется неприличным, но тогда обязан попросить от вас разъяснения по одному моменту, — я вопросительно посмотрел на Агафью Михайловну.

— Что же за… момент такой? Ну да в общем-то спрашивайте. Ежели это прямо необходимо и прилично, то попробую ответить.

— Ну что вы, уважаемая Агафья Михайловна, вопрос у меня довольно простой. Помните, вы рассказывали, что изучали книги по освоению Сибири и горному делу?

— Верно. Я и сейчас продолжаю эти книги читать. Наблюдения делаю и сверяю с написанным, — Агафья вдруг оживилась, будто нашла какую-то важную мысль. — Между прочим, мне надобно заводские печи увидеть вот как раз по причине их изучения и сравнения с имеющимися у меня в книгах рисунками.

Я внимательно посмотрел на Агафью Михайловну. Её лицо раскраснелось от лёгкого морозца и теперь она была похожа на пламенных революционерок, какими их изображали в советских книгах и учебниках истории. Мне вдруг показалось, что я могу на неё положиться и вот это прямо тот случай, когда сама судьба посылает нужного и полезного для дела человека. В судьбу я особо не верил, но вот в её подарки верить было и не нужно, надо их просто принять и правильно распорядиться.

— Агафья Михайловна, ваши знания вполне могли бы быть применены и более широко.

— Что вы имеете в виду?

— Вам приходилось делать копии чертежей из ваших книг?

— Иван Иванович, рисование и черчение были предметами моего изучения. Мой батюшка, царствие ему небесное, человеком был самых передовых взглядов и считал, что образование полезно как для мужчин, так в равной степени и для женщин, поэтому учителей для моего обучения выписывал хороших. Мне известно не только черчение, но и арифметика и даже алгебра. Правда… пока эти знания применить нигде не пришлось…

— Так разве в столице ваши таланты не могли найти применения? — в моём голосе было удивление, но не такое уж и большое. Очевидно, что в этом веке женщин вряд ли могли воспринимать всерьёз как математиков или тем более инженеров.

— В столице, — брезгливо фыркнула Агафья Михайловна, — Столичные штучки мне совершенно не интересны, там же одни… глупости какие-то одни, танцы вот эти все да музицирования… А вам разве не приходилось в столице бывать?

Я задумался. В той столице, в которой я бывал, никаких конечно же танцев и музицирований мне видеть и слышать не было времени. А об этой эпохе балов у меня было довольно сатирическое представление. Всевозможные наряды и пируэты мне казались совершенно пустым и бессмысленным времяпрепровождением. Вот здесь я с Агафьей Михайловной был полностью согласен.

— Мне тоже кажется, что все эти танцы и вальсирования не очень уж и главное дело, — не стал я отвечать прямо на вопрос о моём опыте поездок в столицу и сказал о том, что, видимо, для Агафьи Михайловны более существенно отображало столичную жизнь.

— Вот и мне это всё кажется ужасно скучным и утомительным. А что же вы, Иван Иванович, про книги мои спрашивали сейчас? Разве здесь книг нет?

— Книг? — я задумался. — Книги здесь, конечно же, имеются, хотя и не в таком представительном количестве как в столичных библиотеках, но всё же есть хорошие издания.

Действительно, личная библиотека штабс-лекаря Модеста Петровича Рума выглядела вполне серьёзно. К тому же когда мы с ним обсуждали заводские дела, то Модест Петрович обмолвился о наличии здесь библиотеки при Канцелярии. Плюс, книги, которые хранились у меня — тоже неплохая библиотека образовалась, пусть и скромная.

— Так что же вы о книгах и чертежах спрашивали тогда? — Агафья Михайловна повторила свой вопрос.

— Да не о книгах, а скорее о вашем к ним интересе. А чертежи… — я показал на канцелярское здание. — Видите ли, мне для новой модели паровой машины необходимо делать копии некоторых чертежей. В основном это чертежи деталей, которые требуется отлить или выковать. Так вот надобно делать их копии для отправки в столицу, в Кабинет её императорского величества, и для архивного ведомства.

— Так вы хотите, чтобы я эти копии сделала?

— Ежели, конечно же, вы сами на то готовы, ведь делать придётся исключительно по расположению, — я выразительно посмотрел на Агафью Михайловну.

— Ну то есть без оплаты, верно? Вы это хотите так деликатно выразить? — Агафья с улыбкой посмотрела на меня.

— Агафья Михайловна… — я сделал серьёзное лицо.

— Да вы не переживайте, уважаемый Иван Иванович, просто мне кажется, что надобно сразу сказать такие вещи, чтобы после к этому не возвращаться. Мне никакой оплаты не надобно, можете об этом больше не беспокоиться, разве что… — Агафья Михайловна хитро посмотрела на меня, — Разве что нет, оплата надобна, только…

— Только?.. — я ждал продолжения её слов.

— Только давайте с вами условимся так, что оплатой будет ваше сопровождение меня на заводскую территорию, — выпалила Агафья Михайловна и опустила глаза, как бы сразу засмущавшись своего требования.

— Уважаемая Агафья Михайловна, такую оплату выделить мне не составит большого труда, тем более что это и для работы полезно будет. Вы же сможете увидеть некоторые детали, которые после в чертежах встретите.

Агафья оживилась:

— Так значит договорились? — она улыбнулась и протянула мне ладошку в тёплой перчатке.

Я несколько растерялся, ведь впервые кто-то здесь предложил мне пожать ему руку:

— Договорились! — я аккуратно взял ладошку Агафьи и слегка сжал в своей ладони.

— Ну так что же, давайте сразу и пройдём на заводские территории? — она потихоньку высвободила ладошку из моей руки.

— Прямо сейчас? — я опять с сомнением посмотрел на её шубку и платье. — Агафья Михайловна, мне кажется, что сейчас можно разве что общий вид увидеть, так как для похода на завод вам следует одеться менее… нарядно что ли…

— Нарядно? — Агафья удивлённо посмотрела на рукава своей шубки.

— Шубка ваша, она же совершенно белого цвета, а на территории сажа от печей летит. Здесь накидка какая-то может ещё уместна, но уж совершенно точно не белая шубка.

— Хорошо, к печам пока не пойдём. Пусть будет общий вид, — согласилась Агафья Михайловна.

Мы пошли в сторону дымящихся за речушкой Барнаулкой заводских труб. После здания Канцелярии, в конце улицы стояло несколько больших сараев, которые относились уже к заводским постройкам. На сараи Агафья посмотрела с лёгким интересом, но было видно, что внешний вид их не очень её удивил. И всё же она спросила у меня:

— Иван Иванович, а что это за сараи? Что там в них хранится?

— Да ничего особенного. Это хозяйственные постройки, там на зиму дровяной склад делают для отопления Канцелярии, да вот ещё казённая карета начальника горных производств, Бэра Фёдора Ларионовича, там содержится.

— Так, а машина ваша, она там находится? — Агафья Михайловна показала рукой в сторону дымящихся заводских труб.

— Да, вон, видите, с правой стороны большое деревянное здание? — я указал на стоящий отдельно от остальных большой бревенчатый цех.

— Это которое отдельно стоит от других?

— Да, вот там и находятся подготовленные части для большой паровой машины. Но это только пробная модель. Сейчас я макет усовершенствовал и многие части переливать будем. В цехе места станет намного больше.

— Так, а трубы дымятся отчего? Разве на зиму руду не перестают выплавлять?

— Перестают. Вот в январе ещё остатки доплавляли, а сейчас печи другие дымятся. Сейчас там обжигают кирпич, цеха каменные возводить я думаю по весне.

— Так ведь и… Фёдор Ларионович, я слышала, тоже посёлок хочет в каменный перестроить… Вы с ним, видно, на этом деле и сошлись, верно я думаю?

— Так и есть, на этом деле пока и сошлись… Пока только на этом…

Конец февраля выдался удивительно тёплым. Монахи трудились вместе с приписными мужиками, которых мне иногда удавалось зачислять на день-два в работы по заготовке глины.

На мои прошения, направленные казённой почтой в сибирские города и на уральские заводы пока пришло только два ответа. Первый был из Кузнецка и в нём длинно и замысловато разъяснялось, что мастера имеются, но они все заняты на работах и заказы имеют на многие месяцы вперёд. Второй пришёл из Томска, он был более кратким, но не менее отрицательным: «Сии требуемые вами мастеровые все распределены на работах и никакого иного зачину принять не могут. По объявлению о вашем запросе добровольцев сыскано не было».

Рубль, потраченный мной на оплату казённой гербовой бумаги, пока не приносил никаких плодов. Единственное что я узнал полезного, что за казённые листы приходится платить больше, чем стоил приобретённый мной в местной купеческой лавке полушубок.

Однако дела по обжигу и подготовке кирпича к весеннему строительству продвигались хорошо.

Глава 19

— Пётр Никифорович, как наши дела по оформлению заводов в казённое ведение? Бывший владелец Прокофий Демидов препятствий не чинит? — Бэр сидел за своим рабочим столом и просматривал свежие бумаги по Колывано-Воскресенскому горному производству.

— Да разве он смеет, ваше превосходительство! — Жаботинский стоял перед столом, держа в руках ещё одну пачку документов.

— Что ж, вот и славно, вот и славно… — пробормотал Бэр.

За окном стояла тёплая погода и даже капало с крыши. Капли стучали о подоконник и это немного отвлекало Бэра от чтения. Конец февраля действительно выдался на удивление весенним. Но если романтические натуры могли увидеть в такой природной аномалии повод для сочинения каких-нибудь легкомысленных и лирических стихотворений, то для начальника Колывано-Воскресенского округа такая погода означала совсем другое.

При дальнейшем сохранении такой тёплой погоды необходимо было намного раньше начинать заниматься делами по подготовке на шахтах серебро- и медесодержащей руды для запуска годовой выплавки. Казённые заводы должны были пополнять казну серебром. Тем более, что после правления Елизаветы Петровны казна была практически опустошена бесчисленными тратами на балы и празднества, которые покойная императрица устраивала, не считаясь с расходами.

Да вдобавок ко всему постройка роскошных дворцов самым серьёзным образом поставила российскую казну на грань разорения. Числившийся полгода императором наследник Елизаветы Пётр III для пополнения казны сделать ничего не успел, да и не мог, потому доходы от Колывано-Воскресенских горных производств были сейчас на особом счету.

— Вы, уважаемый Пётр Никифорович, проследите, чтобы там чего не напортачили писари, сами знаете, нам скандалы сейчас ни к чему, — Фёдор Ларионович оторвался от бумаг и со значением посмотрел на Жаботинского.

— Фёдор Ларионович, ваше превосходительство, да неужто я не понимаю, — Пётр Никифорович Жаботинский похлопал ладонью по пачке бумаг у него в руках. — Самым тщательным образом всё проверяю, самым тщательным.

Оба помнили скандал, случившийся на екатеринбургском монетном дворе в 1762 году, когда после смерти императрицы Елизаветы Петровны ещё некоторое время печатали монету с её вензелем. Конечно же дело замяли, объяснив его тем, что вести о смерти самодержицы Елизаветы дошли до Екатеринбурга слишком поздно, но осадочек, как говорится, остался. Теперь все чеканные монетные дела находились под строгим надзором, а вместе с ними и горные заводы, которые поставляли серебро и медь для чеканки монет.

— Кстати, ваши слова про машину Ползунова, кажется, сбываются, — бросил невзначай Бэр.

— Что именно? — Жаботинский навострил нос, но постарался не подавать виду, произнеся свой вопрос как бы с равнодушием.

— Ну так он перестал работников требовать. Да и вообще эту свою машину решил как-то переделать, а это, как известно, новые сроки. До весны вполне может и не управиться. Так что запустим производство как обычно, на приписных мужиках и подводах.

— Переделать решил значит?.. Что же он там такое переделать задумал, не выйдет ли нам это всё не тем боком?

— А что там выйти-то может, — Бэр махнул рукой. — Пускай занимается. Тем более, что вот и заводские здания на его теперь счету числятся. Он же теперь самолично вызвался старые бревенчатые цеха в кирпичные перестроить… — Фёдор Ларионович опять махнул рукой. — Пускай занимается.

— Вы, Фёдор Ларионович, ежели позволите, то я попробую дело это несколько подробнее исследовать, дабы нам чего случайно не упустить… — Жаботинский сказал это вежливо, но твёрдо, как бы заботясь о самых непосредственных делах, но не своих лично, а своего начальника Фёдора Ларионовича.

— Что ж, извольте…

Агафья сидела над листами чертежей и внимательно их изучала. За последние две недели она разобралась в механизме паровой машины и теперь делала копии не бездумно и автоматически повторяя нарисованные на листах контуры, а вполне со знанием дела.

«Странно, такое чувство, что Иван Иванович делает свои чертежи с помощью какой-то особенной метрической системы…» — Агафья ещё раз внимательно изучила бумаги, — «Ну точно же! Вот здесь он вначале расчертил лист какой-то ровной сеткой, но не с помощью пера, а простым выдавливанием сетки на бумаге, а потом уже по ней делал чертёж пером и чернилами…».

Она взяла чистый лист и попробовала повторить чуть видную сетку. Получилась удобная система, на которой легко и просто можно было представить любую деталь. Причём Агафья не поленилась и посчитала клетки на исходном чертеже Ползунова и поняла, что они все делятся на числа десять, пять и два.

«Интересная система… Она совершенно точно не двенадцатеричная…» — Агафья попробовала перенести очередное изображение детали на воспроизведённую на чистом листе сетку и оказалось, что теперь деталь идеально укладывалась своими прямыми линиями вдоль линий сетки. Больше того, теперь можно было быстро сказать сколько получившихся ячеек уходит на длину и высоту детали.

«Постойте, постойте… — Агафья повертела чертежи Ползунова, даже посмотрела их на свет. — Так здесь же можно изобразить детали в объёме, как на уроках рисования! Только получится более чётко, без теней и прочих приёмов живописи!» Она задумалась, а потом решительно встала и достала из стола чистые листы…

Я сидел над чертежами и продавливал на бумаге предварительную масштабную сетку. Конечно же, метрическая система этого времени ещё не знала понятий миллиметров, сантиметров, дециметров и метров, поэтому мне пришлось сделать себе несколько линеек самостоятельно. Размерность я определил по самому доступному мне сейчас методу — длине своего большого пальца.

Средняя длина большого пальца взрослого человека от основания и до конца ногтя составляет примерно пять сантиметров — об этом нам рассказывал преподаватель математики ещё в четвёртом классе школы (я мысленно поблагодарил своего школьного преподавателя за столь, как оказалось, ценный урок).

К сожалению, общепринятая мера длины в один метр и вытекающие из неё более мелкие расстояния будут введены только в 1875 году, то есть ровно через десять лет после сегодняшнего моего 1865 года. Да и то, ввести-то их ввели, только считались эти мерные линейки необязательными.

Но уж больно удобной была для меня метровая и сантиметровая метрическая система, что пришлось продавливать на листах такую размерную сетку, а уже потом, после составления чертежа переводить это в вершки, сажени да аршины.

Конечно, я мог попытаться ввести десятеричную систему прямо сейчас, но увы, в этом не было практического смысла. Точнее, смысл-то может и был, да только время сейчас для переучивания мастеровых не самое подходящее.

С другой стороны, если сделать стандартную размерную линейку в один метр и один дециметр, то это может облегчить работу. Ведь тогда многие размеры не обязательно переводить на сажени и аршины, а можно просто дать размерную линейку изготовителям детали и сказать сколько раз необходимо отмерить ту или иную длину и высоту. Конечно, лучше тогда начать внедрять такую мерную систему при постройке зданий цехов, потому что там большие и однотипные размеры окон и дверных проёмов, а значит мужики, которые знают простой счёт смогут легко и быстро привыкнуть измерять размерной метровой и дециметровой линейкой возводимые стены.

Да, путаница в размерности измерений оказывается ой как мешает работе. Ну, вот, например, попробуй так вот запросто договориться по поводу размеров, когда одну только сажень надо уточнять отдельно какая она — мерная, косая, без чети или казённая. Хорошо хоть с пядями и вершками было попроще — они как-то не отличались разнообразием толкований.

А вообще, постепенно я понял, что на горных производствах Российской Империи применялась стандартизированная под английскую система мер. Та самая, которая измеряла всё в дюймах, линиях, точках и футах. Это и не удивительно, ведь горными специалистами Сибири и Урала трудились приезжие немцы, голландцы и англичане, а для них эта система была родной. Только наши мужики продолжали использовать старые добрые аршины и сажени.

Короче говоря, после долгих и мучительных размышлений я пришёл к выводу, что нет необходимости «придумывать велосипед» и надо для себя использовать привычную метрическую систему из метров и сантиметров, а потом просто рисовать чертёж, с указанием размерностей в привычных для мастеровых единицах. В конце концов, относительно быстро перевести любой свой чертёж хоть в дюймы, хоть в вершки или пяди для меня не составляло никаких трудностей. Благо, инженерное образование, полученное в советском институте, давало не только знания о текущих достижениях геометрии и математики, но и, так сказать, знакомило с историей вопроса.

Сейчас я готовил для Агафьи чертежи усовершенствованной модели парового двигателя. Конечно, при тех технических возможностях, которые у меня были что называется под рукой, увеличить КПД старой модели удалось не так уж и значительно. С другой стороны, я усилил стенки парового котла и уменьшил объём всей конструкции, что позволит в будущем использовать двигатель для мобильных передвижений на платформе. По сути, я уже сейчас готовил модель парового двигателя для железнодорожного состава.

Также к своей модернизированной версии двигателя я разработал конденсатор-холодильник, работающий на проточной воде. Холодильник позволял делать процесс охлаждения поступающего пара намного более эффективным и тем самым увеличивал эффективность всей машины. Конечно, конденсатор-холодильник в моей модели был поверхностного типа и работал на проточной воде. Это не позволяло использовать его в случае создания паровозного двигателя, но сейчас у меня в приоритете был двигатель производственного типа, поэтому доработку его для будущей модели паровоза я оставил на потом.

Ещё одно усовершенствование касалось снижения тепловых потерь. Для этой цели я разработал первичный тип паровой рубашки для цилиндров двигателя. Вообще, было понятно, что в настоящее время ещё не открыты законы термодинамики и это серьёзно препятствует развитию технических возможностей всей горнодобывающей индустрии. Но мне-то эти законы были известны, а значит появлялась реальная возможность изменить всю эту индустрию.

Я размышлял над этими вопросами по ходу дела, а руки чертили детали.

Закончив очередной чертёж, я откинулся на стуле и удовлетворённо прикрыл глаза. В этот момент в дверь постучали и за ней раздался голос Архипа:

— Иван Иваныч, это Архип. Ты дома?

— Дома, дома, заходи, открыто! — громко проговорил я, вставая и с удовольствием разминая спину и плечи.

Дверь открылась и в комнату вошёл Архип. Лицо его было разгорячённое, но довольное:

— Там это самое, канавы под трубы роются, снег-то нынче вона как быстро сходит, можно и до Пасхи начать прокладывать.

— Ну так и начнём, чего тянуть-то кота за хвост.

— Какого кота? Мы там никаких котов не трогаем, — Архип с непониманием уставился на меня.

— Да это присказка такая, — я улыбнулся и похлопал Архипа по плечу, — Когда кто-то дело затягивает, то ему говорят, мол зачем кота за хвост тянешь, вроде как… аллегория такая… — я на секунду задумался. — Ну вот говорят же, что «мал золотник да дорог», слышал такое?

— Ааа… — Архип ощерился в понимающей улыбке, — Это как пора да время дороже золота, верно?

— Верно, пора да время нам дороже золота, да и любых камней драгоценных дороже будет.

— Эва как ты умно сказал, — с уважением посмотрел на меня Архип.

— Так, с траншеями понятно, а что у нас по цехам, кирпича-то уже достаточно ведь заготовили, можно будет и первый цех начинать строить.

— Кирпича-то да, его, это самое, наготовили вдоволь. Только надо бы подождать, а то ежели рано начнём строить, так потом по весне земля отойдёт от холода и поплывёт вся стройка.

— Правильно, поплывёт, но мы будем строить по новому способу.

— Это по какому такому новому?

— Мы сделаем вначале котлован, яму такую под всё здание, аршина в два глубиной, — я показал рукой высоту на несколько ладоней меньше роста Архипа.

— Так это что же, мы с погребом цех будем делать?

— Здесь ведь грунтовые воды рядом, река мелкая, а дальше и вообще Обь, поэтому вначале сделаем котлован, потом выложим его стенки кирпичом и несколько столбцов в центре тоже из кирпича сделаем. Так всё здание цеха будет крепкое и с… погребом таким большим. Потом уже начнём сам цех строить. До апреля надо котлован закончить, и чтобы кирпича нам и на него хватило.

— Эва как ты широко мыслишь, Иван Иваныч, тебе бы начальником горного дела служить надобно, — Архип опять уважительно посмотрел на меня.

— Ну, Архип, наше дело для мужиков облегчение устроить, а про должности думать пока нет времени. Про мужика-то никто особо не думает, а ведь совершенно напрасно. Ежели условия работы облегчить, то что же, хуже трудится мужик станет? Нет, ведь работы под самую завязку хватает, а ежели и цех хороший, и вода поступает по трубам, то значит и работа в руках гореть должна. Да и мужики, они же вон как ты говоришь, убить друг друга готовы, лишь бы на каторгу их отправили, чтобы полегче пожить там. Разве дело это?

— Это точно не дело, — согласился Архип. — Да и убивец, он же грех тяжкий на душу берёт. Телом-то оно может и отдохнёт на каторге, а потом что же? В огне адском гореть до скончания века, это ж хуже любого оброка и сабли казацкой.

— Ну вот, Архип, сам понимаешь, дело мы начали серьёзное. Уж не могу сказать тебе про котлы адские, этого мне не ведомо, но вот жить надо бы стараться по совести, да чтобы дело твоё не разрушало, человека не коверкало, а крепкое и толковое что-то умножало.

— Ну точно тебе в академию надобно, Иван Иваныч, ты же прямо в корень зришь.

— Ты прекрати мне эти речи рассказывать, — я погрозил Архипу пальцем. — А то ведь и правда уговоришь и уеду в столицу, академии покорять.

— Дак я ж от чистого сердца, ты не серчай на глупость-то мою, — Архип вдруг поменялся в лице, словно вспомнил что-то важное, да не знал, как сказать. — А я ж вот… — он помял в руках шапку. — Я ж того, Иван Иваныч, жениться надумал, — выдохнул он и как-то стушевался от своих слов.

— Да ты что⁈ — я с интересом посмотрел на Архипа. — И кто ж такая счастливая невеста?

— Так это… того… это самое… Акулина вот, Филимонова… — Архип ещё больше стушевался.

— Так, а чего ж ты тогда так скромничаешь, мнёшься вот, как дитя застеснялся, — я взял Архипа за плечи и посмотрел ему в лицо. — Ты ж и мужик толковый, и мастеровой добрый, чего тебе мяться-то?

— Так я это… того… это самое…

— Ну, говори уже, чего кота за хвост тянешь, — я отпустил Архипа и подошёл к столу с чертежами. — Поди меня на свадьбу пригласить хочешь?

— Ну так это ж как бы ежели снизойдёшь до этого…

— Чего⁈ — я повернулся к Архипу. — Ты мне это брось, «снизойдёшь»! Ты ж у меня первый помощник, кому как не мне поздравить тебя первому.

— Да я вот про другое…

— Да чего ж такое-то, а? Ты уж говори как есть, нечего время в пустую тратить, у нас вон дел сколько.

— Я попросить тебя, Иван Иваныч, хотел.

— Ну так и проси прямо.

— Да ежели Господь нам дитёночка даст, Акулина-то ведь ещё баба вполне крепкая, она ж и не одного выносить горазда-то…

— Ну, так и что ж здесь за просьба-то твоя? Я ж за Акулину ребёнка вынашивать не буду, верно?

— Да ты чего, Иван Иваныч, это ж дело бабское, я ж даже ничего такого и подумать не смел, — испуганно замахал руками Архип.

— Так, вижу я, что ты даже и шуток не понимаешь сейчас, — я показал Архипу на стул. — Ну-ка, давай-ка, садись вот.

Архип ещё больше растерялся и остался стоять, переминаясь с ноги на ногу.

— Давай, давай, садись и говори чего надобно, — я настойчиво выдвинул стул, и Архип нехотя уселся на него.

— Да тут дело такое… в общем, мы с Акулиной подумали тебя попросить крёстным быть, ежели нам Господь дитя даст, — выпалил он и опустил взгляд.

— Крёстным?.. — я ожидал чего угодно, но уж точно не такой просьбы.

— Так, это самое, ежели не захочешь, то мы не в обиде будем, я так Акулине и сказал, мол, чего это ты баба удумала, такой человек и к нам, разве это по чину нашему, а она заладила мол так и так, Иван Иваныч человек добрый, а уж в таком деле его первого и надобно просить, — затароторил Архип, как бы оправдываясь и одновременно с тем было ясно по его интонации, что он и сам был согласен с Акулиной.

— Что же здесь сказать… — я постарался не подать виду, что просьба Архипа вызвала у меня недоумение, — Давай поступим так. Ежели ребёнок родится, то всё что надобно сделаем, а пока думаем о стройке и отливаем новые детали для паровой машины.

— Так чего мне Акулине-то сказать? — поспешно поднялся со стула Архип и видно сразу, что почувствовал он себя более уверенно.

— Скажи, что я дал предварительное согласие, но только…

— Что?

— Только ежели Акулина выполнит свою часть дела, дитя выносит и родит, — успокаивающе улыбнулся я Архипу.

— Уж за это ты не беспокойся! Акулина, она баба такая, ежели сказала, то точно сделает, — Архип окончательно успокоился и опять широко заулыбался.

Я показал на чертежи:

— Так, с твоими личными делами мы разобрались, давай-ка теперь наконец перейдём к нашим общим задачам.

Глава 20

Я шёл к Пимену и обдумывал предстоящий разговор. Работой бригады монахов оставалось только радоваться, но ведь кроме этого было и ещё одно дело. Да, Архип, сам того не ведая, озадачил меня своей просьбой очень сильно. Крещение… Что я об этом знал?

Ну да, моя прабабка так и оставалась до самого своего последнего дня человеком старых привычек и потому настояла на том, чтобы меня крестили. Но я-то этого совсем не помнил! Прабабку помнил, ведь она прожила ни много ни мало — сто четыре года, а все её привычки мне всегда казались каким-то архаизмом, данью её капризам. Кто же мог подумать, что вот сейчас я окажусь в такой странной ситуации⁈

С одной стороны, отказать Архипу я не имел никакого морального права, ведь он попросил от чистого сердца. Было видно, что для него эта просьба является очень важным делом, причём настолько важным, что Архип кое-как решился свою просьбу проговорить. Кроме того, по его виду было ясно, что попросить быть крёстным — это значит что-то такое, вроде попросить стать приёмным родителем. То есть, нерешительность и робость Архипа объясняется его пониманием ритуала как практически юридически зафиксированного моего обязательства перед ним и Акулиной и… их будущим ребёнком. А если ребёнок родится больным, увечным, неполноценным, что тогда? Насколько я понял, тогда моё обязательство не только не отменяется, а приобретает особо трудную нагрузку в виде заботы об этом маленьком человеке.

С другой стороны, моё отношение ко всем этим ритуальным практикам было похоже на взгляд взрослого человека, который снисходительно смотрит на игры детей и понимает их неразвитость и наивную веру в какие-то там сверхестественные силы. Только сейчас на душе у меня стало как-то тошно от того, что, по сути, я обманываю этих детей, пользуюсь их неведением и обещаю что-то, сам в то не веря нисколько.

В общем, ситуация сложилась какая-то совершенно неприятная, а знал об этом лишь я один. А теперь я шёл с этим своим знанием к Пимену, надеясь хоть как-то выяснить смысл своего дальнейшего поступка. Только разве мог я рассказать Пимену всю правду? Что я ему скажу? Мол так и так, вот работал советским инженером, участвовал в разработке сложного аппарата под названием синхрофазатрон, а потом по причине швабры уборщицы попал сюда, в ваше время. Так что ли? Да это даже вот в таком кратком пересказе звучит абсолютно дико. А ещё же и слова в этом времени несуществующие надо объяснять — советским, синхрофазатрон…

Я остановился и закрыв глаза набрал полную грудь воздуха. Выдохнул и открыл глаза. Вокруг всё также стоял невероятно тёплый конец февраля. Сегодня было двадцать пятое число, а снег начал уже таять. Метелей, таких характерных для Сибири, в этом месяце практически не было, да и вообще февраль аномально был похож на середину марта.

Кстати говоря, Архип вроде как радовался, что работы по прокладке пробных водопроводных труб можно начать пораньше, пока мужиков не загнали на выплавку начинавшей поступать в середине весны руды. Копать траншею под новый цех можно начать даже ещё раньше, чем прокладывать трубы, а значит нет необходимости разрываться на «два фронта» — цех и водопровод можно делать по порядку и без авралов.

Одновременно с этим тот же Архип посетовал, что такая тёплая зима и небольшое количество снега будет означать плохой урожай на полях. То есть, те же мужики не смогут нормально прокормить свои семьи на следующий год. Это значит, что начнутся трудности с продовольствием, а купцы сразу же поднимут цены на привозимые товары. Только цены-то купцы поднимут, а заработная плата у мужика какой была, такой и останется. Мало того, с переходом заводов в казённое ведомство заработные платы уже снижаются, причём заметно.

Монахи может и рады работать за какой-то свой интерес, они в конце концов (как я понял из разговоров) таким образом вроде как духовно укрепляются. Как сказал однажды их старший — тело немощно, а дух силён. В общем, монахи-то работать не откажутся, а вот мужиков на голодное пузо явно не заставишь трудиться хорошо. Даже если и заставишь, то большого проку от такого труда не будет, ведь начнутся болезни, травмы и всё остальное. Штабс-лекарь не напрасно про цингу вспоминал — ежели она пойдёт, то всё, пиши пропало дело наше.

Пока всё это крутилось у меня в голове, ноги шли к Захаро-Елизаветенской церкви, к обители Пимена. Я твёрдо решил выяснить какой интерес у монахов трудиться на нашем производстве, чтобы понимать, как действовать дальше. Ну и про крестильный обряд надо было как-то осторожно выспросить, чтобы не выглядеть жидко обделавшимся, когда придёт время становиться крёстным отцом у ребёнка Архипа. Крёстным отцом… Я грустно усмехнулся и покачал головой в ответ всем своим мыслям.

Вроде бы казалось, что даже если Акулина забеременеет прямо вот завтра, то всё равно ещё целых девять месяцев впереди. Только моё главное правило в жизни было простым — если есть что-то непонятное, то желательно это непонятное разъяснить как можно скорее, ведь кто предупреждён, тот, как говорится, вооружён. Да и вообще, я же понятие не имел про то, как это всё делается, а вдруг там кровь пускают, или какой-то танец специальный надо танцевать? Кто ж его знает, какие там в ритуале особенности могут оказаться, а мне эти неизвестные особенности совершенно ни к чему.

Я представил себя, Архипа, Акулину и какого-то неизвестного попа танцующих вокруг костра, но без веселья, а с самым серьёзным видом. Получилась совершенно дикая и смешная картина. Потом неожиданно я представил себя и своих коллег по институту, которые едут в общественном транспорте с серьёзными лицами, а на головах у нас белые парики с буклями и белые же чулки обтягивают наши лодыжки. Стало совсем смешно и настроение значительно улучшилось.

Перед воротами в церковный двор я остановился и опять набрал полную грудь по-весеннему тёплого воздуха. Выдохнул и посмотрел на небо. Небо было пронзительно голубым и светлым.

И в этот момент раздался мягкий, гулкий и спокойный удар церковного колокола — бууммм… С деревьев взлетело несколько спугнутых ворон. Бууммм…

Я вошёл на церковный двор…

Протопоп Анемподист сидел в своём рабочем кабинете за письменным столом и составлял прошение в Тобольскую консисторию на имя митрополита Тобольского и Сибирского:

«Его преосвященнейшему митрополиту Тобольскому и Сибирскому от протопопа и благочинного церквей при Барнаульском заводе Анемподиста Антоновича Заведенского…»

Анемподист Антонович задумался. Встал из-за стола, прошёлся по кабинету. Дело было довольно хитрое и следовало очень крепко думать, перед тем как марать дорогостоящую бумагу. Он взял с чайного столика чашку и отпил несколько глотков. Прокашлялся. Покряхтел и сел обратно за стол:

«… Его преосвященство Сильвестр, митрополит Тобольский и Сибирский определил года тыща семсот пятьдесятого мая месяца десятого числа освятить некогда ново-построенную Петро-Павловскую церковь и произвести своей милостью меня в протопопа, а далее и в благочинного всех церквей при Барнаульском заводе…»

Анемподист опять встал из-за стола и прошёлся туда-сюда по кабинету. Досадливо вздохнул и вновь сел за письмо:

«Исполняя со всем усердием возложенные на меня обязанности до сего дня и даже наипаче стараниями сына своего во диаконы воспроизведя под наречением Илией и при церкви оной Барнаульского завода во служение определив, имею ныне донести о затруднениях во исполнении неких служений. Церкви оной не весьма великой по имеющемуся здесь довольному людству имеется великое утеснение в праздничные и воскресные дни, посему желательно и по милости ныне имеющейся построением заняться ещё одного придела во имя святаго князя Александра Невского, где и диаконскую службу прошу благословения осуществлять сыну моему вышеупомянутому Илие, а ежели соблоговолит его преосвященство, то возвести оного Илию в священнический чин, чего было бы весьма надобно за неимением достаточного числа исполнителей священнического служения…»

Откинувшись на кресле, протопоп Анемподист перечитал написанное, пожевал губами и потянулся за чашкой чая. Обнаружил, что чашку оставил на чайном столике и нехотя поднялся из кресла. Подойдя и взяв чашку, сделал ещё несколько глотков и кашлянув погладил свою окладистую рыжую, с уже пробивающейся сединой бороду. Одно дело он изложил, теперь оставалось главное, ради чего, в общем-то, всё это прошение Анемподист и затеял составлять.

Близившаяся весна должна была стать продолжением строительства протопоповского дома. Да только вот приписных мужиков для этой работы теперь у Анемподиста забрали на обжиг кирпича для подготовки задуманной перестройки посёлка новоназначенным начальником Колывано-Воскресенских горных производств Фёдором Ларионовичем Бэром. Но это было полбеды. Анемподист Антонович рассчитывал привлечь к своей стройке монахов из приписанного к его благочинию монастыря, а теперь и монахи по милости Пимена трудились на обжиге для механикуса Ползунова.

Пока было время, надо срочно этот вопрос разрешить и заручиться поддержкой ни много ни мало самого митрополита Тобольского и Сибирского. Только легко придумать, да не так уж и легко это всё в прошении прописать. Митрополит, как и всё высшее церковное начальство, был монахом, а значит причина для его согласия на план Анемподиста должна быть очень веской.

Пимен, который стоял за всеми этими перемещениями местных монахов, давно уже раздражал благочинного протопопа Анемподиста, но следовало действовать очень тонко и осторожно. Напрямую жаловаться на Пимена было опасно, значит надобно пойти окольным путём и бить в самую болевую точку. А такая точка сейчас известна — требование Святейшего Синода возводить церкви на осваиваемых сибирских землях.

Сейчас, когда Колывано-Воскресенские заводы переданы в казённое ведение, было самое подходящее время напомнить об исполнении требований Синода, а уж как распорядиться трудом монашествующих и может даже специально выделенных приписных мужиков — это уже было в прямом ведении действующего на месте благочинного, то есть его, протопопа Анемподиста Антоновича Заведенского, дело. А уж исполнять возложенные на него обязанности Анемподист привык по своему разумению и не советуясь со всякими пришлыми монахами навроде Пимена. Да и строительство протопопова дома Анемподист считал прямой обязанностью всех прихожан его церкви, среди которых, между прочим, числился и Фёдор Ларионович Бер, и Ползунов и все приписные к заводу мужики.

«Они вообще должны выполнять мои поручения и благодарить меня, ведь я им даю возможность трудами земными в небесное царствие билет себе приобретать. Как там в притче про виноградник сказано, что хозяин виноградника сам решает кому и сколько выдать благодати. А кто здесь таким хозяином поставлен? Кто здесь руку им даёт благодатную поцеловать как не я? А что же это такое, совсем смирение потеряли, выделывают что вздумается и про благодать, которая у меня одного здесь по моему священническому рукоположению имеется, совсем забыли… Вон, тот же Ползунов, он когда последний раз на исповеди был? А ведь мне отчёты давать надобно о всех к исповеди пришедших, но особливо о тех, кто на исповедании не был. Что же это такое за дело, ежели они все здесь по своему разумению жить начнут, разве такое возможно?..» — Анемподист Антонович решительно вернулся за стол и продолжил излагать важные, по его глубокому убеждению, мысли в своём прошении к митрополиту:

«По имеющейся ныне милости…»

В животе Анемподиста предательски заурчало. Время было обедать, и он понял, что на голодный живот никакие толковые мысли невозможно сложить в одно целое.

Поёрзав в кресле, Анемподист Антонович попытался всё же что-то ещё сформулировать, но в животе заурчало в два раза громче, и он понял, что надобно вначале перекусить, потом отдохнуть и уже после браться за самую важную часть прошения.

— Эй, Никифор! — позвал Анемподист Антонович в сторону двери.

За дверью никто не откликнулся.

Протопоп, раздражаясь, встал и выглянул за дверь кабинета:

— Никифор, где тебя леший носит⁈

За боковой подсобной дверцей раздался шум, и она резко распахнулась, показывая заспанную мордочку дьячка:

— Батюшка… да я вот…

— Ты подлец чего это спать вздумал, а⁈ — грозно прогудел Анемподист.

— Батюшка, да я тут того… сморило чегой-то…

— Мигом на стол готовьте, трапезничать сейчас желаю! Да мигом, мигом, чтоб одна нога здесь другая там! — приказал настоятель Анемподист.

— Сию минуту, батюшка, сию минуту, — дьяк выскочил на улицу, подбирая на ходу полы подрясника, в которых у него спросонья путались ноги.

Анемподист Антонович вернулся в кабинет и допил остатки чая. В животе заурчало уже просто вызывающе громко, и он погладил себя как бы успокаивая животное возмущение организма.

Уличная дверь открылась и раздались тяжёлые шаги по предкабинетному коридорчику. Анемподист довольный, что его поручение выполнили так скоро повернулся к входной двери. Но в дверь вошла его супруга матушка Серафима:

— Батюшка, тут Ильюшенька от утренней службы совсем измаялся, да и детки наши тоже собрались ужо все, потрапезничать поди время-то пора уже? — Серафима смотрела своими огромными глупыми глазами с выражением вечного раздражения на лице, словно лицо её когда-то давно окаменело и так и осталось недовольной и глупой маской.

Но Анемподисту Серафима нравилась. Он за то когда-то и взял её в жёны, что была она бабой шумной, огромной и упрямой:

— Да, матушка моя, уже приказал трапезную накрывать. Ты бы пошла, порядок там навела, а то ведь эти подлецы совсем ничего сами сделать не могут, — махнул рукой Анемподист куда-то в сторону окна.

— И то верно, совсем уже страха никакого не осталось, забыли совсем о твоей, батюшка, неизменной заботе про их духовное состояние, благодарить забывают даже, всё от трудов им от тебя праведно назначаемых бегут да прячутся, — привычно затараторила Серафима. — Вот, намедни, — она трагически закатила глаза, отчего стала выглядеть как безумная корова. — Намедни-то вот чаго учудили у нас…

— Чего там? — нахмурился Анемподист, так как голод делал его настроение всё более мрачным и раздражённым.

— Так вота же значитца, дьяк-то Никифор…

— Ну?

— Так я ж ему и говорю, ты мол срочно облачение отца нашего настоятеля выстирай, а то оно же вота как, и свешной, и всякий другой на тканях налёт. А он чаго мне в ответ?

— Чего?

— Так и говорит, мол сейшас всё исполню, а сам так до позднего вечеру провертелся без дела, а только вота сегодня взялся чистить, — Серафима со значением посмотрела на Анемподиста. — Я ужо и так и эдак стараюсь их вразумить, а ведь диавол-то уводит их и всё тут…

— Ты это… того, — Анемподист пожевал губами. — Я ему вразумление дам, а сейчас иди, матушка моя, иди, по трапезной там порядок проследи, да чтобы немедля накрывалось, без всякого промедления… И Ильюшеньку тоже к столу позови, а то он вон как силами потратился, всё утро на службе так старался чтение выводил, наши вон бабы ажно заслушалися, — Анемподист Антонович немного поглупел лицом при этих словах.

— Ох, Ильюшенька-то наш, да вот достанется же кому счастье-то такое, — опять закатила глаза Серафима. — Так чтение выводит, так старается, что умиление в сердце прямо благодатью проливается.

Супруги помолчали.

— Ну так иди, матушка моя, иди, мне здесь дело одно закончить надобно и ждите в трапезной.

Серафима вышла, а Анемподист быстро сел за стол и написал:

«По причине великого утеснения в церквах, и по приказу Святейшего Синода имеется смиренно просить ваше преосвященство благословения на пристройку к оной Петро-Павловской церкви при Барнаульском заводе тёплого придела во имя святого благоверного князя Александра Невского, а на сию стройку истребовать приписных крестьян по числу малому хотя бы, да ежели милость ваша будет, то и монашествующих низшего чину возможно на сию благочестивую стройку призвать. Тем паче монашествующие сии находятся ныне при Барнаульском заводе и подвизались на обжиге кирпича силы прилагать, где и дело уже исполнили в большом количестве и достаточно, а посему прошу вашего соизволения на привлечение оных монашествующих для построек под надзором местного благочинного протоиерея, как и требует того нашей святой Церкви порядок».

Анемподист довольный собой отложил бумагу и направился в трапезную, по пути думая о том, что это не иначе как по вдохновению свыше ему пришла такая ясная манера изложения. «Ну и матушка моя, благодетельница и заботница, прямо кстати зашла да настроение мне подала необходимое», — так размышляя довольный протопоп Анемподист вошёл в трапезную, где на столе его уже ожидали куриные котлетки с запаренной капустой, маслянистые груздочки с лучком, отварная рыба и пироги с кручёной печенью.

Глава 21

Агафья закончила последний намеченный лист чертежа и встав потянулась всем телом. Потом подошла к зеркалу и внимательно посмотрела на себя. Провела руками по груди, талии, поправила волосы и осталась довольна собой.

Внизу иногда было слышно голос Перкеи Федотовны, которая распекала кого-то из слуг. В дверь комнаты Агафьи осторожно постучали:

— Агафья Михайловна, Перкея Федотовна изволят вас к обеду звать…

— Да, сейчас спущусь, скажите Перкее Федотовне, чтобы не изволила беспокоиться, — Агафья взяла со спинки стула лёгкую пуховую шаль и накинула на плечи, но тут же сняла её и подошла к столику с бумагами.

«Так, вот это надобно сразу подготовить, а уж после обеда и пойду, отнесу Ивану Ивановичу, — она присела в кресло и стала собирать чертежи в аккуратную стопку, сортируя их по принадлежности к различным частям паровой машины. — Так, вот это котёл, это цилиндры, а где же чертёж чаш для цилиндров? — Она внимательно пролистала стопку бумаг. — Ах да, вот же он!», — она закончила раскладывать бумаги и достала большую картонную папку.

В папке было несколько отделений и Агафья думала оставить её у Ивана Ивановича, — «В конце концов, ему же надо чертежи где-то хранить», — рассудила она и хитро улыбнулась, — «А то ведь и некому о нём даже позаботиться, да вот хотя бы папку такую удобную для его документов ему в самый раз кстати будет иметь…» — она ещё раз улыбнулась, но уже немного мечтательно.

Подготовив папку с чертежами, Агафья поднялась и, уже решительно набросив на плечи шаль, спустилась вниз в обеденную залу:

— Перкея Федотовна, добрый день, — Агафья слегка наклонила голову в приветственном поклоне.

— Сударыня, — Перкея Федотовна недовольно сжала губы, — Отчего такая задержка, обед был подан ещё… — она неопределённо повела ладонью. — В общем давно подан, а вы изволите заставлять вас ждать.

— Извините, мне необходимо было привести себя в порядок, — примирительно и негромко проговорила Агафья, усаживаясь за стол, — А Фёдор Ларионович к обеду опять не будет?

— У Фёдора Ларионовича множество неотложных дел по казённому ведомству, понимать надобно такие вещи без лишних пояснений, — Перкея Федотовна тоже села за обеденный стол, — Подавайте уже, чего ждёте! — распорядилась она.

Прислуга-девка быстро разлила по тарелкам борщ и поставила первую тарелку перед Перкеей Федотовной.

— Аккуратнее, не видишь что ли, чуть было платье мне не залила, — уже скорее из вредности, чем с действительным поводом проговорила Перкея Федотовна, но борщ есть начала.

Отобедали в полном молчании. Перкея Федотовна иногда бросала взгляд на Агафью, но ничего так и не сказала. Когда же подали чай она всё же вежливо и как бы с равнодушием поинтересовалась:

— Сударыня, как вы намерены день сегодня провести?

— День? — немного рассеянно отозвалась Агафья, которая явно была занята какими-то своими мыслями.

— Именно, день.

— Полагаю прогулку совершить, вот в сад при горной аптеке тот же, там оранжерея имеется.

— Что это у вас, сударыня, всё время какие-то фантазии легкомысленные, — Перкея Федотовна махнула рукой, — Впрочем, моё дело вас предупредить от легкомысленностей всевозможных, а посему извольте идти на свою прогулку, но уж постарайтесь не оказаться замеченной в неуместных ситуациях.

— О чём вы говорите, уважаемая Перкея Федотовна, разве возможно такое, — Агафья отставила чайную чашку.

— Возможно, возможно, — немного лениво проговорила Перкея Федотовна, — Разве вам надобно напоминать про ту совершенно нелепую историю, что по приезде нашем произошла?

— Совершенно излишне называть это «нелепой историей», ибо вы, насколько я понимаю, имеете в виду тот случай, когда благородный человек, начальник Барнаульского завода Иван Иванович Ползунов изволили мне помощь оказать.

— Сударыня, это совершенно точно история и притом также точно нелепая, ибо разве вам ведомо было, что он человек благородный? А ежели бы он из мужиков подлых оказался, а вы, барышня высокого происхождения, да с таким по улицам прогулялись? Стыдитесь возражать мне, ибо я о вашем добром имени забочусь, и об имени вашего многоуважаемого дядюшки, что вам должно быть ещё одним поводом к осторожности, — Перкея Федотовна встала, — Извольте быть дома вовремя.

— Непременно, уважаемая Перкея Федотовна, благодарю вас за заботу, — Агафья не была настроена продолжать этот пустой разговор.

— Ну вот, другое дело, благодарю вас, сударыня, что изволили меня услышать, — Перкея Федотовна коротко кивнула Агафье и вышла из обеденной залы.

Вздохнув и тоже поднявшись из-за стола, Агафья поднялась к себе в комнату и стала собираться.

В Канцелярии стояла тишина. Агафья в недоумении огляделась и подошла к центральной двери в приёмную. За дверью оказался маленький плюгавенький чиновник, который собирался куда-то выходить. Чиновник, видно, сам не ожидал кого-либо встретить и также недоуменно уставился на Агафью.

— Добрый день, — она прижала к себе картонную папку с чертежами, — А разве Фёдор Ларионович не здесь?

— По…покорнейше прошу простить, сударыня, его превосходительство отбыли с господином Жаботинским ещё утром-с, с инспекцией на дальние рудники, — пробормотал чиновник и ещё больше стушевался.

— Что же поделать, а разве никого из начальствующего чина нет сейчас? — на самом деле Агафья ещё утром узнала, что дядюшка уезжает на рудники вместе с полковником Жаботинским, а потому специально пришла в Канцелярию, чтобы получить приличный повод повидать Ивана Ивановича Ползунова.

— Из начальствующего чину, сударыня, на заводе имеется Иван Иванович Ползунов, но сие не в моём ведении. Ежели в аптеке горной изволите узнать, то штабс-лекарь Модест Петрович Рум будет вам более полезен для сего дела, — быстро протараторил чиновник и поклонившись выразительно посмотрел на парадные двери.

— Благодарю вас, — Агафья мягко наклонила голову в знак благодарности и вышла на улицу.

Горная аптека была рядом, буквально через три дома на другой стороне улицы. Взойдя на крыльцо горной аптеки, Агафья обернулась и посмотрела в конец улицы, туда, где шёл поворот к заводским цехам, а из-за спин канцелярских зданий поднимался дым обжигальных печей.

Вдруг из-за далёкого для взгляда поворота появилась человеческая фигура. Человек двигался как-то урывками, останавливаясь и словно отдыхая от быстрого бега.

Агафья прищурилась, но солнечный свет был таким чистым и ярким, что тонкий налёт ещё не до конца растаявшего снега слепил глаза и не позволял долго всматриваться вдаль. Агафья отвернулась от улицы и вошла в аптеку.

Внутри на неё обрушился полумрак, казавшийся в первые мгновения кромешной и непроглядной тьмой. Она зажмурила глаза на пару секунд, а когда открыла их, то уже более-менее различила входной коридор и дверь в торговую часть аптеки. За дверью, через прямоугольники толстого стекла виднелось движение и был слышен шорох шагов и позвякивание склянок. Агафья толкнула дверь и вошла.

За аптечной стойкой возился с химическими препаратами штабс-лекарь Модест Петрович Рум. Он поднял голову и удивлённо спросил:

— Сударыня, вы ко мне?

— Да, думаю, что к вам, — плотнее прижала к себе папку с чертежами Агафья и подошла поближе к стойке.

— Чем могу быть полезен?

— Мне надобно видеть штабс-лекаря Модеста Петровича Рума. Полагаю, что это вы, сударь?

— К вашим услугам, Модест Петрович Рум, чем могу быть полезен? — склонил голову штабс-лекарь и выжидательно и выразительно посмотрел на Агафью.

— Агафья Михайловна… Шаховская, — поняла Агафья чего Рум ожидает узнать прежде всего.

— Очень приятно, так чего изволите, сударыня? — в третий раз спросил Модест Петрович.

— Мне в Канцелярии сообщили…

Но Агафья не успела договорить, как со стороны входной двери раздался шум и какой-то грохот, а потом в торговый зал аптеки влетела Акулина Филимонова и задыхаясь от бега крикнула:

— Архипушка… Там… Там… — она показала рукой куда-то себе за спину, — Там он с Иван Иванычем… — и обессиленная сползла по стенке на пол.

Агафья и Модест Петрович на секунду замерли, но штабс-лекарь первым очнулся от этого мгновенного оторопения и быстро выйдя из-за аптекарской стойки подошёл к Акулине и присел рядом. Взял её за руку, посчитал пульс. Акулина всё это время смотрела на него ошарашенными глазами и молчала, тяжело дыша.

— Акулина, что произошло? — спокойно спросил Рум.

— Там… — она опять попыталась сделать жест рукой, но Модест Петрович положил свою ладонь на запястье Акулины и повторил свой вопрос:

— Что произошло? На заводе что-то?

Акулина кивнула, а потом заголосила неожиданным бабским рёвом:

— Архипушка, ааа! Его же там придавило за ноги… Я… Я… — она всхлипывала и как-то обречённо смотрела на Модеста Петровича. — Я же вот… Сюда сразу…

— Понятно, — Рум поднялся на ноги и повернулся к Агафье:

— Агафья Михайловна, могу я вас попросить остаться здесь с Акулиной? — он быстро зашёл за стойку и достал из шкафчика пузырёк. — Вот, надобно Акулине выпить одну мерную стопку, — он поставил на стойку пузырёк и рядом с ним небольшую стопку, — А я пойду на завод, видно травмировало Архипа.

Агафья очнулась от своего молчания:

— А Иван Иванович как же? — она вопросительно и тревожно посмотрела на Акулину.

— Он тама… с Архипушкой… Брёвна он с мужиками оттаскивает… — Акулина кивнула в сторону и опять всхлипнула, но было видно, что она уже начала успокаиваться. Видимо спокойная речь Модеста Петровича и его чёткие и точные указания дали ей надежду. Она посмотрела на штабс-лекаря умоляюще:

— Модест Петрович, дорогой, помогите Архипу, на вас только полагаюсь, служить буду до конца жизни, только помогите ему…

— Ты это прекрати, будь уж любезна, помогу по совести, стопку выпей и здесь оставайся, нечего бегать попусту, — он говорил, а сам складывал в небольшой саквояж инструменты и застёгивал пуговицы аптекарского мундира. — Стопку и оставаться здесь! Да, Акулина, приготовь после палатья в лазаретной комнате и там жди.

Акулина оживилась. Поднялась на ноги и подошла к стойке. Агафья уже налила из пузырька в стопку прозрачную жидкость и подала Акулине. Та одним глотком выпила и окончательно успокоилась.

— Я могу помочь, — сказала Агафья Акулине.

— Дак разве можно это? — с сомнением посмотрела Акулина. — Дело-то простое, не для знатной барышни…

Агафья так посмотрела на Акулину, что та больше не задавала вопросов и пошла в коридор, откуда вела дверь в лазарет. Агафья отправилась за ней.

Модест Петрович шёл быстрым шагом в сторону завода, внимательно глядя под ноги и широко перешагивая попадавшиеся на пути оттепельные лужицы. Вот уже мост через маленькую поселковую речушку, а за ним территория завода.

Подходя к цехам, Модест Петрович сразу увидел место происшествия. Это было здание второго цеха, который задумали снести после Пасхи по причине ужасной ветхости постройки. Только сносить уже не было надобности, так как боковая стена здания теперь представляла из себя груду обрушившейся древесины. Брёвна стены выглядывали из-под провалившейся крыши, а сквозь остатки кровельных плах торчала труба старой доменной печи.

Вокруг разрушенного цеха толпились мужики и несколько монахов, а немного в стороне на двух переломанных пополам широких плахах лежало тело человека, над которым склонился Иван Иванович Ползунов.

Подойдя ближе, Модест Петрович увидел, что это лежит помощник Ползунова Архип.

Архип, увидев штабс-лекаря первым, приподнялся на локте и закряхтел от боли:

— Да жив буду, — хрипло проговорил Архип подошедшему Модесту Петровичу.

Ползунов обернулся и кивком поприветствовал Рума:

— Вот, Модест Петрович, переломы ног обеих, но вроде бы кости не вылезли.

— Сейчас посмотрим, — Модест Петрович присел рядом с Архипом и достал из саквояжа большие ножницы. — Штанину резать придётся, иначе никак, — он бросил вопросительный взгляд на Архипа.

— Да режь ужо, чего тут церемониться-то, чай ноги не штаны, подороже будут, — Архип приподнялся на втором локте, чтобы видеть процедуру разрезания его добротных рабочих штанов.

— Ты бы прилёг что ли… — пробормотал Модест Петрович и начал разрезать штанины.

— Да ничо, мне так сподручнее будет, — упрямо ответил Архип, внимательно глядя как Рум точными и короткими движениями разрезал одну штанину и откинул материю вбок.

— Так, сейчас терпи, сапог снимать будем, — он посмотрел на Ползунова, — Иван Иванович, я ногу приподниму, а ты изволь сапог стянуть, только не мешкай, просто сними и без церемоний.

Сапог сидел на ноге плотно, но всё-таки сняли его довольно легко. Архип всё время смотрел на манипуляции с сапогом и только страдальчески скривился, когда Ползунов взялся одной ладонью за пятку, а другой за носок и потянул сапог на себя.

— Так, теперь надо носилки быстро соорудить, да подготовить, перекладывать на них будем.

Ползунов подозвал двух крепких на вид мужиков и показал на развалины цеха:

— Мужики, плаху пошире и крышных вон тех достаньте, — он руками отмерил примерную ширину плахи, — Вот такой ширины, и чтобы нести с двух концов смогли.

Мужики откинули несколько досок и вытянули обломок широкой плахи из бывшего покрытия крыши. Принесли и положили плаху недалеко от Архипа. В это время Модест Петрович разрезал вторую штанину и с помощью Ползунова освободил ногу Архипа от сапога.

— Переломы есть, но на первый взгляд не опасные. Ходить разве что до Пасхи точно не сможет, но ежели никаких внутренних нагноений не пойдёт, то потом и танцевать сможет. Благо, что в голенной части, а не в ступнях.

— Иван Иваныч, дак, а как же без меня-то теперича, тебе ж помощника заместо меня надобно, верно ведь?

— Ну так поди управимся, ты главное сам теперь лечись.

В этот момент из толпы мужиков выступил тот самый мужичишка, который когда-то шутил над Агафьей Михайловной на зимней улице в компании двух приятелей:

— Иван Иваныч, тако может помощь надобна, тако мы поможем. Верно, мужики? — обернулся он к толпившимся приписным мужикам.

— Поможем, чего не помочь-то… Дак по-христьянски же, чего здеся… — раздались мужицкие голоса.

— Ты, Архипушка, не серчай на наши какие ежели размолвки ранешние, это ж дело такое, старое, чего поминать-то. А мы вот и готовые вполне, сам знаешь, — мужичишка смотрел с уважением на Ползунова. — Оно же как раньше-то было, мужик за ничто считался завсегда, а Иван-то Иваныч вона как за мужика. Верно же говорю, а? — обернулся он опять к толпе работяг.

— Это верно… Так и есть… — закивали мужики.

Модест Петрович с некоторым удивлением и уважением смотрел то на мужиков, то на Ползунова.

— Иван Иваныч, — Архип закряхтел и присел на досках. — Ты может заместо меня где-то вот Фёдора поставишь? Он так-то и правда дело тоже знает. Не всё, ну так оно ж наживное. А ежели чего, так ты, Фёдор, у меня завсегда уточнение справить можешь, чай не в тыщу вёрст буду. Как скажешь, Иван Иваныч, доверишь такое изменение слову Фёдора?

— Ежели он и верно о деле будет печься…

— Вот тебе крест, Иван Иваныч, не заради слов, а заради твоего христьянского отношения к нам буду печься, — Фёдор широко перекрестился.

— Иван Иванович, надобно перекладывать его да нести в лазаретную, — напомнил Модест Петрович.

Ползунов кивнул двум ожидающим мужикам и те ловко перетянули Архипа на доску и подхватив её за два конца, понесли.

Архип иногда кривился от боли и покряхтывал, но молчал. Рядом шёл Модест Петрович Рум и придерживал ноги Архипа одной рукой, держа во второй свой аптекарский саквояж. С другой стороны шёл Ползунов.

Мужикам были даны указания по разбору обрушившегося цехового здания, а Фёдору велено следить за работой и распределять разгребаемые доски по ветхости и длине.

Глава 22

Мы с Агафьей шли по начинающей раскисать от тепла под ногами широкой центральной улице.

Акулина Филимонова осталась в лазаретной ходить за Архипом, но клятвенно пообещала, что моё «пропитание» (так она называла и ужин, и обед, и завтрак) будет готово как обычно. Да и наверняка она теперь будет занята готовкой с особым энтузиазмом, чтобы и Архипушку своего на ноги скорее поднять.

У Архипа одна нога действительно оказалась сломана, но, судя по словам Модеста Петровича, перелом был лёгкий, а может даже и только трещина в кости. В любом случае рентгеновский аппарат ещё не изобрели, а значит оставалось только ждать и делать выводы из внешнего осмотра и дальнейшей скорости выздоровления травмированного Архипа. Вторая нога, судя по всему, осталось целой, только сильно ушибленной и возможно растянутой где-то в области ступни.

Вообще ситуация, конечно, абсолютно дурацкая. Архип зашёл в цех, чтобы сделать осмотр подпорок и перекрытий цехового здания. Да вот только именно в этот момент и свалилась крыша, прямо на Архипа и свалилась. За два десятка лет существования цеха, крыша никогда не ремонтировалась и доски настолько отсырели и набрали влаги, что их вес стал почти равен весу бетонных балок, но крепость-то оставалась не бетонная. В общем, переломились доски и утянули за собой половину крыши, а затем и всю стену обрушили.

Это только в описании занимает больше времени, чем понадобилось на обрушение, потому Архип и не успел никуда отпрыгнуть. Да и куда там было отпрыгивать, ежели за спиной печь, впереди стена, а сверху валится куча толстых тяжёлых от влаги досок. Хорошо хоть голову никакой доской или бревном не пробило, а то ведь тогда совсем пиши пропало, был и не стало бы доброго человека.

Правда, не было бы счастья, да несчастье помогло. Тот мужичок, Фёдор, который когда-то со своими соработниками выходил из пивной избы и подшучивал над Агафьей, он оказался вполне себе человеком с пониманием. Увидев, как я растаскиваю брёвна и помогаю достать Архипа, как ищу под завалом других мужиков, он как-то проникся наконец смыслом моих поступков и видимо решил стать соратником в нашем деле перестройки завода. Это было очень кстати, так как у некоторых приписных мужиков Фёдор явно имел негласный авторитет, а это большое дело для работы в бригаде.

Конечно, не стоило торопиться с выводами и надо было посмотреть на Фёдора в новом качестве, дать ему какое-то задание на проверку. Лучше всего было поставить его руководить рытьём котлована под новое цеховое здание, а там и поглядим, так ли уж он проникся нашим замыслом, или просто из ситуации хочет выгоду себе извлечь да авторитет получить ещё больший для своих целей. Короче говоря, завтра же дам приказ начинать подготовку места и рытьё котлована.

Другое дело, что без Архипа водопроводные каналы рыть точно было нельзя, здесь нужен архипов опыт и понимание уже известных ему нюансов. Но это ничего, ежели нога действительно только с трещиной в кости, то при уходе Акулины Архип быстро должен поправиться. Тогда как раз земля уже оттает как надо и можно водопроводными каналами заняться. Ничего, это, как говорится, преодолеваемые трудности.

Для паровой машины детали отольют в цехе под моим наблюдением, здесь придётся самому следить, иначе никак. Плохо, конечно, без Архипа, но будем решать по ситуации, где-то просто себе прибавлю дел, где-то Фёдор должен справиться, а с чертежами — Агафья Михайловна работает и очень даже здорово это делает…

На самом деле, все эти размышления протекали в моей голове пока мы несли Архипа в лазаретную, раскланивались с Модестом Петровичем и говорили с Акулиной о «пропитании». Агафья всё это время как-то естественно и спокойно была рядом, и я даже не сразу заметил её присутствие в аптеке. Когда же увидел, то с удивлением поздоровался и продолжал нашу процедуру доставки больного до кровати в лазаретной комнате.

Когда я вышел на крыльцо аптеки, то Агафья Михайловна терпеливо стояла там и явно ожидала меня. В руках у неё была большая папка из толстого картона или тонкой древесины с двумя медными застёжками по краям. Она спустилась с крыльца, и я последовал за ней.

И вот теперь мы шли с Агафьей по улице, но не в сторону жилой застройки, а в сторону заводской территории.

— А я, Иван Иванович, чертежи вам скопировала, вот, — она показала глазами на папку в её руках. — Только хочу спросить у вас об одном… — Агафья замолчала, словно подбирая более точные слова.

— Спросить? С чертежами что-то трудности вызвало? — я повернулся и посмотрел на руки, сжимавшие папку, потом понял, что как-то неприлично заставлять девушку нести при мне мои же чертежи, да ещё в довольно большой папке. — Вы позволите?

Агафья остановилась и передала папку мне. Я ощутил по весу, что это всё же тонкое дерево, что было и неудивительно, ведь картон ещё не изобрели. По крайней мере, мне казалось, что картон появился ближе к концу девятнадцатого века.

Секунду подумав я вдруг вспомнил, что кажется читал что-то по истории технологий и там говорилось, что в России картон появился в начале двадцатого века, когда в 1910 году в Выборге открыли первую фабрику. Хотя там же говорилось, что ещё в Древнем Египте знали нечто подобное картону. Ну и, само собой разумеется, о картоне знали в месте изобретения бумаги, в Древнем Китае тоже было что-то вроде того. В Испании тоже, там уже в тринадцатом веке на первых фабриках склеивали несколько листов и получали толстую бумагу типа картона. Но сейчас у меня в руках была явно папка из тонких листов древесины, причём сделанная довольно искусно и надёжно.

— Иван Иванович, вы будете так любезны показать мне уже готовые части машины? — Агафья смотрела на меня вопросительно, но было ясно, что она просит уже твёрдо, — Я вот и одета совершенно подходящим образом, — она отступила на два шага и сделала один оборот вокруг своей оси, демонстрируя тёмный полукафтан без опушки и простую суконную юбку.

— Да, Агафья Михайловна, мне совершенно не остаётся ничего другого, кроме как выполнить вашу просьбу, — я улыбнулся. — Кроме того, я же теперь ваш должник за помощь с чертежами.

— Да что вы такое говорите, мне же только в радость вам помогать. Здесь разве что чтением можно себя занимать, а чертежи копировать ведь даже и не мечтала. Теперь обучение моё самое прямое применение находит благодаря вам, Иван Иванович.

— Что же, скажу вам откровенно. Ваш труд для меня очень важен, и я вам признателен за такое участие, — я повертел в руках папку. — А папка-то прямо загляденье, здесь такой и в Канцелярии мне не доводилось видеть.

— Это в столице довелось обнаружить, я на всякий случай несколько таких папок запасла. Вот, видите, пригодилось значит, — Агафья помолчала и добавила: — Мне показалось, что будет разумно вам такую папку передать, дабы чертежи в должной сохранности были.

— Да вы что же, уважаемая Агафья Михайловна, как мне возможно такую добрую вещь у вас забирать⁈

— Вполне себе возможно, ведь это же не вам личный подарок, а для дела прибор полезный. Вы же сами говорили, Иван Иванович, что дело это должно понимать как государственной важности, так разве для того не могу и я поспособствовать?

— Ну что же, ежели таким образом рассуждать, то, пожалуй, и правда надобно как инструмент воспринимать папку сию.

— Надобно, точно вам говорю, надобно, — Агафья Михайловна вдруг остановилась и повернулась ко мне. — Иван Иванович, а я ведь ещё об одном у вас спросить хотела.

— Ещё об одном? О чём же? — я тоже остановился.

— Знаете, когда я чертежи ваши копировала, то заметила на них сетку продавленную. Только при внимательном рассмотрении мне показалась сетка сия довольно отличительной от аршинного и саженного измерения, что принято в таких планах. Скажите, а что же это за сетка такая? Похоже на рисовальный план, да не художественная эта сетка, ведь я же и рисованию обучалась, знаю какие там упражнения применяются.

Я внимательно посмотрел на Агафью Михайловну. Очевидно, она обнаружила мои наброски разметки для десятеричной системы измерений. Только как мне ей объяснить эту систему? Разве что… обучить?

— А вы довольно наблюдательный ум имеете, уважаемая Агафья Михайловна, ведь эта система мерная, которая пока не очень здесь известна.

— Что же за система такая? Я ведь и ещё одно заметила… — с увлечением добавила Агафья, — Там же всё на десятки поделить можно, и… мне это довольно удобным показалось.

— Вы прямо-таки гений, Агафья Михайловна, — без иронии воскликнул я. — Ежели эту систему без обучения обнаружили это ещё одно, так вы и про измерение десятками заметили!

— Ну так это трудно не заметить было, ежели внимательно-то рассматривать. А как же не рассматривать, когда для скопирования только это и надобно делать прежде любого начертания копии.

— Что же, должен признаться, что это и правда такая мерная система, где не аршинами и саженями, а десятками и сотнями измеряют предметы, ну или вообще размеры любые.

— А отчего так?

— Отчего? — я задумался, пытаясь привести понятный Агафье Михайловне пример, а потом меня осенило. — Так вот сами посмотрите, ведь мы же каждый день перед глазами такое разумное исчисление наблюдаем, — я зажал папку подмышку и вытянул перед собой обе ладони. — Пальцев у человека на двух руках десяток, да и на ногах также. Вот и получается, что ежели говорят, что чего-то можно по пальцам пересчитать, то нам сие выражение можно ведь понимать через прямой счёт этих самых пальцев.

— И верно ведь! — Агафья опустила глаза и словно впервые посмотрела на свои кисти рук, — И верно же ведь! Как же я это сама-то не догадалась?

— Не скажите, Агафья Михайловна, не скажите. Вы как раз догадались о самой сути счёта, а это даже дороже стоит. По пальцам-то любой мог бы, а вы по чертежам обнаружили сию закономерность, где никаких пальцев нет, где абстракция, так сказать, полнейшая. Геометрическое и математическое понимание для сего требуется.

— Надо же, — тихо и задумчиво проговорила Агафья. — А ежели так считать, десятками-то, то какая тогда выгода?

— Выгода здесь в большей простоте счёта. Вот сейчас как считают, по двенадцать, по дюжинам, верно?

— Верно.

— Вот, — я взял папку перед собой и провёл по ней пальцем, показывая воображаемую линию, — А ежели мы вот представим, что на линии точка, а от неё сто одинаковых делений по линии отмерим, как вот сто лет допустим. Что тогда на сотом делении будет?

Агафья задумалась, посмотрела на поверхность папки и, видимо, представила эти сто маленьких делений. Потом подняла на меня глаза:

— Думаю, что на сотом делении один век получится, верно?

— Без всяких сомнений именно так и будет! А после ещё ста делений — ещё один век отмерится, ну и так дальше сколько угодно. И заметьте, ведь в каждом веке будет сотня лет.

— Так, а как же иначе-то, ежели век из сотни лет и составляется?

— Никак иначе и не требуется. Только попробуйте в эту сотню лет уложить несколько раз по двенадцать, получится ли у вас это сделать без остатков всяких?

— А ежели по десять, то ведь ровно десять раз и получится! — сообразила Агафья.

— Точно! Вот потому века измерять десятками намного удобнее, чем по двенадцать.

— Ну так это же века, а на чертежах-то ведь совсем другое измеряется.

— Здесь возразить вам ничего не возможно, так и есть. Но ежели посмотреть на математику, которую и вы изучали по заботе родителей ваших, то там ведь важно для исчисления и расчётов что-то единое иметь, а ежели мы время уже сколько сотен лет сотнями лет каждый век исчисляем, то ведь и все остальные исчисления можно к этому привести, тогда и получается, что и время на десятки, и размеры предметов на них же делим и не надо для каждого расчёта отдельную математическую линейку выдумывать. Так удобнее для всего, поэтому я и применяю это мерное правило уже много времени.

— Мне кажется, что это и правда полезно, но непривычно как-то только. Все же другим счётом пользуются…

— Ну, все, — я повёл рукой перед собой. — Все много чего делают, да не всё это оказывается верным. Про солнце вот тоже все думали, будто оно вокруг земли нашей кружится, так ведь оказалось совсем не так. Разумение нам ведь дано, чтобы постепенно открывать разные закономерности, а после открытия проверять их на практике. Вот и показывает моя практика, что десятками измерять намного удобнее, поэтому и измеряю так.

— Мне бы обучиться этому правилу понадёжнее, чтобы разные исчисления тоже как вы, Иван Иванович, делать можно было.

— Ну так вы уже вот обучились, хотя… — я вспомнил про таблицу умножения, которую выучивал каждый советский школьник, — Я вам одну таблицу покажу и научу по ней деление и умножение осуществлять, — про себя я подумал, что вообще-то можно научить Агафью Михайловну умножению столбиком, но это надо будет всё-таки объяснять уже после того, как она привыкнет к десятичному исчислению.

За разговором мы незаметно прошли мост через поселковую речушку и перед нами открылась как на ладони вся заводская территория.

— Это вот там разрушение произошло? — Агафья показала на развалины цеха, вокруг которых суетились мужики, растаскивающие брёвна и доски и складывающие их в отдельные кучи.

— Да, там. Сейчас разбирают, чтобы отделить пригодный материал. Но нам туда идти надобности нет, я же паровую машину вам показать обещал, а она во-он в том срубе собирается, это наша мастерская, — я показал на относительно небольшой бревенчатый сруб, где хранились готовые детали машины.

Этот сруб был специально поставлен для сборки в нём тестовой модели усовершенствованного мной парового двигателя. За месяц я создал новую модель, так как понял, что машина из старого чертежа будет выдавать избыточную мощность, которая совершенно была не нужна для имеющегося сейчас производства. Зато износ деталей будет сильный, отсюда высокая аварийность.

Моя же модель должна была работать примерно в двадцать лошадиных сил, чего вполне достаточно для любых плавильных печей или подачи воды. Тем более, что в планах у меня не просто паровая машина, а именно двигатель для платформы, из которой я и собирался сделать демонстрационную модель будущего паровоза.

Здесь требовалось смотреть широко, иначе просто никак. Ежели уж начинать техническую революцию, то не меньше, чем с паровоза. А то какая тогда это революция? Так, усовершенствование на производстве!

Нет, для плавильных печей машина работать и так будет совершенно точно, но мне требовалось полностью изменить производство, а без внедрения паровозных перевозок руды это сделать было невозможно.

— Вот наша мастерская, — сказал я, открывая широкие двустворчатые даже не двери, а скорее ворота в мастерскую.

Агафья Михайловна с любопытством, но осторожно перешагнула порог.

— Вот это крышка котла, она уже готова, поэтому на днях будем собирать весь котёл, — я показал на медную крышку, лежащую на брусках.

— А это поршни, верно? Я же их вчера как раз в чертежах копировала, — Агафья подошла к уложенным на широком верстаке поршневым цилиндрам, аккуратно провела по одному ладонью. — Холодные какие.

— Ну, это дело поправимое, — уверенно сказал я. — Когда машина заработает, то горячие будут так, что не прикоснуться уж точно.

— Так ведь и котёл горячий будет, а ежели сильно нагреется, то здесь же прямо как в бане натопленной станет, — Агафья повернулась ко мне. — Потому вы и цех из кирпича делаете, да?

— Совершенно, верно, и по этой причине тоже. Только ведь кирпичное здание ещё больше тепло держит, потому я придумал его особое устройство, с вентиляцией воздуха.

— Как ведь это… как всё по-другому станет, когда машина ваша, и здания все… — она показала рукой вокруг себя, — Вот это всё, оно же совсем по-другому станет.

— Станет, всё по-другому станет! По-людски жить станет удобнее! Вся жизнь у мужиков поменяется. К лучшему, человеческому!

Глава 23

Жаботинский сидел в своей квартире в кресле закинув ногу на ногу и размышлял о текущих делах. А дела складывались как нельзя хорошо. Бэр вроде бы делает всё как надо и подсказки Жаботинского принимает и исполняет.

Пётр Никифорович усмехнулся и встал из кресла. Подошёл к окну. За окном было солнечно и по-весеннему капало с крыши.

«В этом году добычу руды можно будет начать пораньше… Золото и серебро, которое здесь плавят, вполне себе надёжное дело… Главное верно всё устроить и с Бэром понемногу в дело войти. Да, начальника Колывано-Воскресенских производств придётся как-то учитывать, а то и долю свою затребует, так надобно так повернуть, чтобы не затребовал и… и чтобы…» — Жаботинский поморщился. Он вспомнил попытки Фёдора Ларионовича познакомить и сблизить его со своей племянницей Агафьей.

«Ну Агафья Михайловна девушка вполне себе ничего, только простоватая какая-то и видно, что своенравная… — полковник вздохнул и опять вернулся в кресло. — Своенравная, прямо кобылица дикая… Это очень даже ничего, очень даже…» — Пётр Никифорович расслабил воротник и поднялся. Прошёл в свою небольшую зальную. Взял колокольчик и резко позвонил в него.

На звонок никто не откликнулся.

Жаботинский раздражённо позвонил ещё раз.

На лестнице послышались торопливые шаги и в комнату вбежал мальчишка-подросток.

— Ваш… ваш благородье, — мальчишка запыханно дышал и выжидающе смотрел на Жаботинского.

— Ты это… кто такой, подлец? Где баба прислужница? — Пётр Никифорович от неожиданного появления мальчишки раздражился ещё сильнее.

— Тако того… — мальчишка немного сконфузился. — Тако этого…

— Ты чего там бормочешь? Где прислуга⁈ — строго повторил свой вопрос Жаботинский.

— Тако мамка… она ж по хозяйству пошла. Управляется она… Я вота заместо её… — мальчишка совсем растерялся и отступил к двери.

— Ладно, — Пётр Никифорович сменил гнев на милость. — Чаю мне принеси, да поспешай, подлец, поспешай.

— Тако сейчас, ваш благородье, тако… — и мальчишка, попятившись, развернулся и убежал.

— Подлецы какие… бездельники… — пробормотал Жаботинский и опять подошёл к окну. Постоял. Кашлянул и решительно направился в свой кабинет.

В кабинете он достал из ящика стола стопку бумаг и стал их перелистывать, морща лоб и пробуя разобраться в начерченных схемах деталей паровой машины. Это были копии проекта Ползунова, которые Жаботинский получил из столицы от надёжных людей в Кабинете её величества.

На чертежах изображались детали первого проекта паровой машины, за который императрица Екатерина выделила механикусу Ползунову стипендию в размере пяти годовых жалований. Насколько было известно Петру Никифоровичу, деньги Ползунову выдали. Но если так, то значит машина императрице показалась надобной, да и советники её значит усмотрели здесь прок государственный. Оно и верно, ежели машина так хороша, то можно её способность двигать маховики применить не только на раздувании плавильных печей или при откачке воды из шахт, это же можно и в других делах приспособить, где колёсам крутиться требуется.

Полковник Жаботинский не особо вникал в устройство паровой машины, но саму идею её использования понял замечательно. Но самое главное, что Пётр Никифорович понял все доходные выгоды, которые можно извлечь из того, чтобы перепродать право на изготовление машины столичным купцам.

Он взял лист и ещё раз перечитал: «…требуемое для сего изготовления справить, а на то от добытого на Барнаульском заводе красной меди надобно на цилиндры медные 304 пуда, на чаши для сих цилиндров 40 пудов да на красной меди котёл 50 пудов, а дело сие исполнить без отлагательств, дабы к сроку матушкой императрицей определённому всё сие исправить крепко…»

«Почти четыреста пудов надобно от заводского дохода отдать на мероприятие сие… Бэра надобно оставить ответственным за всё сие предприятие, но только так, чтобы он сам не вникал в детали. Дело-то надёжное по доходам, но подкрепить тылы не мешает, а то мало ли, вдруг эти купечики какой подлый умысел свой имеют, да при трудностях сразу на нашу голову всё свалят. Подлецы, купечеки эти все, им по их подлому происхождению никакие тонкости высокой чести неведомы и невозможны к принятию. Одним словом, торгаши они и есть торгаши… Мать свою продадут за копейку… Осторожнее с ними надо быть, осторожнее… Руду вот ещё сейчас плавить начнут, надобно разобраться со всеми деталями, а то ведь не напрасно старик Акинфий Демидов тайно золотишко здесь из земли таскал, много видать золота здесь, да и серебра видно без счёту… Надобно получить чертежи той самой, улучшенной паровой машины, про которую Бэр упомянул, вдруг и правда она лучше старой-то окажется… Да и отчего бы ей не оказаться таковой, Ползунов-то всё же дело своё знает, а раз сказал Фёдору Ларионовичу, что улучшил что-то, то наверняка эти улучшения серьёзные, иначе зачем ему было о том вообще говорить-то…» — Пётр Никифорович сложил бумаги аккуратной стопкой и вернул в ящик стола.

В зальной послышался какой-то шорох. Жаботинский резко задвинул ящик и вышел из кабинета. Мальчишка принёс чай и поставил поднос с чайником и чашкой на небольшой столик у окна. Когда вошёл Жаботинский, то мальчишка чуть не перевернул столик, неловко отодвигаясь в сторону двери.

— Пошёл вон, — махнул рукой Пётр Никифорович. — И сиди там. Да чтоб при первом звонке приходил! — бросил Жаботинский прислуживающему вместо своей матери мальчишке, и тот мигом исчез за дверью.

«Подлецы какие… Времена нынче совсем подлые пошли. Вон, и племянница Фёдора Михайловича какая своенравная. А ведь до императора Петра порядок говорят был, почитали, как требуется, роды знатные, старые фамилии… Отец-то ведь так и не получил должного уважения до смерти до самой своей… Выскочили всякие послепетровские низкородные, а нынче они уж и при дворе все. Вон, и Акинфий этот Демидов, он кто таков-то был, так, вошь грязная, мужик и бандит, подлец одним словом. А как раздулся, сын его теперь сады в столицах устраивает, на балах присутствует… Подлецы…» — Пётр Никифорович Жаботинский поставил чашку на стол и откинулся на спинку кресла устало прикрыл глаза. За окном светило по-весеннему тёплое солнце, и Пётр Никифорович сам не заметил, как задремал.

Агафья направлялась к горной аптеке стараясь идти спокойно, но даже со стороны было понятно, что она спешит. Лицо её раскраснелось и с него не сходила загадочная улыбка, словно она несла с собой какую-то хорошую новость. Они уговорились с Иваном Ивановичем встречаться по делам в горной аптеке, дабы не было ни у кого подозрений, будто это встречи двусмысленные, неприличные для девушки из хорошей семьи.

«Условности это всё, — рассуждала про себя Агафья. — Но и ни к чему лишних поводов давать, а то ведь и выйдет какая нелепость, да так, что и совсем неприлично окажется встречаться с Иваном Ивановичем, а так… А так мне вполне не зазорно в лазаретной по-христиански помогать. Вон, в столице тоже примеры имеются, когда самые высокородные дамы не гнушаются милосердие проявить, в богадельнях подвизаются за больными ходить… Вот истинно говорится, что не было счастья, да несчастье помогло. Архип-то теперь и при уходе будет у Акулины, и мне получается с Иваном Ивановичем видеться без подозрений…»

Но не это было причиной её загадочной улыбки. На самом деле Агафья несла с собой новые чертежи, которые сделала на расчерченной по десятеричной системе сетке, прямо как научил Ползунов. Вот теперь она и представляла, как удивится и обрадуется Иван Иванович, ведь это же она для него, для его личного архива подготовила.

«Так что одна только польза оттого будет… И ему сподручнее под рукой необходимые и удобные бумаги иметь…» — рассуждала про себя Агафья, подходя к крыльцу горной аптеки.

Чертежи были скручены трубкой, вставлены в картонный футляр без боковых заглушек и спрятаны под полушубком. Но от поднявшегося солнца на улице стояла тёплая погода и Агафья немного расстегнула полушубок, думая, что сразу надобно его снять по приходу в аптеку. Она не заметила, как скрученные в трубку чертежи выскользнули из футляра и упали сбоку крыльца, на просохшую от раннего солнца опоясывающую крыльцо каменную приступочку.

В коридорчике она остановилась и зажмурилась, чтобы глаза привыкли к малому освещению в помещении.

— Агафья Михайловна, а вы сегодня что-то до обеда пришли? — в дверном проёме, ведущем в коридор лазаретной, стояла Акулина Филимонова.

— Здравствуй, Акулина, — Агафья расстегнула полушубок до конца, — Жарко нынче как, прямо весна уже наступила.

— Это верно, зима-то нынче короткая вышла, вона и цех этот проклятый оттого и рухнул, подогрело да размок, — Акулина сказала это с твёрдой уверенностью в голосе, которая происходила от недовольства сорвавшимися планами свадьбы и от одновременной удовлетворённости тем, что теперь Архип в полной власти Акулины и она наконец может показать ему свою заботу.

— А Иван Иванович сегодня не был ещё?

— Нет, они с Модестом Петровичем пошли в Канцелярию, по делам заводским будут с начальником Бэром разговаривать, да по этому вона цеху рухнувшему. С утра ещё ушли, скоро должны вернуться. Вы заходите, Агафья Михайловна, заходите, — Акулина показала в сторону двери аптечного магазина.

— Да… да… я подожду тогда.

— Подождите, ужо не долго поди ждать-то, будут скоро ужо, — Акулина хитро улыбнулась и помогла Агафье снять полушубок.

В это время на крыльце послышались шаги и разговоры. Дверь открылась и вошли Иван Иванович Ползунов со штабс-лекарем Румом. Они продолжали обсуждать разговор, который только что состоялся у них с начальником Колывано-Воскресенских горных производств Бэром.

— Нет, ну это же совершенно невозможно, в лазаретной у нас четыре койки можно конечно втиснуть, но это же будет совсем не по необходимым правилам, — недовольно говорил Рум. — Ну сами посудите, Иван Иванович, разве не разумно было бы купеческое сословие здешнее привлечь к делу и богадельню наконец устроить?

— Здесь я с вами полностью согласен, именно отдельное здание необходимо строить, именно там, — Иван Иванович повернулся к женщинам. — Агафья Михайловна, добрый день, вы сегодня решили раньше прийти?

— Добрый день, господа, — Агафья поздоровалась с обоими вошедшими, но смотрела только на Ползунова.

— Добрый день, уважаемая Агафья Михайловна, вы позволите нам завершить разговор? — Модест Петрович вежливо склонил в приветствии голову.

— Конечно, господа, конечно, мне, право, не хочется мешать вашей беседе, простите, что так неловко пришла раньше, — Агафья улыбнулась.

— Да что вы такое говорите, Агафья Михайловна! — воскликнул Рум, — Это мы вынуждены просить извинения, что заставляем вас ждать.

— Давайте вместе с Агафьей Михайловной пройдём в кабинет к вам, Модест Петрович, — предложил Ползунов. — И Агафья Михайловна нам никоим образом не может помешать, — он опять повернулся к Агафье. — Вы не возражаете?

— Нет, нет, конечно же я не возражаю.

— Что ж, замечательно, — Модест Петрович повернулся к Акулине, — Как у нас с больным, всё ли хорошо?

— Всё делаю, как вы наказали, так всё и исполняю, только он ест плохо, говорит, что по работе тоскует, — Акулина сказала это немного недовольным голосом. — Но это у него пройдёт, я ему говорю, мол ежели есть плохо будешь, то до работы ещё долго пролежишь здесь, вроде понимает, слушается.

— Ну, здесь, думаю, Архип наш в надёжных руках, — смеясь проговорил штабс-лекарь. — Уж в таких надёжных, что не вырвется.

— Это хорошо, — Ползунов тоже улыбнулся. — Это во всех смыслах хорошо.

В кабинете Рума всё было светло и предметы стояли строго на своих местах. Это сразу бросалось в глаза, потому Агафья осторожно присела в строгое кресло у окна, стараясь ничего не передвинуть и не нарушить эту строгую гармонию. Ползунов расположился в кресле возле рабочего стола, а Модест Петрович остался на ногах, возбуждённо ходя туда-сюда по кабинету.

— Ну это же просто очевидная вещь, Иван Иванович! Богадельня при заводе просто необходима, причём сделать её следовало ещё давно. Разве можно здесь скупость проявлять? Ведь ежели не от христианского попечения, то уж от выгоды надобно понимать дело, разве не так?

— Вы абсолютно правы, Модест Петрович, но ведь и Фёдора Ларионовича понять можно. Он в средствах очень ограничен, да и без распоряжения Кабинета её величества такую… богадельню надобно строить на свой страх и риск. Купцы-то ведь явно не торопятся средства давать.

— Купцы… — ещё более недовольно пробормотал Рум, — Так они на то и в приходах при церквях числятся, чтобы попечение от доходов своих осуществлять. О немощных да больных разве им на проповеди протопоп Анемподист Антонович не говорит регулярно?

— Ну так и сам Анемподист Антонович богадельню до сего дня не организовал, — резонно заметил Ползунов.

— И это верно, — Рум наконец уселся в своё рабочее кресло. — Зато церковь купеческую за ради богородицы заступницы Одигитрии возвели да освятили вот. Заметьте, как купцы попросили, так в короткие сроки и благословение пришло из Тобольска, и протопоп не отказал… Надобно к Анемподисту Антоновичу нам идти, пускай на купцов воздействие возымеет.

— А ведь это хорошая мысль, Модест Петрович, просто замечательная мысль! Так может сегодня и сходим, вдвоём-то поди сможем протопопа нашего убедить?

— Так отчего бы не сходить, после обеда и можно.

Всё это время Агафья тихо сидела в своём кресле, внимательно слушая весь разговор.

— Господа… — её голос прозвучал для собеседников неожиданно и оба повернулись к Агафье. — Господа, вы меня извините, но можно ли мне узнать, почему Фёдор Ларионович богадельню строить не хочет? Ведь это так? Правильно я ваш разговор поняла?

— Агафья Михайловна, здесь несколько тоньше ситуация… — Модест Петрович посмотрел на Ползунова.

— Да, Агафья Михайловна, здесь дело немного иначе обстоит, — спокойно сказал Ползунов и провёл себе по лбу ладонью, словно снимая усталость и напряжение от всех разговоров дня. — Фёдор Ларионович идею постройки богадельни вполне понимает и поддерживает, только он стеснён своим положением и не может за казённые средства начинать стройку без распоряжения из Кабинета её величества. Но для такого распоряжения надобно составить прошение и указать, что доход завода позволяет стройку начать без убытка для казны. В общем, вся эта переписка может затянуться надолго, а сейчас весна и начало работ, да и зачин Фёдора Ларионовича по перестройке зданий посёлка в каменные постройки, он тоже требует времени и… средств. По всему выходит, что лишь на пожертвования купеческого сословия всё это дело с богадельней можно решить быстро и без ущерба казне. Таково было наше, по здравому рассуждению, общее решение.

— Да, общее… — опять пробурчал Модест Петрович и было ясно, что он этим решением недоволен, хотя и вынужден признать его разумность.

— Так значит благочинный протопоп Анемподист Антонович может на купцов влияние возыметь?

— Нам кажется, что это вполне точное предположение.

— Но ведь можно же и ещё одним способом средства попробовать собрать… — тихо проговорила Агафья. — Ну для надёжности что ли… Ведь даже если с купеческим сословием договор состоится, то надобно, чтобы в богадельне попечение о больных осуществлялось, верно ведь?

— Верно. И о каком способе вы говорите, Агафья Михайловна? — с интересом посмотрел на неё Ползунов.

— Да, что за способ может быть нами не учтён? — также заинтересованно, но немного недоверчиво посмотрел в сторону Агафьи Модест Петрович.

— Ну как же, господа, это дело хорошо известное. В столице да и по всей Империи Российской создаются дамские комитеты. Приличные дамы проявляют своё христианское милосердие и подвизаются при богадельнях помогать. Даже княжны этим славятся, а уж из графских родов и по их примеру тем более дамы трудятся в сем деле богоугодном. А средства… Ну вы же сами понимаете, господа, ежели жена или дочь в богоугодном деле подвизалась, так муж или отец непременно средства жертвуют, дабы условия трудового милосердия были приличны и достойны дам из приличных семей. Здесь и купеческие жёны в достаточном количестве имеются, и мужья у них вполне при средствах.

— Агафья Михайловна, вы же… — с одобрением проговорил Рум.

— Верно, вы подумали о том, что нам и в голову прийти не могло, — Ползунов склонил голову. — Агафья Михайловна, я просто обязан выразить вам самое высокое почтение и благодарность.

Агафья смутилась, но ей было приятно, что она так терпеливо выслушала, а после так верно всё поняла.

— А кто же данный дамский комитет организует? Ведь дело это, скажем так, тонкое, — Модест Петрович внимательно смотрел в сторону Агафьи Михайловны.

— Действительно, Агафья Михайловна, а сможете ли вы дам здешних в этот самый дамский комитет организовать? Дело-то это и правда непростое, как и дамы купеческие…

— Надобно попробовать, а там уже и ясно станет, — Агафья Михайловна поднялась и мужчины тоже встали из кресел. — По моему разумению, ежели не попробовать, так и неизвестно останется, а ежели уж мне сие дело пришло на ум предложить, так наверняка мне и следует его попробовать начать, верно, господа?

— Что ж, уважаемая Агафья Михайловна, значит мы с Модестом Петровичем составим беседу с благочинным протопопом Анемподистом Антоновичем, а вам будет отведено попробовать организовать дамский кабинет для сбора пожертвований на постройку богадельни для ухода за больными и немощными при Барнаульском заводе.

Глава 24

Пётр Никифорович Жаботинский открыл глаза. От дневной дремоты у него страшно разболелась голова. Вначале он хотел позвать прислугу и приказать подготовить ему обед, но встав из кресла и пройдясь по комнате понял, что никакого аппетита у него нет. Голова разболелась ужасно и надобно сходить к местному штабс-лекарю за необходимой микстурой.

— Чёрт побери, совсем невыносимо здесь работать, — думал Жаботинский, надевая камзол и казённую шинель.

От уличного яркого солнца слепило глаза и казалось, что головная боль становится сильнее. Но постепенно, размеренно шагая по улице Пётр Никифорович забыл о боли, а когда подошёл к зданию горной аптеки, то с удовлетворением обнаружил, что головная боль совершенно прошла.

Он остановился перед крыльцом и задумался: «Может всё-таки стоит зайти и взять у Рума микстуру. Мало ли, ежели опять начнутся головные боли, то уж лучше иметь необходимое средство под рукой».

Хотел было подняться в аптеку, как заметил свёрток каких-то бумаг, лежащих сбоку крыльца на опоясывающей здание каменной кладке. Бумаги лежали так, что их не враз и заметишь. И если бы Пётр Никифорович не остановился, задумавшись, то и не увидел бы их.

«Интересно, интересно, что это здесь такое за документальное разложение?», — подумал Пётр Никифорович и поднял свёрток.

Развернув бумаги, он обомлел: «Так это же те самые чертежи, которые мне и надобны! Ну совершенно точно, вот же и поршни, и котёл, и даже имеются чертежи крышек для котла… Только вот… — он внимательно рассмотрел бумаги. — Только странная какая-то чертёжная разметка? Наверное, это для удобства на клетки разбито, но это и не важно, ведь здесь совершенно ясно видно, что само провидение мне посылает в руки необходимые документы!»

Жаботинский свернул бумаги обратно в трубку и решил для очистки совести всё же зайти в аптеку и действовать по ситуации.

Внутри было тихо.

— Эй, кто здесь есть по аптеке? — крикнул Жаботинский в дверь лазаретной.

В конце коридора послышалось какое-то шевеление и из дальней комнаты вышла крупная простоволосая баба:

— Ваш благородье, — проговорила она, подходя к полковнику Жаботинскому. — Тако оно того же, нету никого, господин штабс-лекарь изволили отбыть по делам своим…

— А ты кто здесь такая? Прислуживаешь что ли? — Жаботинский спросил без особого интереса, но всё же строгим голосом.

— Так Акулина я, при аптеке тружусь, вота, в лазаретной за больным хожу.

— Так, а что же, ежели кому микстура необходима, кто тогда здесь понимает в этом деле? Уж не тебе ведь данное дело поручено, из подлых ты, так ведь?

— Из местного простого сословия, верно, — согласилась Акулина. — А за микстурой ежели вам надобно обратиться, тако нет никого, к вечеру будут.

— Ладно, передумал я, а хозяину своему скажи, что надобно прислугу просвещённую иметь, чтобы при необходимости могла обслужить господ! — Пётр Никифорович резко развернулся и вышел на улицу.

Он шёл к своей квартире в прекрасном настроении. Голова совершенно перестала беспокоить, а неожиданно полученные чертежи дополнительно радовали лёгким решением задуманного им предприятия.

«Ты посмотри, только в обед подумал и на тебе, прямо само в руки и пришло! — думал Пётр Никифорович, удовлетворённо чувствуя в кармане казённой шинели свёрток с чертежами. — Теперь надобно в первую голову подготовить пакет и отправить казённой почтой в столицу, пускай там подготовят все необходимые бумаги и заверяют патент по европейскому образцу… Странные только эти сетки на новых чертежах, и цифры вроде там близкие к тем, что в старых бумагах числятся, да только тогда непонятно чего же улучшил Ползунов? Неужто он просто перечертил, а за новое выдать хочет?.. Ну ничего, там, в столице купечики отдадут сведующим в сем деле людям, разберутся поди…».

В квартире он достал из ящика рабочего стола старый чертёж паровой машины и присоединил к нему обнаруженные бумаги. После чего упаковал всё в специальный пакет, скрепив его своей личной печатью, отпечатанной на сургуче.

Проделав все необходимые процедуры, Жаботинский направился в Канцелярию, предполагая отправить пакет с первой же казённой почтой. После прошедшей головной боли ум стал ясен и светел, как по-весеннему тёплое солнце.

С крыш уже во всю текло и даже если принесёт заморозки, то было понятно, что будут они короткие и не сильные. Весна в этом году начала брать своё с последних трёх дней февраля.

Протоиерей Анемподист вышел после утренней службы в прекрасном расположении духа. Буквально намедни ему сообщили, что его прошение подано на рассмотрение самому начальнику Тобольской и Сибирской консистории и ответ должен прибыть в начале марта месяца.

'Погодка-то стоит вон какая хорошая, глядишь и стройку дома возобновлю по первой оттепели мартовской… — благодушно думал

Анемподист Антонович, подходя в трапезную пообедать. — Да и Пимена этого, чёрта старого, давно пора было урезонить, а то гляди-ка чего удумал-то, распоряжаться в моём благочинии взялся…' — но всё это размышление протопоп проговаривал про себя без раздражения, а скорее с чувством собственного достоинства и уверенностью в своей правоте.

В трапезной сегодня была постная еда, но готовили Анемподисту и постную пищу хорошо, тем более что вино пить не запрещалось, а значит, можно себя немного побаловать. Пасха в этом году выпадала на седьмое апреля, а сейчас как раз пойдут первые дни Великого поста. Правда сейчас шла довольно строгая неделя перед Великим постом, но был субботний день, а значит на обед будет рыбка во всяческих её приготовлениях, да и кашка на маслице растительном вполне под рыбку самое дело.

Протопоп Анемподист поесть вообще-то любил, но особым чревоугодием считал не обилие продуктов и разнообразие блюд, а объедение ими. Главное, как он считал, чтобы семья сыта была, а им-то уж протопоп мог вполне благословить питаться посытнее. Своё благословение он объяснял тем обстоятельством, что мол нечего детишкам голодать, как и супруге тоже, ибо немощные они, а следовательно, должны по милосердию христианскому питаться посытнее.

Детишки у протопопа и правда были толстенькие и росли большими дылдами. Сам-то Анемподист ростом вышел тоже ничего, но его три сынка уже на две головы переплюнули своего родителя, да и весу имели что телки крестьянские. Вот только ума большого им бог не дал, хотя Серафима твёрдо считала, что это просто их никто не понимает, а детки её просто добрые и незлобивые, потому все на них поклёпы, это от зависти.

В общем, семья протопопа Анемподиста питалась сытно и с отчим благословением, два младших сынка и три дочки, супруга, плюс, старшенький Ильюша тоже был отцом побуждён и благословлён питаться не зависимо от его диаконского чина посытнее, дабы были силы службу справлять.

Стол в трапезной был накрыт как положено. Рыбка отварная, рыбка жареная, копчёная, в засоле с лучком и растительным маслом, каши крупяные и картофельные котлетки, грибной суп и грибной же рулет, бочоночки с мёдом и душистые травяные чаи, а для настоятеля Анемподиста стоял приготовленный кувшин-кумганчик с добрым виноградным вином. В общем, стол был как надо. Всё семейство Анемподиста уже сидело с ложками наперевес и ждали благословения на обед.

— Кушайте, мои хорошие, кушайте, — пробасил Анемподист Антонович и крестообразно провёл над столом рукой. — Господь благослови и дай нам сил на принятие пищи сей… — он уселся во главе стола и вокруг сразу засуетилась приходская кухарка.

— Батюшка, благословите, — кухарка сложила ладошки перед собой и низко поклонилась.

— Господь благословит, — опять пробасил довольный Анемподист и подал в сложенные кухаркины ладошки руку для целования.

— Ну так батюшка утрудился, ты там давай, порасторопнее подай ему кушанья, — проворчала кухарке Серафима.

— Сей миг, матушка, сей миг, — кухарка юркнула за дверь кухни и тут же появилась обратно, неся тарелки с супом и кашей.

— Угождением земным священникам мы стяжаем себе царствие небесное, — одобрительно произнёс Анемподист.

— Священник, это значит святой, это ведь понимать надобно! — поддакнула ему Серафима и строго посмотрела на кухарку.

— Завтра прощёное воскресенье, потому надобно на службе тебе, матушка, с детьми побывать, дабы в искушение никого не вводить. А то вона как коситься начнут, что детки наши не каждую службу посещают, — пробурчал с набитым кашей ртом Анемподист.

— Батюшка, а чего же ты супчик не кушаешь? — Серафима сделала заботливое лицо.

— Покушаю, покушаю, мне такой порядок удобнее… — протопоп пережевал и проглотил очередную порцию каши, — Ты, матушка, на завтра, говорю, на службу-то уж будь ласкова, детишек всех приведи, чтобы видели их, где-нибудь ближе к амвону встаньте, а средние пущай и на клиросе с певчими постоят, потянут что-нибудь из псалмов-то.

— Батюшка, не переживай, всех приведу, — Серафима посмотрела в сторону сидевшей в углу и ожидающей приказаний кухарки. — Они ж это от своей гордыни так наговаривают, не ведают, что семья настоятеля по образу и подобию святого семейства числится, что такая на нас трудная ответственность возложена о заботе да наставлении окружающего мира. Никакой благодарности, а ведь должны каждый день божий слушаться и благодарить, слушаться и благодарить! — Серафима проговаривала это с резко окаменевшим и страшным лицом, повернувшись в сторону кухарки и сидевших за дверью кухни прислужников.

— Ну полно, матушка, полно, покушай давай, а то ведь заботой себя изводишь, а ведь и силы надобно подкреплять, иначе как такое своё попечение сможешь оказывать… Ты же помощница моя самая первая, кушать надобно, кушать… — Анемподист Антонович говорил всё это не забывая есть кашу и подавать знаки, чтобы прислужники подкладывали ему в тарелку овощной нарезки и грибного рулета.

Неожиданно уличная дверь заскрипела и в трапезную вошёл дьяк Никифор. Он мягко и тихо скользнул к уху Анемподиста Антоновича и что-то нашептал ему.

— Вместе говоришь? — отодвинув пустую тарелку повернул к Никифору голову протопоп.

— Именно так, батюшка, именно так, — быстро и мелко закивал дьяк.

— Ну так скажи, чтобы обождали, сейчас трапезу завершу и подойду. Пущай в коридорчике на скамейке сидят, для смирения это самое верное дело.

Дьяк Никифор кивнул и моментально выскользнул из трапезной, а Анемподист показал рукой, чтобы ему подавали чай и глубокую тарелочку с ягодами в меду.

Напившись чаю Анемподист Антонович грузно поднялся и вышел из трапезной. Сощурился от послеобеденного солнца и посмотрел в сторону причтового здания, где находился его кабинет. На улице, перед крыльцом стояли начальник Барнаульского завода Ползунов и штабс-лекарь Рум.

«Ты смотри, никакого смирения, гордыня одна. Сказал же им на скамейке в коридорчике ожидать, так нет же, стоят вона перед дверью, смиряться не желают…» — недовольно пробормотал себе в бороду протопоп и направился в сторону ожидающих его нежданных посетителей.

Мы с Модестом Петровичем условились, что просьбу свою к Анемподисту выскажем не в лоб, а как бы постепенно. И он и я понимали, что протопоп согласится лишь в одном случае, если увидит свою выгоду от всего предприятия.

— Что же вы вовнутрь не стали заходить? — Анемподист смотрел настороженно.

— Так погода такая добрая, Анемподист Антонович, оно само просится на солнышке постоять, погреться, — примирительно сказал я протопопу.

— Ну, февраль всё же, хоть и по виду весна кажется, холодно всё же… Ну так по какому делу ко мне вы, господа, изволили быть? — протопоп стоял и, кажется, не собирался подниматься на крыльцо.

— Дело наше тонкое, не под дверями его обсуждать надобно, — несколько недружелюбно ответил протопопу Рум.

Анемподист Антонович больше всего на свете боялся публичных скандалов и потому решил проявить христианское смирение:

— Ну что же, тогда нам надобно в кабинет мой пройти, — он обошёл нас. — Вы позволите, господа, на правах, так сказать, хозяина кабинета, — и первым вошёл в дверь.

Мы прошли за ним по коридорчику и оказались в уже знакомом мне кабинете настоятеля. Анемподист Антонович уселся в кресло за свой широкий рабочий стол и сделал нам приглашающий жест, указывая на два высоких стула перед ним. Мы уселись.

— Ну, так о каком деле идёт речь? — Анемподист спокойно и уверенно откинулся на спинку кресла.

— Дело касается положенного нам всем христианского милосердия, — начал Рум.

— Милосердия говорите? — удивился протопоп. — И как же сия добродетель может делом оказаться?

— Ну так здесь скорее вашего участия в одном предприятии мы бы желали видеть. С купеческим сословием предприятие готовится, да вот средства свои купцы по части милосердия не могут же без надзора благочинного протопопа растрачивать, — уже зная натуру протопопа, закинул я удочку, и тот немного оживился.

— Иван Иванович, ну так мы уже одно дело вроде бы начинали, так и ничем оно не завершилось. Оказалось, что всё предприятие-то ничего не стоило, — Анемподист Антонович развёл руками. — Так отчего же и нынче тем же не закончиться начинанию любому нашему?

— Здесь ситуация другого рода. У нас начальника Колывано-Воскресенских производств имеется согласие. Фёдор Ларионович в сем деле как раз нам никакого препятствия устраивать не намерен, а даже и всячески поддержать своим расположением готов, — я готовил почву продуманно, помня о том, что протопоп не оставляет мыслей о неудавшемся нашем соглашении по мужикам, что были отняты со стройки протопоповского дома.

— Фёдор Ларионович… — пожевал губами Анемподист. — Так дело тогда какое вы сейчас говорите? Что за нужда меня беспокоить имеется?

— Мы прямо обнаружили, что требуется при заводе богадельня, — резко бросил Модест Петрович, которому видно надоело ходить вокруг да около.

— О как! Богадельня, говорите… Так это ж средства необходимы, да немалые, — резонно заметил протопоп.

— Верно, Анемподист Антонович, потому мы и решили, что этот разговор без вашего участия обойтись никак не может, — я ещё раз дал протопопу возможность почувствовать свою значительность.

— И что же от меня вы желаете получить?

— Да вы что, уважаемый Анемподист Антонович, разве мы можем что-то от вас получать! Здесь несколько иная ситуация. Мы думаем, что ежели купеческое сословие здешнее от вас убеждение получит, то и средства тогда от них пойдут на постройку богадельни. Мы кассу по сбору сих средств можем при вашем приходе организовать, чтобы всё как положено… по-христиански было. Да и саму богадельню ведь надобно недалеко от церкви строить, дабы попечение и всевозможные обряды необходимые удобно было проводить.

— Кассу?.. Да, обряд совершать надобно беспрекословно, но ведь и пожертвования надобно верно распределять, дабы избежать растрат всевозможных, да справлять и сопутствующие нужды, — хитро улыбнулся Анемподист Антонович, сразу почуяв свою выгоду.

— Конечно, это всё надобно внимательно будет распределять, — согласился я с протопопом. — Только внимание если будет на постройку богадельни, то и на всё необходимое для попечения о ней тоже придётся достраивать… Вот, дом, например, настоятеля, он же тоже требует завершения, а иначе как без условий вам службу-то нести, верно?

— Это верно, службу нести надобно при условиях, и попечение не только о немощных, но и о духовных наставниках надобно попекать, ибо для страдальцев наставники трудятся, все силы на то полагают. Земные-то страдания временные, а впереди вечная жизнь, а в неё без духовного наставления по чину положенного разве возможно будет болезным и немощным войти? Никак невозможно сие, — было видно, что Анемподист Антонович прикидывает прок от предприятия. — Так, а как же касса устроена, по-вашему, должна быть?

— Кассу мы припишем к соборному вашему приходу, но только нам по правилам надобно заводского человека при сей кассе поставить. Он под вашим руководством будет числиться, но и на завод отчёт нести, без этого никак невозможно, — я смягчил горькую пилюлю, но протопоп только немного поморщился от моих слов и ничего возражать не стал.

— Так, стало быть, вы хотите, чтобы я по своей духовной власти наставил купеческое сословие нашего поселения для благотворительного пожертвования средств на богоугодное дело?

— Верно.

— А какова купеческая выгода от сего дела, ведь вы же сами ведаете, что купец должен и земной прок от этого предприятия видеть?

— Да прок от предприятия самый прямой. Ежели сейчас и жёны, и дети купеческие при болезни по домам лежат, да без медицинского надзора мучаются, то при богадельне будет отделение для них, где и Модест Петрович сам наблюдать будет, и лекарства самые подготовленные по режиму полезному будут выдаваться. Излечение так намного скорее станет наступать, да и помирать будут меньше. И работники при купеческих здесь лавках и тех же пимокатнях смогут лечиться и скорее вновь на работу выходить. Ну и от завода также, и от вашего церковного сообщества. А уж для благодетеля настоятеля и семьи его так и без всяких затрат возможно будет попечение осуществлять, — я прямо намекал протопопу, что и он, и его семья смогут получать самое лучшее медицинское попечение и причём бесплатно.

— Что же, — Анемподист Антонович провёл ладонью по бороде. — Что же, раз и Фёдор Ларионович вам препятствовать не имеет резона, то… пожалуй можно поразмышлять над сим предприятием.

— Поразмышлять⁈ — Модест Петрович резко поднялся и посмотрел на настоятеля, — Что же тут размышлять, разве ясности недостаточно?

— Модест Петрович, дорогой, я понимаю вашу заботу о сем деле, но вы на меня уж так не напирайте, в моём чине надобно всегда поразмышлять. Вон, с Иваном Ивановичем мы тоже уговаривались над одним дельцем, так господь управил всё совсем не так как мы уговаривались. Я, конечно, без всякого осуждения, — он повернулся ко мне. — Но вы тоже поймите, господа, здесь вы просите прямо средств от людей истребовать, а плодом предлагаете попечение о семье по части медицинской, а ежели чего от средств останется, то на постройку дома, который и строить-то должен по заботе от завода нашего казённого, а вот приходится надеяться на какие-то остатки от вашего сбора.

— Что же, здесь мы можем условиться и точный процент от купеческих пожертвований на достройку вашего дома выделять, — предложил я Анемподисту.

— Иван Иванович, так не моего дома, а настоятельского, это намного существенней. А то ведь от ваших слов выходит, что я о своей личной выгоде пекусь только.

— Конечно, это вы просто меня неправильно поняли, конечно о том я и говорю.

— Ну ежели такая у нас с вами договорённость, то надобно решить о каком проценте мы сойдёмся и тогда я готов вашему предприятию поспособствовать.

— А сколько же вы думаете должно процентов отделить?

— Нет, господа, это уж вы мне скажите, дело-то вами предложено.

Я на несколько секунд задумался, посмотрел на Модеста Петровича. Тот демонстративно отвернулся от настоятеля и смотрел в окно.

— Ну… ежели одну четверть от всего сбора на достройку дома… настоятельского дома выделится, что тогда скажете?

— Четверть?.. — Анемподист Антонович покрутил в руках висящий у него на груди священнический крест, — Что ж, четверть, конечно, не треть, но… хорошо, поспособствую вашему предприятию.

Глава 25

В коридоре Агафью встретила Перкея Федотовна:

— Сударыня, извольте сейчас спуститься к обеду, Фёдор Ларионович на обед будет.

— Да, да, изволю… — на ходу кивнула Агафья и побежала наверх в свою комнату.

Перкея Федотовна недоуменно посмотрела ей вслед и осуждающе покачала головой: «Совсем от рук отбиваться стала… глядишь и в подоле принесёт, ежели так по лестницам скакать будет…» — подумала Перкея Федотовна и пошла отдавать распоряжения прислуге, чтобы накрывали к обеду.

Агафья поднялась в свою комнату и положила картонный футляр с чертежами на столик. Она так и не отдала чертежи Ивану Ивановичу, так как совершенно не было удачного повода это сделать.

«Что ж… — рассуждала Агафья. — Завтра отдам, да про патент надобно спросить, получил ли Иван Иванович патент на своё изобретение, а то ведь там, в столице, быстро найдутся оборотистые господа, кто присвоит себе сию заслугу, а после попробуй докажи, что ты автор всего дела…»

Быстро переодевшись, Агафья спустилась к столу.

За обедом Фёдор Ларионович был бодр и даже пошутил:

— До крыльца Канцелярии подхожу, а с крыши как бах! — он резко рубанул ладонью воздух, — Сосуль такой в сажень ростом, да как бахнет с крыши.

— Ужас какой… — прикрыла ладошками рот Перкея Федотовна.

— А я писарю и говорю, ты что ж, подлец такой, крышу не сколотил вовремя, на моё место метишь, мерзавец⁈ — Фёдор Ларионович раскатисто засмеялся. — На моё место, говорю ему, ха-ха-ха, подлец такой!

— Дядюшка, так опасно ведь, а ежели кого зашибёт, где ж лечить-то человека придётся? — пришла в ужас Агафья.

— Ох, Агафьюшка, добрая твоя душа, — Фёдор Ларионович даже прослезился от смеха и вытер салфеткой уголки глаз. — Вот, сегодня тоже заходили ко мне, Иван Иванович Ползунов, начальник завода Барнаульского да штабс-лекарь Рум Модест Петрович, тоже попечение о немощных проявить думают, богадельню построить хотят, — он взял вилку и подцепил на неё большой кусок мякоти маринованной селёдочки.

— А разве плохое дело это, ведь по-христиански нам надобно о ближнем помнить, а немощному помогать… — Агафья отставила тарелку и взялась за чай.

— Ох, Агафьюшка, — повторил Бэр. — Добрая твоя душа…

— Дядюшка, а вот я бы, положим, при сей богадельне подвизалась помогать, — неожиданно и твёрдо сказала Агафья. — А что? В столице и графского, и княжеского рода дамы при богадельнях подвизаются, за достоинство почитают сие дело.

— В столицах множество всевозможных фантазий на ум приходит, что ж теперь, всему подражать что ли? — немного презрительно сжала губы Перкея Федотовна.

— Ну… — Фёдор Ларионович тоже отодвинул пустую тарелку. — Ты, я вижу, и подвизалась уже, верно говорю?

— О чём ты, дядюшка? — сделала невинные глаза Агафья.

— Ну так, а как же, в лазаретную ходишь, помогаешь там за этим, как его, помощник который у Ползунова-то, придавило которого, да там вроде и один ещё из крестьян лежит у Модеста Петровича, верно? Докладывают мне, уж не мне ли дела здешние знать положено.

— Ах, ты об этом, — ещё более невинно проговорила Агафья. — Ну так по-христианскому попечению надобно в милосердии упражняться, так ведь протопоп на проповедях говорит нам, разве нет?

— Это да, протопоп много чего такого говорит, ему по службе это дело требуется исправлять, а то на что ж он тогда протопоп здесь надобен… — Фёдор Ларионович тоже взял чашку с чаем. — Ну ежели и в столице дамы княжеского роду подвизаются, то и нам сие не зазорно поди…

— Совершенно не зазорно, — утвердительно сказала Агафья.

— Ну, знаете ли, приличным дамам и дома забот хватает, чтобы ещё по лазаретным утруждаться избыточно, — недовольно проговорила Перкея Федотовна, но спорить не стала.

— Что ж, дело христианское, я никак не возражаю ежели всё прилично и чин по чину.

— Вот, дядюшка, и при богадельне было бы очень полезно сие дело продолжить. Я думаю, надобно комитет дамский организовать, чтобы и купеческие жёны да дочери в богоугодном деле участие имели.

— Ух ты как прямо круто взялась, — Фёдор Ларионович сказал это скорее с удовлетворением.

— Так а кому, как не мне такое организовать, разве не наша семья здесь самая знатная по всем состояниям, мы пример должны самый верный подавать.

— Что ж, здесь я возражать не стану, здесь надобно дело в своих руках держать, чтобы уважение имели, — Бэр одобрительно кивнул Агафье, а Перкея Федотовна только сжала недовольно губы.

После обеда Агафья довольная собой поднялась в свою комнату. Настроение у неё было самое замечательное. Всё складывалось так удачно, что лучше и желать не требовалось. Дядюшка теперь совершенно прямо одобрил её посещения лазаретной и можно было теперь не придумывать поводов для Перкеи Федотовны, когда надобно выйти из дома и пойти в горную аптеку для встречи с Иваном Ивановичем.

Она легла на кровать и мечтательно прикрыла глаза: «Сейчас надобно составить план по организации дамского комитета. Купеческих я уже многих знаю, благо в торговые лавки за покупками хожу каждую неделю. Лучше всего сделать объявление и пригласить местных дам на собрание к нам в гостиную. Уж домом начальника Колывано-Воскресенских производств точно никто побрезговать не решится… Надобно ещё что-то по рукоделию для детишек купеческих и мелких чинов предложить, и грамоте можно крестьянских обучать. А что, это дело самое сейчас необходимое. Ежели завод разрастаться будет, то ведь и мастеровые надобны, а какой мастеровой, ежели он даже чертёж прочитать не может⁈ Конечно же надобно грамоте учить, без этого совершенно невозможно… Чертёж!» — Агафья открыла глаза и быстро встала с кровати.

Картонный футляр с чертежами для Ивана Ивановича так и лежал на столике. Настроение было прекрасное и она решила ещё раз проверить свои чертежи. Да и для патента, ежели Иван Иванович ещё его не сделал, эти чертежи не годились, поэтому всё равно с них надобно сделать копии в обычной саженно-аршинной системе.

Агафья подошла и взяла футляр, желая ещё раз проверить свою работу и пересчитать все размеры, чтобы дополнительно попрактиковаться в новой десятеричной системе. Она потрясла картонный футляр, но из него ничего не выскользнуло. Внутри было пусто, чертежи пропали…

Мой разговор с Пименом, который состоялся несколько дней тому назад, показал, что интерес старца в наших заводских делах вполне понятный — он, судя по всему, действительно считал, что только таким способом можно по-христиански облегчить жизнь приписных крестьян, а монахам приобрести полезный навык обжига кирпича и строительства зданий. Как я понял, монастырь планировали перестраивать по той же причине, по которой Фёдор Ларионович Бэр хочет перестроить весь посёлок при Барнаульском заводе. Пожары были бичом этих мест, а монастырские постройки сплошь и рядом горели почём зря по всей Сибири.

В общем, Пимен оказался вполне порядочным человеком и ничего скрывать не собирался. По крайней мере, мне он всё больше казался действительно прозорливцем, но не по причине какого-то таинственного дара, а просто из его житейской мудрости и опыта крестьянской жизни.

Сейчас я опять шёл к Пимену, так как полагал, что ему следует знать о нашем плане по постройке богадельни. Почему я так думал? Ну, наверное, из соображений совести и потому, что мне хотелось обсудить это предприятие с человеком честным и не состоящим в чиновничьих и каких-либо церковных должностях.

Пимен опять стоял в храме в накинутом на голову том же монашеском чёрном остроконечном капюшоне. Я сейчас более внимательно разглядел этот капюшон и различил по его краям не просто узор из старославянских букв, а складывающиеся из них слова. На самой макушке был вышит небольшой крест, а на лбу и затылке какие-то крылатые существа, скорее всего ангелы или что-то вроде того. Сзади от капюшона опускалась на спину Пимена полоса чёрной материи, и такая же полоса опускалась ему на грудь.

Я попробовал прочитать слова на узоре по краям капюшона и разобрал с удивлением текст. Да, действительно, этот текст вначале казался нечитаемым, да и старой кириллицы я не знал, но оказалось, что слова вполне можно разобрать. Буквы были вычурными, но вполне знакомыми и я прочитал «стый бже стый кръпкiй стый безсмертный помилуй насъ». Я расшифровал надпись как «святой боже, святой крепкий, святой бессмертный помилуй нас». Вполне оказывается читаемо.

«Да уж, точно, крепости нам бы сейчас не помешало…» — размышлял я, пока священник в тёмно-фиолетовых одеждах нараспев зачитывал положенные ритуальные тексты.

Постояв ещё какое-то время я вышел на улицу. Вдохнул свежего воздуха и стал прохаживаться по церковному двору, ожидая, когда всё закончится и Пимен выйдет из помещения церкви.

Ждать пришлось довольно долго, но вот ударил несколько раз колокол и в храмовых дверях стали появляться люди.

Пимена всё не было, и я уже было забеспокоился, что он остался для какого-то специального ритуала, где присутствуют одни только монахи. Решил опять зайти в церковь, но в дверях наконец показался Пимен.

— Отце Пимен, помолись о сыночке моём… — к Пимену подошла худая и маленького роста баба, закутанная в толстый платок и смотрящая из него жалостливыми большими глазами, сложила перед собой ладошки и поклонилась старцу.

— Помолюсь, милая, помолюсь, как дитя зовут?

— Так Фёдором нарекли, он в горячке третий день ужо мучается, а мне же и помощника никого не осталось, вот сынок только один, Федюшка мой…

— Ничего, милая, я помолюсь, попрошу Феодосия святого Господу предстоять за дитя, раба Божиего Фёдора. Ты иди, да только и питием травяным да не сильно горячим его пои, там глядишь и даст Господь исцеление, — Пимен поклонился женщине. — Да не сильно горячим смотри пои, чтобы настой тёплый был, а то проку-то меньше будет чем убытку. Иди с Богом.

— Спаси Господь нас грешных, да на тебя уповаю, отец Пимен, — она чуть было не прослезилась, но Пимен строго её остановил:

— Ты это дело брось, лукавым не искушайся и меня не искушай, чего это ты на меня уповаешь, а? Кто я таков, чтоб упованием быть? На Господа милосердного одного уповай и своё дело не забывай.

— Прости меня, отче, дуру меня прости, — сразу успокоилась баба и ещё раз поклонившись пошла к воротам.

Пимен посмотрел в мою сторону, прищурился и подошёл:

— Будь здоров, Иван Иванович, видел я, что на службе ты был.

— Был, отец Пимен, верно, — я решил называть Пимена как и все, чтобы как-то наладить более близкий контакт что ли, хотя… говорить ему «отец Пимен» мне на самом деле было легко и даже естественно, так же как говорят старому человеку просто «отец». — А вы женщине-то смотрю травяные отвары от болезни посоветовали?

— Чего это ты мне на «вы» заговорил, чай не в Канцелярии мы с тобой, а?

— Да как-то… — я немного смутился, но посмотрел на Пимена и сразу успокоился. — Так что же, отец Пимен, выходит не молитвой одной лечатся люди, так ведь?

— Молитва душу лечит, а это дело самое первое. Что же за отвары травяные, так нам Господь разве разумения не дал, чтобы мы его для дела доброго применяли? Вот вся красота в том и состоит, чтобы разумением добро стяжать и человеколюбие.

— Что же, про разумение ничего возразить не могу, его и правда для доброго дела применять лучше всего… для крепкого результата чтобы.

— Ну так вот, сам же ты на свой вопрос и ответил, — весело посмотрел на меня Пимен. — Оно же всегда так, что ежели без суеты и с глубоким вниманием рассмотреть наши вопросы, так в них и ответ любой уже имеется. Вот и выходит, что порой и спрашивать нет нужды, ежели сам-то разумением своим основательно прилагаешься.

Я, конечно, мог бы поспорить с Пименом об источнике нашего ума, сказать ему про миллионы лет эволюции, но сейчас такой спор показался мне совершенно неуместным и даже глупым. Действительно, разве в источнике ума дело? Намного важнее как мы этот ум применяем, на что его расходуем, а в этом вопросе я с Пименом был совершенно согласен, пускай даже и в такой терминологии как «стяжать добро и человеколюбие». В конце концов, дело ведь не в терминах, а в их значении.

— Ну так чего же ты хотел найти сегодня от меня, или монахи трудиться бросили?

— Да нет, монахи трудятся с самым крепким усердием, за это я благодарен и им, и тебе, что дело наше поддержали.

— Значит что-то есть у тебя сказать, верно?

— Верно, — утвердительно кивнул я головой.

— Ну так говори, чего же вокруг да около ходить-то.

— Мы со штабс-лекарем Модестом Петровичем Румом были сегодня у Бэра, стройку ещё одну думаем начать, — я посмотрел на церковный купол, на медном покрытии которого послеобеденное и уже начинавшееся клониться к вечеру солнце отбрасывало мягкие блики.

— И что же за стройка такая, ежели ты мне решил о том рассказать? — Пимен повернулся, и мы пошли в сторону здания с его кельей.

— Богадельню думаем построить.

— Эва как… — Пимен остановился и повернулся ко мне, посмотрел прямо в лицо. — А потянете дело-то такое? Ведь ты и на заводе вон цеха перестраиваешь, и трубы задумал под воду прокладывать. Здесь ведь дело затратное выходит, что по средствам, что по людям, потянете ли такое дело?

— По перестройке цехов работа уже хорошо продвинулась. Кирпич у нас заготовлен, сейчас вот снег последний сойдёт и котлованы рыть под здания будем, — спокойно ответил я Пимену, — Да и с водопроводной прокладкой, трубы уже месяц почти как готовы, только каналы прорыть, но здесь я и сам где надобно буду трудиться. Архип-то сейчас в лазаретной залечивается после обрушения старого цеха, скорее всего только ближе к апрельскому теплу вернуться к работе сможет.

— Да, с Архипом незадача вышла, — вздохнул Пимен, — Но и не без промысла Божиего ведь, ему теперь уход имеется не только телу, но и душе его…

— Не понимаю, причём же здесь душа Архипа?

— Как же, разве не Акулина Филимонова за ним ходит?

— Ну верно, она.

— Так они ж приходили за благословением на женитьбу, вот и проверяются в беде-то, перед женитьбой-то побудет Архип в подчинении у женоского ухода, терпением поупражняется, — улыбнулся старец.

— Аа, вот ты о чём, — я тоже заулыбался. — Ну это и правда резон, хотя и нам-то утруждаться теперь от архипова отсутствия придётся.

— Так на то и промысл Божий, чтобы проверить, готов ли ты на дела большие, или так, хорохоришься только. Так и что же с богадельней выходит, на какие средства строить-то собираетесь? — вернул Пимен разговор к главной новости.

— Мы с Модестом Петровичем до протопопа здешнего Анемподиста Антоновича сходили, предложили ему поучаствовать, купеческое сословие сподвигнуть на пожертвования для богадельни.

— Это да, для такого дела благочинного нашего Анемподиста необходимо извещать, здесь надобно порядок соблюсти, дабы никакой обиды не посеять, — кивнул старый монах и чему-то улыбнулся. — И что же Анемподист Антонович? Согласился он на ваше предприятие?

— Согласился, хотя и не сразу… — я помолчал и добавил: — Мы же ему такое предложение сделали, от которого просто невозможно было отказаться.

Пимен опять остановился и вопросительно посмотрел на меня.

— Да, мы с Модестом Петровичем условились, что кассу для сбора средств сделать надобно при протопоповском приходе, при церкви здешней соборной Петропавловской.

— Искушением значит взять решили? Опасным путём идёте, — старец двинулся дальше, а я пошёл рядом.

— Так мы же на кассу человека заводского уговорились с Анемподистом Антоновичем поставить, ведь предприятие-то всё же заводского усмотра, — уточнил я.

— Так и какой же резон у благочинного, ежели он только под кассу место выделяет и с купцами договор готовит?

— Резон у него самый прямой, четверть от всего сбора на дела благочиния будут отданы.

— Во как, значит всё-таки искушением корыстным решили брать, — покачал головой Пимен.

— Так мы без умысла злого, в надежде на разумение Анемподиста Антоновича. Тем более, что он сказал будто дом, который у него на приходе выстраивается, это не его личный, а для настоятеля вообще, — я понимал, что мои слова звучат как оправдание, но ничего другого сказать не было.

— Эх, эх, — опять вздохнул Пимен.

— Но мы и ещё одно к этому предприятию организовать думаем, — вспомнил я идею Агафьи Михайловны. — Дамский комитет, чтобы дамы здешние при богадельне подвизаться могли и в… христианском человеколюбии себя проявить.

— О как, дамский комитет! — Пимен с нарочитой важностью поднял палец. — Ну прямо как в столицах решили развернуться.

— Так и идея из столицы увидена, Агафья Михайловна её предложила.

— Агафья Михайловна?

— Да, Шаховская Агафья Михайловна, — утвердительно кивнул я.

— Ну что ж, раз и племянница Фёдора Ларионовича вам помощь оказывает…

— Племянница?

— Ну так Агафья Михайловна Шаховская ведь племянницей Фёдора Ларионовича Бэра не перестанет быть, ежели в вашем предприятии за дамский комитет ответственность на себя возьмёт, верно?

— Верно… — я был не то чтобы озадачен, я был ошарашен этой неожиданной для меня новостью, — Вот как… Племянница оказывается, а мне и неизвестно это было… — тихо проговорил я и попрощавшись с Пименом вышел за церковные ворота.