Две жизни

Подлость

Всё-таки как-то странно всё происходит. И Дзержинский мне с ходу верит, и вообще как будто я в сказке какой. Вот сейчас меня несут на другой этаж, а я не понимаю, почему мне поверили, — не должны же были? Или должны? Всё-таки расстрела я боюсь, себе-то не соврёшь… Страшно временами, ведь я с таким человеком говорила! А сейчас…

— Вот, Владимир Ильич, та самая героическая девочка, — говорит Феликс Эдмундович, когда меня вносят в небольшой кабинет. — Она пока ещё не ходит, избили её сильно белые. Как только двигалась… Говорят, в крови вся была, едва платье снять сумели.

— Ого, — совершенно неожиданно реагирует… мамочки, да это же Ленин!

— Сейчас Коба ещё подойдёт, сам увидишь, — спокойно переходит на «ты» Дзержинский. — Это просто видеть надо.

— Вот даже как? — улыбается Великий Вождь. — Лежи, девочка, лежи.

— Добрый день, товарищи, — в кабинет входит Сам Товарищ Сталин.

Я пытаюсь вскочить, потому что товарищ Сталин же! Но сильная боль придавливает меня к дивану, куда положили, да так, что я начинаю стонать от этого. Товарищ Сталин удивлённо смотрит на меня, а я на него, просто во все глаза, потому что это же не портрет, он живой, настоящий.

— Это что значит? — с подозрением интересуется Вождь, а я почти в прострации: такие легенды — и совсем рядом.

— Да, убедительно, батенька, убедительно, — реагирует товарищ Ленин. — И что нам может рассказать юная героиня Революции?

— А… а можно карту? — прошу я, но товарищ Дзержинский подходит ко мне, аккуратно беря на руки, и подносит к большой карте, висящей на стене.

— Мне кто-то объяснит, что происходит? — спрашивает товарищ Сталин. — И почему она смотрит на меня, как на икону?

— Терпение, Коба, — вздыхает Феликс Эдмундович. — Сейчас услышишь, тем более что для неё ты действительно икона, как и все мы… Рассказывай, Маруся, — просит он меня.

Я послушно рассказываю о ходе Гражданской войны, как могу подробно, показывая на карте, и даже о «чуде на Висле». При этом я вижу, что товарищ Сталин сжимает кулаки, и испуганно замолкаю.

— Не бойся, — спокойно говорит мне товарищ Дзержинский. — Коба не на тебя сердится. Продолжай, пожалуйста.

Я послушно продолжаю, а когда заканчиваю, он просит меня дальше о мире рассказывать. Но тут я задумываюсь.

— Я историю не очень хорошо знаю, — жалобно признаюсь ему. — Гражданскую хорошо, потому что наш учитель в партизанском отряде в Первой Конной воевал…

— Рассказывай, что знаешь, — улыбается он мне.

Ну я и рассказываю, а что делать? О смерти товарища Ленина, о Троцком, а потом сразу о Тухачевском и последовавшем терроре так, как мне товарищ комиссар рассказывал. Ну и о том, что потом было, тоже. Мне страшно рассказывать об этом, потому что у товарища Сталина взгляд такой, что я сейчас по-маленькому от страха схожу, но я зажмуриваюсь и всё равно рассказываю. И о первых днях войны, и о том, как меня мама нашла…

Почему-то становится не просто страшно, а жутко рассказывать, но я как-то не могу остановиться и говорю, говорю, говорю… Я даже часть речи товарища Сталина вспоминаю. Ну а потом читаю стихи Симонова, которые нам комиссар читал. И вот в этот момент страх отступает, спрятавшись. Потому что из глубины моей души поднимается ненависть. Будто снова перед глазами встают картины войны, и эта ненависть просто сметает страх.

— Обрати внимание, Коба, — спокойно говорит товарищ Дзержинский. — Её маму расстреляли, но она нас за это не возненавидела. Ненавидит она немцев. Но ещё мы что-то сделаем не так, раз тепло и семью ребёнок обретёт там, где детям вообще не место.

— Меня расстреляют теперь? — тихо спрашиваю я. — Ну, за то, что рассказала.

— Мы не звери, Маруся, — качает он головой. — Спасибо тебе за то, что не испугалась.

Но в этот момент на меня накатывает слабость, и я почти теряю сознание, поэтому совсем не отдаю себе отчёта в том, что происходит. Всё-таки почему они такие добрые? Не должны же быть, принесли ведь девчонку какую-то, она всякие сказки рассказывает, а Великие Вожди просто так верят? Странно это, по-моему… Может быть, так и правильно, но, мне кажется, очень необычно. Почему-то думается мне сложно, да и старый страх время от времени возвращается, что само по себе пугает.

Я открываю глаза, наверное, в лазарете. Если всё вокруг белое, то это или рай, или лазарет. Рай я, по-моему, не заслужила, поэтому, получается, сказка продолжается. Ну раз я в сказке, то нужно просто расслабиться, кроме того, от меня действительно ничего не зависит.

— Барышня очнулась, — слышу я, а рядом с собой вдруг вижу очень пожилого мужчину в белом халате. — И как мы себя чувствуем?

— Как будто бэ-тэ[5] проехался, — честно отвечаю я, лишь затем сообразив, что этого танка ещё нет.

— Что такое бэ-тэ, мне неведомо, — признаётся… ну, наверное, врач. — Но логически я могу предположить, что испытываете вы слабость, что в вашем состоянии нормально. Остатки соли мы вымыли, воспаление вскрыли, так что пойдёте вы у нас на поправку.

— Спасибо… — негромко отвечаю я. — А…

— А вот всё остальное вам расскажут в своё время, барышня, — говорит он. — Отдыхайте, скоро сестра вам принесёт обед.

Он уходит, а я лежу, глядя в потолок. Старичок, явно доктор, ко мне расположен, не было брезгливости в голосе, значит, я у наших. Раз я у наших, тогда всё в порядке. Вот если бы я у беляков оказалась или у фрицев, тогда было бы плохо, а так… Выходит, не приснились мне Вожди. Интересно, а что теперь будет? Мне лежать ещё недели две точно, судя по предыдущему опыту. Наверняка буду выть от скуки, хотя, может, товарищи что-нибудь придумают?

Всё равно получается сказка. Не могут они быть такими легковерными. Странно, что вообще, кстати, меня слушали, а сам Дзержинский даже на руках носил. Ну, может, ему приятно, девочку на руках носить, я откуда знаю. Мне лет одиннадцать-двенадцать, похоже, учитывая размеры груди. То есть она растёт только, что и хорошо, и плохо, потому что тянет, конечно. Так вот, раз мне одиннадцать-двенадцать, а вокруг Гражданская, а не Великая Отечественная, то я для них ребёнок, а мне и орден, и слушали с уважением, хотя товарищ Сталин очень страшным может быть, но раз я жива, то, получается, сердит он не на меня.

И спросить-то некого…

Проходит время, я уже хожу. Недалеко, конечно, но это пока. Мне очень интересно, что будет дальше, но сейчас меня никто не посещает, только охранник рядом постоянно. Я понимаю необходимость охраны, потому что и внутренние враги есть, так что всё в порядке. А Вожди — они же заняты, в заботах о народном благе, поэтому и не зовут.

Так проходит ещё некоторое время, по-моему, неделя, когда за мной приходит товарищ Пётр. Он улыбается мне, и в нём столько от дяди Гриши, что я улыбаюсь в ответ.

— Пойдём, Маруся, зовут тебя, — спокойно говорит он мне, и я киваю.

Интересно, зачем? Я же рассказала всё, что знала… может быть, отблагодарить как-нибудь хотят? Здорово, если бы работать в госпитале разрешили, чтобы я была полезной. Очень хочется быть полезной в это легендарное время, потому что сейчас же творится история!

Меня сажают в автомобиль, сразу же тронувшийся с места, а товарищ Пётр будто что-то прикидывает. Ну задумчивый у него такой взгляд получается. И ещё кобура расстёгнута почему-то. Наверное, он ждёт нападения, потому что я очень важная? Или по какой другой причине, откуда же мне знать?

Я с интересом смотрю в окно, за которым проплывает город Ленина. Он выглядит совсем не так, как я себе представляла, — хмурые люди, грозные патрули, но красных флагов, по-моему, маловато. Хотя, может быть, пока так принято, а ещё я не видела совсем портретов ни товарища Ленина, ни Великого Сталина, из-за чего происходящее мне кажется ненастоящим.

— Что бы ни случилось — не бойся, — негромко говорит мне товарищ Пётр, когда автомобиль останавливается у красивого здания. — Мы что-нибудь придумаем.

— Хорошо, — послушно киваю я, задумавшись о том, что может случиться.

Идей на эту тему у меня совершенно нет, поэтому я пожимаю плечами, решив, что необходимое мне расскажут. Товарищ Пётр провожает меня по лестнице до дверей знакомого кабинета и, постучавшись, подталкивает вперёд. Я захожу, увидев там товарища Ленина, и замираю, не зная, что делать дальше.

— А, привезли уже? — обрадованно картавит Вождь Трудового Народа. — Садись, Маруся, садись, — показывает он мне на стул.

Я робко присаживаюсь, разглядывая обстановку кабинета: диван, на котором я успела полежать, стол рабочий, несколько стульев, настольная лампа, много бумаг и книг. Товарищ Ленин смотрит на меня с непонятным мне выражением, а мне любопытно, зачем меня позвали, поэтому я изображаю всё возможное внимание.

— Сообщённые тобой сведения подтверждаются, — произносит Вождь. — В связи с этим у нас некоторая проблема.

— Какая? — удивляюсь я, думая о награде, но я же не для награды… хотя было бы приятно, конечно.

— Как сделать так, чтобы ты никому не могла этого рассказать, — улыбаясь, произносит товарищ Ленин. — Некоторые товарищи предлагали отрезать тебе язык и руки, — продолжает он, отчего меня прошибает пот, потому что у него не меняются интонации при этом. — Но, как ты понимаешь, это ничего не гарантирует.

— Я слово могу дать… Или… — предлагаю я, совершенно растерявшись.

— Да-с, — кивает он. — Так мы ничего пока не решили. Поэтому мы тебя пока изолируем, ну а если других предложений не будет, то и в расход пустим. Так ты точно никому ничего не расскажешь. Ты должна понять нас, девочка, Революция в опасности, и эта опасность — ты!

Тут как-то моментально выключают свет, отчего я будто исчезаю, не в силах понять того, что мне сказали. Вождь Трудового Народа хочет меня убить не за что-то, а просто из опасения, вдруг я проболтаюсь. Эти слова что-то ломают во мне, поэтому мир меркнет, а снова я открываю глаза спустя, похоже, много времени, потому что нахожусь я в серой какой-то комнате, совершенно тёмной, только немного света пробивается из-под потолка. В этой комнате есть твёрдая лежанка, ведро в углу — и всё. Значит, я, получается, в тюрьме?

Вот мне и благодарность. И за информацию, и за готовность сотрудничать, и за… за всё. Взрослые дядьки готовы убить ребёнка — ведь я сейчас ребёнок. Сказанное мне Владимиром Ильичом меня уничтожает, ломая что-то внутри. Всё, что я знала, во что верила, вдруг становится в моём внутреннем представлении неправдой, потому что он говорил, как фашист какой-нибудь, а совсем не как наш. Значит, меня убьют… Это может произойти в любой момент и даже во сне. Вот от осознания этого я пугаюсь так, как не пугалась до встречи с мамой Верой.

Затем — не знаю, сколько проходит времени — меня начинают водить на допросы. Это только так называется, потому что в глаза светит яркий свет, а ещё больно делают. Не так, чтобы я не могла ходить, но… Сильно пугают, даже чуть ли не насилием, отчего я в обморок всё чаще падаю. А потом в камере прислушиваюсь ко всем звукам, просто дрожа оттого, что сейчас убивать придут.

— О чём ты уговаривалась со своим подельником? — кричит на меня фашист, резко дёргая за волосы и награждая оплеухами.

Так я узнаю, что товарищ Пётр хотел меня спасти, но был убит. Эта новость заставляет меня плакать и, кажется, ломает окончательно. А тот зверь, что меня допрашивает, совсем не интересуется моими ответами, ему нравится делать больно. Получается, Ленин ненастоящий, потому что к такому меня приговорить настоящий Вождь не мог же… И с каждым днём я всё больше перестаю быть собой, превращаясь в дрожащую малышку, которой просто очень страшно и больно. А мамы Веры здесь нет.

Эта женщина появляется прямо посреди моей… камеры. Она смотрит на меня с лёгкой брезгливостью, а я понимаю: сейчас, наверное, на расстрел поведут. Я понимаю это, но не чувствую ничего, потому что меня за это время просто уничтожили, сломав глубинную веру. Мне не во что больше верить, и почему так со мной поступают, я просто не понимаю.

— Марья имя мне, — холодно представляется она. — Ты идёшь в Школу Ведовства.

— Шла бы ты… — коротко объясняю я, куда ей пойти, но она хлопает в ладоши, и мне вдруг становится очень, просто запредельно больно, отчего я кричу во всё горло.

— Ты пойдёшь в Школу Ведовства, — произносит Марья, затем подходит к лежанке — она «нары» называется — и сдёргивает меня за волосы на пол. — А о своём поведении ты ещё будешь жалеть, маленькая дрянь!

В это я как раз верю. Вот эта Марья — она точно фашистка, тут даже раздумывать нечего, очень уж она меня с ходу ненавидит. Она хлопает трижды в ладоши, провозглашая что-то о пути, а потом опять дёргает меня за волосы, заставляя двигаться почти на карачках. Но после предательства своими мне уже всё равно, только больно очень, поэтому я подчиняюсь.