Две жизни

Встреча с легендой

Вот этого дядьку я хорошо знаю. Да его все хорошо знают, потому что это сам Будённый! Я даже привстаю, чтобы поприветствовать его, но слабость не даёт мне это сделать, и я снова падаю на подушки. Но он видит это, сделав жест рукой — лежи, мол. Он подходит ко мне, беря стул, чтобы усесться. Его сопровождают ещё товарищи, но я вижу только легендарного командарма, только на него смотрю.

— А узнала меня пигалица, — усмехается он в свои знаменитые усы. — Значит, поговорим.

— Ага, — киваю я, стараясь не поприветствовать его, как положено.

— Ну, откель ты меня знаешь, потом расскажешь, — начинает он разговор с благодарности. — Я пришёл спасибо тебе сказать, девица. Большое дело ты сделала, за то и награда.

И тут я вижу в его руках орден, который сразу же узнаю[3]. Товарищ Будённый говорит, что я первая девочка, награждённая этим орденом, поэтому он меня поздравляет от всей души, но потом становится серьёзным. Я понимаю, что теперь решается моя судьба, при этом осознавая, что не смогу смолчать.

— Предлагают тебя в разведотдел, — говорит мне легендарный Будённый. — А ты сама-то чего хочешь? Говори, всё исполню!

— Мне бы в госпиталь, я за ранеными ходить умею и перевязки делать ещё, — говорю я ему. — А я за это вам сказку расскажу, а если карту дадите, то и покажу.

Я вижу, что озадачила его, но просто не могу молчать. Ведь то, что я знаю о ходе Гражданской, может спасти жизни. Много жизней спасёт, и тогда, может быть, мамку по навету не заберут, потому что… тридцать седьмой же не просто так начался, Ежову поверили не только потому, что он хорошо скрывался. Комиссар мне это очень подробно объяснял, и вот теперь я могу что-то сделать!

— Ну-ка, карту мне, — приказывает товарищ Будённый и добавляет, обращаясь к чекисту, ну, тому самому. — Всех вон и смотри, чтобы птица не проскочила!

— Сделаю, — кивает тот, кинув на меня заинтересованный взгляд.

— Ну, рассказывай свою сказку, — улыбается мне командарм. — Вот и карта.

Я с трудом приподнимаюсь на подушках, не понимая, откуда такая слабость. Ведь в сорок первом меня тоже избили, но я быстро в себя пришла… Хотя тоже долго ходить не могла. Значит, правильно всё.

Путь Первой Конной я хорошо знаю, начав с прошедшего времени, замечая при этом, как кивает Будённый, выходит, всё верно, ну а потом рассказываю о том, что произойдёт до августа и почему оно произойдёт именно так. Подробно, как наш учитель это разбирал, ошибки каждого, ну и потом, потому что Гражданской войне ещё два года…

— Вот оно как… — задумчиво произносит Будённый, подав мне воды. — Не похоже это на сказку. Ты не ведьма? Откуда всё знаешь?

— Учитель рассказывал, — честно отвечаю ему, а потом вздыхаю и начинаю рассказывать совсем другое.

В моём рассказе есть и мама Вера, и сестрёнки, и хорошие, добрые люди вокруг. Вокруг война, кровь, смерть, а я ему рассказываю, какой была Алёнушка, и мама тоже, я говорю ему и вижу: понимает меня командарм. Чувствует, что я правду говорю, особенно когда читаю стихи, которые в сорок втором нам радистка записала.

— А погибла там как? — спокойно интересуется он.

— На гранату легла, — улыбаюсь я. — Зато мамочка жива осталась и Алёнушка…

— Вот как… — задумчиво говорит он мне. — Земной поклон тебе за то, что рассказать не убоялась. Как оправишься чуть, поедешь с моими людьми в Петроград, к товарищам, которые тебя точно смогут правильно оценить.

— А что это «Петроград»? — удивляюсь я, потому что историю Ленинграда не помню даже. — Столица же в Москве… или ещё нет?

— Ещё пока нет, — хмыкает он в усы. — Пока она там, откуда всё началось.

— А, так это Ленинград! — понимаю я.

И вот теперь он мне, похоже, окончательно верит, потому что, наверное, не знать о Петрограде здесь — это как не знать о товарище Сталине там. Будённый расспрашивает меня, качая головой, а потом зовёт чекиста. Тот подходит, с интересом поглядывая на меня, потому что чекист был у дверей и не слышал нашего разговора, зато видел, как я с картой обращалась.

— Девчонку беречь как зеницу ока, — приказывает Будённый. — При первой же возможности её в Петроград!

— К товарищу Дзержинскому! — вспоминаю я. — Его же не отравили ещё?[4]

Что-то такое рассказывал товарищ комиссар, только я не помню, что именно. А вот чекисту становится явно не по себе. Он с тревогой смотрит на кивающего командарма. Такое ощущение, как будто они переговариваются о чём-то, а я беру в руки орден, рассматривая его. Даже и не верится, что он мой, ну, то есть, что его мне вручили. Всё-таки непростой он, потому что пока единственный.

Командарм уходит, попрощавшись, а вот чекист остаётся. Он начинает меня мягко расспрашивать, а я вспоминаю картины детства, ну, пока ещё мама была, и рассказываю ему о нашем городе, о мороженом ещё, о том, что одно время с продуктами грустно было — всё, что могу вспомнить, а он слушает меня. Кажется, он свои выводы делает, а я понимаю: ну не сказала бы я ничего, и что? Всё равно бы засыпалась, потому что я мир, который вокруг меня, знаю только по рассказам да по урокам. Ну ещё стрелять умею, воевать с нечистью поганой тоже, так что я нужна им на фронте, но с девочками тут сложно, я помню рассказы…

Получается, правильно я сделала, что рассказала. А раз так, то и нечего волноваться. Самое главное ведь что? Самое главное, чтобы страна жила, чтобы укреплялась получше, и тогда, наверное, предатели не будут фронтами командовать. И наших не отбросят так далеко. И всё иначе пойдёт, потому что я смогу рассказать. Если даже не поверят сразу, то потом наверняка же! Ну а если надо будет за это заплатить, то я готова!

— Нельзя ждать, — произносит чекист. — Завтра же повезём тебя, — говорит он мне.

— Хорошо, товарищ, — киваю я. — А у вас хлеба немного не найдётся?

— Сейчас тебя покормят, — вздыхает он. — Ты стрелять только из пулемёта умеешь?

— Что вы, товарищ, — хихикаю я. — Из пистолета и автомата ещё.

Он удивляется, потому что не знает такого оружия, я ему с готовностью рассказываю всё, что знаю об устройстве такой штуки, как автомат. Он не записывает ничего, значит, память хорошая. Так мы разговариваем, потом приносят мне поесть — каши с мясом, отчего я всхлипываю, вспоминая тот самый летний день.

Почему Смерть сказала, что я встречу свой кошмар? Вот что мне непонятно. Ну, допустим, она могла не принимать во внимание, что я партизанка. Тогда избиение, а потом, наверное, насилие… да, это был бы кошмар, он бы меня убил наверняка. Но что, если кошмар только предстоит, что тогда?

Я не знаю ответа на этот вопрос, а пока меня везут сначала на автомобиле, а потом и на поезде, при этом чекист меня на руках носит. Наверное, я странно смотрюсь — в штанах, гимнастёрке, на которой орден, и на руках чекиста. С нами ещё двое красноармейцев с винтовками, они оба пожилые, посматривают при этом на меня с жалостью. Знают, что со мной случилось.

Заживление, насколько я вижу, не очень хорошо идёт, поэтому, когда мне бинты меняют перед дорогой, я прошу их отмачивать. Медсестра, делающая перевязку, удивляется, но я ей рассказываю о том, как правильно перевязывать такие раны, отчего она удивляется ещё сильнее. Наверное, в Гражданскую этого ещё не знали?

Поезд едет прямо в Ленинград, который ещё Петроградом называется. А почему город Ленина так называется, я не знаю. Но спрашивать пока не решаюсь. Поезд, кстати, из плацкартных вагонов и теплушек составлен, но один «мягкий» есть, он для начальства, наверное. Вот там меня и устраивают.

— Лежи, Маруся, — улыбается мне чекист по имени Пётр. Он так попросил его называть — товарищ Пётр, я и называю, а чего мне… — Сейчас почаёвничаем, нам долго ехать.

Нам действительно долго ехать, потому что далеко же. Я думаю о том, что как-то слишком легко мне поверили, я бы сомневалась долго. Но, возможно, для того меня и везут, чтобы там как следует допросить? Что же, даже если и так, то мне всё равно скрывать нечего. Я советская пионерка, медсестра и партизанка. И главное — мне нечего терять, а жить… Главное же, чтобы фрицы сдохли. И если от моих слов хоть на одного фрица больше умрёт, то это уже благо великое. А как нынче фрицы зовутся — уже неважно.

Поезд стучит колёсами, а товарищ Пётр рассказывает мне, куда мы едем и зачем. Я просто улыбаюсь, ведь я Ленинград увижу таким, каким он был. Не могу я этот город Петроградом называть, ведь это колыбель Революции, город Ленина. Товарищ комиссар рассказывал, его фрицы поганые голодом заморить хотели, да только не сдался Ленинград, значит, и мне сдаваться нельзя.

— А можно будет на товарища Ленина хоть одним глазком посмотреть? — интересуюсь я у чекиста. — И на товарища Сталина…

— Думаю, можно будет, — улыбается он мне. — Они не прячутся, так что насмотришься ещё.

— Здорово, — шепчу я, задрёмывая.

Я помню ещё по прошлому разу, что очень много спала, поэтому не беспокоюсь, а поезд всё идёт. Товарищ Пётр и поесть мне помогает, а я ощупываю ноги, понимая, что лежать мне ещё недели две, не меньше. Били меня, оказывается, так, что кости выдержали не все, ещё и заживление идёт довольно плохо, потому что убитый мной гад раны солью присыпал. Как я вообще могла двигаться, я не понимаю, потому что должна была просто выть, и всё, а я и ходила, и стреляла, и много ещё что сделала… Сказка какая-то. Но теперь эта сказка закончилась, и начинается суровая медицинская наука. Так что шрамы у меня ещё будут, конечно, никуда мне от них не деться.

Поезд прибывает в Ленинград поутру. Товарищ Пётр меня даже особо не будит, просто на руки берёт и несёт, а я ему уже доверяю совсем, ну и к боли притерпелась, потому дремлю, решив, что потом на колыбель революции посмотрю, если не расстреляют. Ну мало ли, примут ещё за провокаторшу, и всё. Как-то очень спокойно я об этом думаю, устала, наверное.

Меня кладут в автомобиль, по звуку больше на трактор похожий, и везут прямо на руках, отчего я представляю себя в безопасности. Я понимаю, что это не так, но есть в этом Петре что-то от Гриши, уже забытого почти солдата, который хотел меня выстрелом предупредить, а я дурная была и не поняла. Сейчас-то уже, конечно… так вот, держит он меня на руках бережно очень, поэтому мне почти не больно.

Затем автомобиль останавливается, и товарищ Пётр куда-то меня несёт. Судя по ощущениям — по ступенькам. Потом я вижу краем глаза дверь, но поворачиваться просто не хочу.

— Товарищи, вы можете остаться здесь, — спокойно произносит он, а я понимаю: это он сопровождавшим нас бойцам говорит.

Я нахожусь в холле, хорошо продымлённом папиросами, кстати, при этом вокруг много самых разных военных. И матросы даже есть, я их по бескозыркам узнаю. Один из них, видимо, замечает меня, потому что очень нецензурно удивляется тому, что совсем молоденькая девка с орденом. Но ему не отвечают, а несут меня дальше.

— Вы ко мне? — интересуется кто-то незнакомый, говорящий с акцентом. Я поворачиваю голову и узнаю его.

— Здравствуйте, товарищ Дзержинский! — здороваюсь я с легендарным человеком.

— Да, давно на меня так не смотрели, — хмыкает он. — Заноси, товарищ, и рассказывай.

— Вам пакет, — отвечает ему товарищ Пётр, затем кладёт меня на мягкое.

Они о чём-то тихо переговариваются, а я делаю дыхательную гимнастику, чтобы прогнать дурноту. Затем товарища Петра просят подождать за дверью, а легендарный Дзержинский усаживается рядом, читая какую-то бумагу. Наверное, это и есть тот самый пакет. Затем он вздыхает и предлагает мне рассказывать. Ну я и рассказываю о Гражданской войне всё, что помню, но он останавливает меня.

— Это ты товарищам расскажешь, — говорит Феликс Эдмундович. — Ты о себе мне расскажи. Только не врать, договорились?

Я киваю, понимая, что такого человека обманывать нельзя. Поэтому начинаю рассказывать о девочке Марусе. Я рассказываю о детстве, о том, что батю и не помню, как не было его, ну а затем о тридцать седьмом…

— Мамку по навету взяли, но через год оправдали, только поздно, — объясняю я Дзержинскому.

— И ты после этого не возненавидела нас, а осталась советской девочкой, — качает он головой. — А почему?

— Когда я узнала, что… ну, что поздно, — объясняю я ему, — у меня мама Вера была, и весь партизанский отряд ещё.

Я рассказываю Феликсу Эдмундовичу о той войне, о том, как мы сражались да как я за ранеными ходила, чувствуя себя важной, нужной. Кажется, он понимает меня, потянувшись погладить. Он человек, получается, а не железный доспех. Такой же человек, как и я. Вот это я понимаю очень хорошо, начав робко улыбаться.