Две жизни

Василиса

В школу возвращаюсь я уже совсем успокоенной и готовой учиться, ведь нам надо ещё очень многое узнать. Одноклассники радостно встречают нас с Гришей, готовым меня защитить от чего угодно. Но уже не надо защищать, я это совершенно точно знаю, ведь всё плохое закончилось, я в этом абсолютно уверена.

Вошедшая в класс учительница привлекает моё внимание. Она невысокая, волосы её цвета спелой пшеницы, а в глазах будто отражается небо. Учительница улыбается, будто распространяя тепло вокруг себя. Ей в ответ тоже хочется улыбнуться, что я и делаю. Да что я! Обернувшись назад, я вижу, как улыбаются все.

— Имя мне Берегиня Власьевна, — негромко произносит она. — Я буду вам рассказывать о травах, снадобьях и отварах. Что когда собирается, зачем варится и кому нужно. Всё ли понятно?

— Понятно, — киваю я. — А варить мы тоже будем?

— Несложные отвары будете, — обнадёживает она меня. — И начнём мы с вами с трав, что входят в успокоительный отвар.

Очень урок оказывается полезным. Берегиня Власьевна долго и подробно рассказывает о каждой травке, от мяты до валерианы, когда и как их надо собирать, а затем как сушить, чтобы приготовить отвар. И так интересно всё! Вот я и стараюсь запомнить, потому что мы не записываем — оно как-то само запоминается почти у всех.

После урока мы с Гришей идём в сторону столовой — червячка заморить, и тут я слышу всхлипы. Потянув за собой ничего не услышавшего Гришу, я захожу за угол, чтобы увидеть… Василису. Девочка сидит в тёмном углу, вся сжавшись, и тихо плачет. Она кусает себе губу, но слёзы текут из её глаз. Я же не понимаю, отчего она так плачет, как по мёртвому близкому, поэтому тянусь обнять её, а вокруг нас в тот же миг смыкаются Гришины крылья.

— Что случилось? — спрашиваю я Василису, потому что такой плач я знаю — это не обида, это действительное горе. — Расскажи нам, пожалуйста.

Во время войны я многое видела и ещё больше слышала, но чтобы так… Мама Василисы в сердцах сказала той: «Лучше бы тебя не было». Это мне удаётся выяснить спустя полчаса расспросов, потому что говорить девочка не способна. Должно быть, крепилась весь урок, а затем просто не выдержала. Гришины крылья успокаивают её, а я раздумываю о том, что делать.

— Знаешь, — я просто не вижу другого выхода, — после школы пойдёшь со мной. Если твоя мама не хочет тебя видеть, то мой папа разберётся, как горюшку помочь.

Я немного уже знаю о проклятьях, понимая, если её мама так от души сказала, то Василисушка в страшной опасности. И не успокаивается никак, плачет и плачет, как легендарная Несмеяна. А ещё я не вижу оберега у неё на шее, а ведь у всех же должен быть. И вот это для меня самое неприятное, поэтому я берусь за свой, взывая к нему. Мне очень нужна сейчас помощь, пожалуйста, лекари, услышьте меня.

— А где твой оберег? — интересуется Гришка, заметив то же, что и я.

— Мамка… — шепчет совсем ещё малышка.

И вот это мне кажется самым важным. Неужели её мать захотела ребёнка уморить? Да за это и кола будет мало! Да как она вообще посмела! Я пытаюсь успокоить никак не успокаивающуюся Василису, а вдали нарастает рёв недовольного зверя. Знать, спешат на помощь лекари. Но и с девочкой что-то странное происходит: она будто в размерах уменьшается.

Лекари уже бегут, я вижу лицо доктора Сергея, когда мне в голову приходит, на первый взгляд, странная мысль. Несколько мгновений я пытаюсь её прогнать, но затем выкладываю её Гришке.

— Гриш, — медленно произношу я. — Представь, что на её месте я.

И в этот миг крылья его начинают просто сиять, да так, что больно глазам. Я ничего не вижу, останавливаются и лекари, ошарашенно глядя на нас. Плач сменяется хныканьем, становясь тише и тише, а я не понимаю, что происходит. Вскоре сияние крыльев угасает, и я наконец могу увидеть, что сталось с Василисой.

— А где Василиса? — поражённо интересуюсь я.

— Стоп, не двигаться! — жёстко приказывает мне лекарь.

Там, где только что была девочка, лежит кукла. Очень простая кукла, из тряпок сделанная. Доктор Варя машет руками, затем хмурится, достаёт какой-то камень и смотрит через него на куклу. Гриша в это время обнимает меня руками, спрятав крылья. Он тоже очень удивлён, но пока молчит.

— Подменыш, Серёжа, — вздыхает доктор Варя. — Крылья её деактивировали. Но в связи с этим вопрос: где настоящая девочка?

— Стражу звать надо, — предлагает лекарь Серёжа. — И тёзку моего известить, ведь лет двадцать не было подменышей.

— Дети топают на свои уроки, — строго говорит мне лекарка, — а взрослые дяди и тёти во всём разберутся. Договорились?

— Договорились, — киваем мы с Гришей, желая всё-таки дойти до столовой и перекусить. После у нас сегодня планируется какая-то экскурсия, потому надо подкрепиться.

Что такое «подменыш», мы не знаем, но само слово говорит о том, что перед нами не Василиса была. Желания плакать у меня нет, и вообще я как-то очень спокойно принимаю произошедшее, будто ничего и не случилось, хотя должна быть точно какая-то трагедия, скорее всего. Задумавшись об этом, я внезапно обнаруживаю, что Гриша меня крыльями обнимает. Получается, я потому не нервничаю, что любимый меня успокаивает?

— Надо будет спросить о свойствах твоих крыльев, — сообщаю я ему. — Я ведь совсем не нервничаю, а должна бы…

— Из-за Василисы? — кивает он. — Взрослые разберутся, а нам учиться надо. Вот как разберутся, так и узнаем, в чём дело.

У нас, конечно, сказка, но даже в самой лучшей сказке могут быть не совсем хорошие люди, а чтобы разбираться с не совсем хорошими, существует милиция… Ну, в Тридевятом — стража. Вот пусть стража этим займётся, а прыгать в каждый бой неправильно. Мне ещё в сорок первом это товарищ комиссар объяснил: можно погибнуть в бою, но мы партизаны, и нас и так немного. Для нас важнее, чтобы фашисты за свой Рейх погибали. Именно поэтому я считаю правильным не пытаться самой найти ответы на все вопросы, а страже за это деньги платят.

Столовая, кстати, очень сильно изменилась. Круглые столики на двоих-троих, на которых обед возникает сам собой, и у каждого он свой. Мне Яга рассказала: специальный оберег знает, что кому полезно, поэтому и обед не повторяется почти никогда, отчего его приятнее есть. Ну и вкусный тут обед очень.

— Приятного аппетита, — улыбаюсь я Гришке.

— Приятного аппетита, — отвечает он мне.

Всё, «когда я ем, я глух и нем». Поесть надо быстро, чтобы не пропустить начало экскурсии, а то обидно будет.

Экскурсия оказывается полётом в ступе Яги. Она забирает не всех, а только тех, кто родился не в Тридевятом. Что же нам покажут? Усадив всех на скамейку, Яга внимательно оглядывает нас, чему-то улыбаясь.

— Люблю я эту экскурсию, — произносит она. — Очень у вас удивлённые лица, получается, а если лётчики, то и вообще…

— А куда мы полетим? — интересуюсь я, глядя в маленькое окошко на то, как удаляется земля.

— А вот увидишь, — хихикает легендарная. — Все знают, что Русь — мир необыкновенный?

Это мы уже знаем, нам Мефодий Игоревич о мире рассказывал. Для меня тот факт, что Русь совсем не шар, как планеты, не играет никакой роли, потому что я не пилот, и не астронавт. Всё Тридевятое царство — это и есть мир Русь, к нам нет возможности прийти из других миров, поэтому захватчикам не светит, да и не дружим мы ни с кем. Хватит, надружились уже так, что последствия до сих пор расхлёбываем. Я принимаю это всё как факт, только иногда побаиваюсь неба ещё, потому что память же…

— Ну-ка, давайте по одному на лесенку ступайте, — предлагает нам Яга через некоторое время.

Ну девочки и мальчики поднимаются, а потом возвращаются с большими круглыми глазами. Удивляются, значит. Но нам с Гришей нужно только вместе, потому что мы друг без друга не любим оставаться. Хотя в туалет порознь ходим, но одно дело уборная, а совсем другое, когда так. Я без него пугаюсь, да и милому моему не сильно сладко.

Ступив на лесенку, я поднимаюсь на самый верх, сразу же во что-то головой упершись. Чуть присев, поднимаю взгляд и вижу: небо надо мной. Потянувшись рукой, натыкаюсь на преграду, начав ощупывать её. Такое ощущение, что это и есть небо, но оно же глубокое, синее, чуть в стороне и Солнце виднеется, но не слепит. Что это? Как это?

— Слышала, говорит народ «небесная твердь»? — раздаётся совсем рядом голос Яги.

— Да, — киваю я, оглянувшись на щупающего преграду Гришку. У него немного растерянная улыбка на лице. — Но я думала, это просто такое выражение…

— Вот тебе это выражение, — хихикает легендарная. — Знакомься — небесная твердь.

— Значит… Если это твердь… — я пытаюсь сформулировать, но мне помогает любимый.

— Не будет захватчиков, — тихо произносит он, а меня заполняет понимание, сменившееся счастьем.

Если это твердь, то неоткуда прилететь фашистам, не будут падать бомбы, и никакой новый захватчик не будет убивать детей! Мы… мы в безопасности. Именно это осознание заставляет меня тихо плакать, пока Гриша спускает меня вниз. Да, я понимаю, зачем нам это показали. В этот момент я полностью осознаю нашу защищённость от подлого врага. А отсутствие Посольского Приказа, как и других Приказов, меня только радует.

Милалика сильно сократила дармоедов, правда, как ей это удалось, я не знаю пока, но, думаю, нам расскажут на уроках истории, а сейчас я чувствую себя полностью, совершенно успокоенной. И вот в таком настроении я выхожу из ступы, внезапно обнаружив себя у дворца.

— Спасибо, Яга! — сердечно благодарю я легендарную. — За всё тебе низкий поклон.

— Иди с миром, Маруся, — улыбается она.

Мы бежим домой, чтобы поделиться с родными. Мне нужно мамочке рассказать о твёрдом небе, о том, что не будет ни бомб, ни снарядов, ни врагов! Не будет страшных лагерей, запуганных детей, потому что у нас есть Милалика. Царица наша… Не зря её любит народ, ведь она стала символом Тридевятому и кому, как не мне, помнящей, как было без неё, понимать это?

Но добежав до гостиной, я вдруг вижу на руках мамы в окружении сестричек и их мальчиков малышку. Совсем маленькая девочка, может, годик ей, разглядывает окружающих большими круглыми глазами. В первый момент я и не вспоминаю о Василисе, поэтому подбегаю, чтобы спросить.

— А, Маруся! — видит меня мамочка. — Здравствуй, родная, с сестрёнкой познакомься.

— А кто это? Откуда? — интересуюсь я.

— Стража принесла, — начинает с конца мамочка. — Василисушкой зовут маленькую прелесть. Злые люди из неё силы выкачивали, чтобы молодеть.

— Так чёрное колдовство же? — удивляюсь я. — Как же тогда?

Чёрное колдовство в Тридевятом под запретом, это нам Яга рассказала, ну и о том, что она его чувствует, да и рамки обережные, везде стоящие, тоже почуять должны были. Тогда как так вышло? Мамочка пожимает плечами, потому что не знает. Я понимаю: надо папу спросить, ведь папа же всегда всё знает, но он сейчас отсутствует, потому что Второй Предел инспектирует. Впрочем, до вечера я могу и подождать.

Странно это на самом деле, подменыша мы только с помощью крыльев Гришиных нашли, а рамки на неё совсем никак не реагировали. Должны же были, если это чёрное колдовство? А что, если колдовство не было чёрным? С этой мыслью я хватаю Гришу за руку и почти бегу в сторону рабочего кабинета Милалики, потому что поделиться мне надо прямо сейчас!

Пробежав по коридору, я поворачиваю направо и решительно вхожу в царёв кабинет. Тётя Милалика в это время слушает чей-то доклад, но, увидев меня, жестом останавливает высокого мужчину в форме стражи, развернувшись в мою сторону. Именно этот жест, показывающий, что я важнее всего, заставляет меня запнуться.

— Что случилось, Маруся? — интересуется царица.

— Я подумала, а что, если подменыша делали не чёрным колдовством, а шуточным? — интересуюсь я. — Ведь образ куклы можно же любой задать, а на шутки рамки не реагируют.

— Вот, Изяслав, видишь? — говорит стражнику тётя Милалика. — Подробностей не знает княжна, а вывод сходу правильный сделала.

— Так княжна же, — хмыкает он, как будто это всё объясняет. — Царёва семья особенная.

— Да, Маруся, — вздыхает царица. — Не было тут чёрного колдовства, а лишь оберег, дающий способность поделиться силами с раненым воином. Никто не предполагал, что дитя будут мучить ради добровольного согласия. А маленькой Василисе не давали есть, пока она не согласилась. Но и сил утянули много, потому Яга вернула почти ушедшую девочку годовалой.

— Спасибо, Милалика! — от души благодарю я её и снова убегаю.

Вот теперь всё становится на свои места — и возраст, и тот факт, что не почуял никто чёрного колдовства. Не было никакого такого колдовства, а была очень нехорошая тётя, что, судя по мареву, из окна видному, сейчас кол обживает. В царстве нашем детей защищают, потому отрок не может казнь увидеть. Я тоже пока ещё ребёнок, хоть и видала на своём веку многое, но вместо тела на колу вижу только марево. Ибо сказала Милалика: незачем детям такие ужасы видеть.