Боевой маг: Первый курс. Том 1

Глава 21

Открыл глаза, всё вокруг мутное и непонятное. Вдруг в сознании ясно всплыло понимание — я ещё жив. Жив, могу дышать, чувствую боль, лежу в кровати. Это бесплатный хоспис в чужой стране, куда меня отправили из клиники, в которой...

— Пи... — я прошептал одними губами.

Что эта сука сделала с моей Пи, она обещала присмотреть за птицей, она обещала забрать, но на деле она убила её. Убила у меня на глазах, когда узнала, что денег не будет и меня выпрут из клиники. Задушила, радостно улыбаясь. Как там она сказала?

— Жаль не увижу большую смерть, зато буду наслаждаться маленькой.

Взяла клетку, поднесла ко мне, залезла в неё своей тонкой ручкой и задушила Пи. Она делала это медленно, я слышал, как птица пыталась звать на помощь, я слышал, как её косточки трескались. Я всё слышал, слышал последний хрип, а потом видел пятно её руки в крови. В крови моей птицы. Это было словно во сне, мне даже показалось что кто-то кричит и бросается на неё. Какая-то неясная тень — но скорее всего это был бред.

Может быть и смерть Пи — тоже бред?

Но я точно помнил, что это было, я видел её лицо, улыбку, радость.

— Ы-ы-ы-а-а! — взвыл из последних сил на своей кровати.

— Чего орёшь?! — раздался рядом недовольный вопль. — Закрой пасть, урод, закрой свой рот, закрой-закрой-закрой!

Старческий голос, знакомый, но почему-то на русском. Откуда-то я помнил — он говорил на другом языке, они все тут говорят на другом языке. Я не на родине, я в другой стране, и старика помню — но он не знал русского. Как так быстро выучил язык?

— Помоги дед, помоги, надо встать, она убила Пи, убила ... — зашептал я изо всех сил.

Зрение кажется немного прояснилось, хотя не должно было. Я помнил, что болезнь развивалась, последняя стадия и зрение уже не должно вернуться. Но оно возвращалось, я что-то начал видеть. Слабость и боль оставались, но я смог подняться на локтях и оглядеться.

Грязная палата, на койках лежат люди, вонь дерьма и мочи повсюду, за нами даже не убирают. Помню, что меня спустили вниз, это, наверное, какой ни будь «минус пятый этаж», чтобы нас не было слышно. И только сейчас осознал — вокруг отовсюду слышались вопли. Они почти не прекращаются, всё время кто-то стонет, что-то требует, рыдает, кричит. А есть те, у кого ещё остались силы и кому это не нравится — они затыкают других.

— Помоги, старик, да помоги же ты, урод! — закричал я, разрывая горло.

Закашлялся, но рядом кто-то оказался, взял и помог подняться с кровати, я огляделся. Да, дерьмо повсюду, воющие люди, решётки, к нам приходят раз в два-три дня и забирают умерших, даже иногда кого-то чистят, иногда моют из шланга. Я посмотрел на старика — темнокожий, тощий, больной, лысый. В своей грязной ночнушке и босиком, он всё время улыбается и ругается.

— Ты же не говорил на моём... — произношу с трудом, тяжело дыша.

— Всегда говорил, хороший язык, богатый. — смеётся дед, показывая пасть, в которой не хватает зубов. — Хороший язык, мне нравится!

— Плевать, на выход надо, найти этих уродов...

Посмотрел на кровать и увидел, что там верёвки. Я помнил — меня связали очень крепко, затолкали в рот что-то. Было тяжело дышать, потом нос прочистился, я всё-таки не задохнулся. Это было очень странно, даже следы на руках остались — но сейчас я оказался свободен. Помнил, что меня никто не освобождал и я умер. И чётко понимал — это было долго и мучительно.

— Что происходит? — огляделся ещё раз.

В голове билось что-то, какая-то мысль — мне срочно нужно что-то вспомнить. Что-то очень важное, что-то обо мне. Это всё не правда, это всё сон, дурной сон. Вроде бы это было на самом деле, по-другому, но было, и кончилось уже давно. Словно забытое воспоминание, которое пытаешься вспомнить.

— Так куда идём?! — заорал в ухо дед.

— На выход! — отвечаю ему таким же криком.

— Ах-ха-ха-ха! — он смеётся и тянет меня.

Шагаю босиком, наступаю на что-то мокрое, влажное, иногда мягкое, пачкаюсь, но не смотрю под ноги. Я в такой же грязной ночнушке, и сам весь грязный. Мы идём к одному из выходов, вспоминаю — где-то там будет лифт, и вот на нём мне надо наверх. Потом придумаю что-то, мне нужно выбраться из этого ада и обязательно придумаю.

— Куда собрались?! — крикнул кто-то от выхода.

Я присмотрелся — здоровый санитар, мускулистый, смуглый, с карими и злыми глазами. И улыбка жестокая, очень злая и недобрая. Он подходит к нам, берёт деда за шиворот, а меня отталкивает. Я упираюсь в стену и держу равновесие, могу стоять.

— А это он меня тащит, вон здоровый какой, дедушку схватил и тащит на выход! — запричитал старик.

Санитар улыбается ещё шире и отпускает смеющегося деда. Я понимаю, что тот знал, что случится, понимаю, что он не хотел помогать. Урод хотел, чтобы меня наказали. Готовлюсь, и когда в меня летит кулак, изворачиваюсь, ловлю его, переношу вес и кидаю санитара через себя. Всё так, как учила наставница, быстрый приём, отработанный под её руководством.

— Наставница! — вскрикиваю, и понимаю, что вспомнил.

Я помню, всё помню, я боевой маг, я прохожу испытание, это всё не настоящее, это какой-то морок. Дед был, и санитар был, но никто из них не говорил по-русски. Понимаю, что мне нужно выбраться, это и есть испытание — пройти это всё и выбраться наружу.

Я вспомнил — увидел видение про первого боевого мага, очнулся, и в меня ударил луч из частицы творца. Он пронзил тело ровно в сердце, потом тьма и всё это.

— Какой прыткий... — санитар подходит ближе.

Мы дерёмся, и я понимаю, что он почти не уступает. Пропускаю удар, ещё один, бью сам и уворачиваюсь. Прилетает в ухо, падаю, получаю ботинком под рёбра и кричу от боли. Тело наливается тяжестью, меня кто-то подхватывает и тащит к кровати. Бросает на грязный матрац, привязывает и затыкает рот. Я пытаюсь что-то сказать, закричать, но воздуха не хватает — мир вокруг меркнет, рассыпается, одни тени и тьма повсюду...

Открываю глаза от воплей рядом, с трудом оглядываюсь — взор затуманен, но вдруг начинает прояснятся. Понимаю, что ещё жив, болезнь меня не убила. Вокруг крики, какие-то стоны и вопли. Вспоминаю что со мной произошло и ужасаюсь — я в хосписе для нищих и малоимущих. Я там, где люди заживо гниют и умирают. А ещё вспоминаю что сделала эта сука ординатор и кулаки сами собой сжимаются, челюсть тоже, да так, что кажется сейчас треснут все зубы.

— Проснулся-проснулся! — рядом слышу знакомый голос.

Странно, он вроде не говорил по-русски, он вообще темнокожий, даже на своём языке внятно не мог выражаться. А поди ж ты — вон как шпарит, будто родился на моей родине. А ещё помню, что он душил меня подушкой и смеялся, когда убирал её, а я ведь был жив. Старый ублюдок не только со мной так делал, с другими тоже, ему это очень нравилось.

— Помоги встать, да помоги же, сука! — кричу что есть сил.

— Иду-иду, чего орёшь! — он тут как тут, голосит прямо в ухо.

Морщусь, но опираюсь на его тощую руку, поднимаюсь и смотрю на кровать — там верёвки. Все развязаны, но они точно были завязаны здоровенным санитаром на славу. Дед бы своими слабыми руками и пальцами не развязал, не справился.

— Я прямо как маг-волшебник на выступлении. — усмехаюсь про себя.

Маг. Волшебник. Боевой маг.

Я вспоминаю всё, в голову приходит осознание кто я такой и что только что было. Я тут не первый раз, я уже второй раз в той же самой ситуации. Что-то не так, мне нужно победить их всех и выбраться.

Отталкиваю деда, применяю заклинание — работает!

Он орёт и горит, я поворачиваюсь — санитар тут как тут. Бью его ногой в живот, добавляю рукой и локтем. Подсечка, удар в рёбра, он хрипит на полу, подхватываю свою кровать и ножкой бью его несколько раз по голове. Парень лежит, истекая кровью, а я тяжело дышу и понимаю, что половину запаса истратил. И ещё понимаю — он тут не наполняется, и я не могу перейти во второй режим.

Иду к выходу, хромаю, нога болит — санитар сильно по ней попал, то ли вывих, то ли перелом. Сейчас не хочется разбираться, но больную конечность скручивает сильная боль, ожог. Шипя, падаю, и вижу, как дед сзади готовит огненную стрелку и заразительно смеётся. Из-за угла появляется ещё один санитар и они меня на пару со стариком хватают. Пытаюсь вывернуться, но силы покидают. Снова кровать, снова связывают, снова всё вокруг рассыпается.

Просыпаюсь с трудом от того, что кто-то истошно воет. Слышу ругающийся знакомый голос, хрипы задыхающегося человека и вспоминаю — дед. Старый урод, он и меня душит, только я привязан и не могу ничего ему сделать. А ему нравится, когда он видит, что я вот-вот потеряю сознание — отпускает, громко смеётся, ждёт пока я надышусь и всё начинает заново. Это его игра, его развлечение в этом последнем приюте неудачников вроде меня.

Встаю и сажусь на кровати, понимаю, что меня ничего не держит. Кто-то аккуратно развязал верёвки, освободил меня, и это было странно. А ещё странно что ничего не болит, нет никакой слабости — я будто выздоровел. Трогаю себя в разных местах, щупаю лицо и глаза — да, чувствую себя отлично.

Встаю с кровати и смотрю на деда, он хитро мне подмигивает и показывает пальцем куда-то в сторону. Оглядываюсь — дверь с надписью «Выход». Почему-то на русском, хотя я не в России, всё очень странно и непонятно. Иду к выходу и вижу боковым зрением что с другой стороны приближается санитар, поворачиваюсь к нему и говорю:

— Я кажется здоров, мне нужно уйти, похоже случилось чудо!

Улыбаюсь виновато и развожу руками, мол посмотри — вот он я, целый и здоровый, отлично себя чувствую. Но он не останавливается и идёт ко мне, я же откуда-то знаю, что надо бежать. Хватаю рядом с собой старый металлический стул и кидаю в урода, сам уношусь в проём двери, которая помечена как «Выход».

Оказываюсь в тускло освещённом длинном коридоре, бегу вперёд, сворачиваю и снова бегу. Оглядываюсь — санитар сзади, и уже к нему присоединился друг. Я их обоих помню, они меня били и привязывали к кровати. Мне просто нужно выбежать наружу и всё кончится — я встречу врачей, других людей, объясню им что здоров, а меня тут держат незаконно.

Кажется, я бегу уже пол часа, а коридоры не кончаются. И эти уроды за мной, мы кружим по этому безумному и бесконечному хоспису уже так долго словно это бросок.

Я вдруг вспоминаю — другой мир, вторая жизнь, я маг, боевой маг, а это испытание. И я уже не первый раз убегаю, и я уже не первый раз всё это делаю. Пытаюсь сосчитать сколько так очухивался — получается тринадцать. Тринадцать раз я пытался сбежать, драться, красться, пытался победить. Ничего не работает и похоже мне не хватает сил, меня плохо готовили.

Останавливаюсь и вспоминаю слова гномки — «Это никак не связано с вашими успехами в учёбе, это другое, или даже — совсем другое».

Задумываюсь что я делаю не так. Но понимаю — сопротивляться бесполезно, она же сказала — никак не связано с успехами в учебе. И наставница говорила тоже самое, что это совершенно другое, каждому своё.

Я оглядываюсь и вижу, что санитары тоже остановились и серьёзно смотрят на меня. И нет в них никакой злобы, усмешек. Рядом появляется тот самый дед, сверлит взглядом, будто ждёт чего-то. Я смотрю на них и пытаюсь понять — как мне отсюда выбраться?

— Верно. — кивает один из санитаров.

— Ты один раз уже выбрался отсюда. — улыбается второй.

— Дошло? — подмигивает дед.

Я провожу ладонями по лицу — они просто озвучили мои догадки и мысли. Я ведь и правда один раз уже отсюда выбрался. Я просто умер, но в тот раз я сопротивлялся, потому что не знал, что меня ждёт. Не верил, что старуха меня вытащит, я думал, что она забрала деньги и обманула меня.

Сейчас то я всё знаю, так чего, собственно, мне ещё нужно?

— Пошли. — киваю им.

Они не смотрят на меня, разворачиваются и идут в темноту коридора. Я же бреду за ними, и мы как-то быстро возвращаемся в помещение с кроватями, хотя бегали тут полчаса. Сейчас уже никто не кричит — все сели и смотрят на меня. Серьёзно, с одобрением, с пониманием. Я оглядываю людей, или то, что кажется людьми, киваю, ложусь на свою кровать.

В этот раз меня аккуратно привязывают, не делая больно, я бы даже сказал ласково. Они хлопают по плечу, улыбаются, говорят:

— Готов?

— Я справлюсь. — киваю им обоим.

— Не сомневаемся. — отвечает дед.

— Сегодня ты принял себя и свой Путь, но потерял свою Тень. — говорит второй санитар. — Ты уже встал на её след, осталось пройти по этому пути и найти её.

Он осторожно берёт откуда-то подушку и приближается. Я не паникую, один раз это уже проходил и ушёл отсюда, второй раз не так страшно. Я должен принять то, что случилось, я должен перестать искать виноватых.

Подушка оказывается на лице, и я почти сразу просыпаюсь, совершенно не почувствовав ничего неприятного.

Серый камень стен, серый потолок, частица творца, зависшая сверху в держателе, словно в лапах огромного паука. Я смотрю на неё — а она светится всё сильнее, словно хочет меня ослепить. Луч всё так же прошивает моё тело, но сейчас он наливается этим незнакомым цветом и меня прожигает боль.

Когда я умирал, я думал, что это было больно и больнее я ничего не чувствовал. Сейчас я понял, что луч из частицы режет не только плоть, но и мою душу, то, что составляет мою суть. Он ходил по мне, рисуя странный узор от сердца, на груди, к рукам. Линии появляются и исчезают, будто мгновенно заживая, и я понимаю — устройство правит мой энергоскелет. Вносит изменения, после которых я сам стану другим — боевым магом. Не до конца, потому что теперь я точно знаю — мне нужно совершить ещё два таких шага. Но я приближусь к цели, я приближусь к своей Тени, я найду себя.

Боль уходит, слышу только мерное шипение, луч исчезает. Оглядываюсь, вижу тела, лежащие вокруг, все молчат и лишь одна стонет, трясётся, пытается вырваться. Я дёргаюсь — ничего не получается, меня держат захваты.

— Развяжи! — кричу изо всех сил. — Развяжи, я должен помочь!

— Она умирает, лежи смирно! — отвечает кто-то.

Дёргаюсь изо всех сил, реву как зверь, начинаю применять заклинания льда. Оно получается легко, просто, словно я счётная машинка. Но я-то теперь знаю — я боевой маг. Самый быстрый маг в этом мире, все эти формулы встраиваются в мой энергоскелет, большую часть мне не нужно просчитывать. Каждая новая уменьшает мой потенциал, а каждая забытая увеличивает.

Мои оковы замерзают и трескаются, разлетаются на части, я встаю и вижу, что вокруг буря. Страшная, сильная, Тени мечутся повсюду, выбрасывают свои щупальца и затягивают обратно. А где-то рядом стонет Соня, у неё из глаз и носа идёт кровь, она кричит и плачет. Вскакиваю и подбегаю, меня сносит ветром, но я всё равно оказываюсь рядом и встаю на колени думая, как помочь.

— Ты умрёшь вместе с ней, дурак! — кричит наставница откуда-то издалека.

Не слушаю её, только понимаю — это возможно. Раз они так говорят — значит знают, что можно. Надо только понять как. Я дотрагиваюсь до вздрагивающей Сони, но ничего не происходит. Кожа её холодная, словно девушка уже умерла, она кричит ещё громче и кого-то умоляет:

— Не надо, прошу тебя, пожалуйста, нет!

Я вспоминаю что можно добиться единения — стыковка, обычная, которая так легко у меня получается. Надо только поцеловать её, и надеяться, что она меня не убьёт за это. Я подтягиваюсь против ветра на её каменное ложе, оказываюсь рядом с лицом по щекам которого текут кровавые слёзы. Опускаюсь над ней, целую, и почти сразу проваливаюсь в чужую реальность, в чужой кошмар.

Осенний сад, вокруг огромные деревья. Листья пожелтели и несколько птичек муки собирают их в свои нагрудные мешки. Они утащат их неведомо куда, построят свои гнёзда, будут кормиться ими.

— ...нагуляла, сука... — слышу рядом.

Смотрю на свои руки — на них поднос. Белая одежда, я похоже слуга официант. На подносе бокал и фрукты, иду в сторону говоривших. Мужчина средних лет, тощий, разодетый, как и многие в этом мире в аляповатый костюм, сидит за столиком закинув ногу на ногу. Напротив него стоит Соня, сейчас в простеньком зеленом платье до пят, волосы длинные и распущенные. Ей очень идёт, она выглядит как настоящая эльфийка — я знаю, я их видел.

— Вот тут всё, всё до конца, читай сука ... — мужчина кидает в девушку книжку.

Томик ударяет её по лицу, она отходит, плачет и закрывает лицо руками. Я подхожу с подносом, сам того не желая подаю его мужчине. Он забирает бокал, фрукты я водружаю на стол. Остаюсь стоять рядом с ним.

— Папа я...

— Я не твой отец! — визжит мужчина, приподнимаясь и брызгая слюной, он бросает в девушку бокал. — Ты безродная скотина, она тебя нагуляла, я добьюсь проверки на чистоту, я добьюсь, я найду способ, я докажу!

Он беснуется, переворачивает столик, а Соня плачет навзрыд. Я пытаюсь вырваться из своей роли — ничего не получается. Ублюдок тем временем подходит, хватает стул и бьёт им девушку по ногам. Она падает, а он добавляет сверху несколько ударов:

— Грязная кровь, нагуляла, потаскуха, тварь, ничтожество, грязная кровь, ты онта, дерьмо под ногами настоящих аристократов... — он часто и тяжело дышит, пинает дневник. — Я всё переписал, ты ничего не получишь, ты останешься на улице, я всё переписал, твоя сука мать сдохла, и ты сдохнешь...

Он нагибается, разрывает её платье, пальцем трогает родинки на груди. Там три штуки — совсем маленькая, маленькая, побольше. Я знаю, что это, у меня есть точно такие же. А вот этот урод похоже не знает, и орёт:

— Вот, сука, вот оно, вот они, нагуляла!

Я наконец могу двигаться, оказываюсь рядом и бью ублюдка. Ещё раз, в голову, в грудь, ногой под дых. Он валится, смотрит на меня ошарашено, потом улыбается. Это Тень, это не человек. Беру стул и разбиваю голову, подбегаю к Соне и сажусь рядом. Закрываю грудь обрывками ткани, смотрю на её пустые глаза, говорю:

— Всё хорошо, я пришёл, всё хорошо, слышишь?

— А? — она смотрит непонимающе.

Потом испуганно отодвигается, её лицо искажает ужас, она кричит:

— Я не грязнокровная, не трогай меня, я не как ты, я Дели, я настоящая, я не как ты!

Девушка отползает от меня в ужасе, пятится, закрывая грудь и снова начиная рыдать:

— Я вырежу их, я отрежу это всё, я вырежу эти родинки!

Я оглядываюсь и вижу, что сад начинает рушиться. Пока далеко от нас, но всё вокруг постепенно поглощают Тени. Я не знаю сколько она уже в этом саду, сколько раз он это с ней делал, но нужно заканчивать, нужно что-то делать. Подхожу, беру за руки и трясу изо всех сил, даю пощёчину, смотрю в ошарашенные глаза, спрашиваю:

— Узнала?

— Т...Т...Тош... Сорняк. — она говорит медленно и оглядывается вокруг. -К-к-как, где?!

Я пытаюсь что-то придумать, понять, как действовать. Мне чтобы выйти из своей фальшивой реальности, нужно было принять всё как есть, нужно было понять, что я — это я, а мой путь — это мой путь. Ей тоже нужно как-то это вдолбить в голову, но девушка цепляется за свой титул. Она боится, что окажется самой обычной, самой простой.

— Смотри. — говорю ей.

Разрываю свой белый жилет, за ним рубаху. Пуговицы летят во все стороны, я обнажаю грудь и показываю ей, там три небольшие родинки — такие же как у неё. Она смотрит и не понимает, а я с силой отдёргиваю её руки и показываю уже на её груди ту же самую картину. Девушка сглатывает, вопросительно взирает на меня.

— Знаешь, что это на самом деле? — тыкаю себе на грудь, а потом ей. — Это то, что лет тридцать назад тут назвали бы самой чистой первородной кровью, это то, что может питать частицу творца в этой обители боевых магов. Это знак потомков Эктар и Эстор. Я понятия не имею как она оказался тут, в Империи, но видимо кто-то зашёл и поделился своей кровью, и не только с вашей семьёй.

— Но как... — она пытается спросить.

— Я не знаю! — кричу ей. — Но это ничего не значит, понимаешь?!

Вокруг нас сгущаются Тени, они всё ближе, реальность дрожит, я чувствую, что времени почти не осталось. Сейчас нас поглотит Тень, и неизвестно будет ли ещё один шанс, скорее всего мы растворимся в ней навсегда.

— Почему?! — спрашивает девушка.

Кажется в её голосе надежда, но не та, что мне и ей нужна. Она поверила в свою кровь, снова поверила, что она благородная от мозга костей. А это не то, что ей нужно, она должна понять, что это вообще не главное, что это второстепенное и даже часто мешает. Она должна понять, что главное — это она сама.

— Потому что мой отец носил такое, потому что этот ублюдок был выведен чистокровной скотиной, такой, что вашим аристократам и не снилось. — я рычу, пытаясь не замечать, что вокруг всё темнеет. — Ты знаешь как я появился на свет?!

— Н-н-нет! — она испугано смотрит на меня.

— Он насиловал аристократку из Империи изо дня в день, из месяца в месяц, потому что ему это нравилось. Ему нравилась её беспомощность, ему нравилось, что он всесилен, он наслаждался. — я цедил сквозь зубы, выплёвывая в неё слова. — Я бы взял нож и вырезал это со своей груди, отказался от своей такой чистой крови и фамилии, но я должен помнить, я должен знать кто я есть и откуда взялся, должен, чтобы не быть таким.

— Но... — она смотрит потерянно.

— Ты же отличница, что произошло в первый год эпохи лишений?! — кричу я на неё, спрашивая.

— Рода Севера отказались от титулов, первые были Антор... — шепчет она.

— Что сказала Мегда Антор’кейт на Большом Собрании в первый год эпохи лишений?! — ору я на неё. — Вспоминай, Карл цитировал нам это!

Она плачет, слёзы текут по щекам, длинные волосы треплет ураганный ветер вокруг нас. Тьма уже подобралась почти совсем близко, но мы не замечаем — смотрим друг другу в глаза. Девушка рыдает, глотает слёзы и вспоминает, шепчет:

— «Я, Мегда Антор, называю себя эйда — первой среди равных, я отказываюсь от титулов и своей крови».

— Я, Тош Эстар, называю себя эйд — первым среди равных, я отказываюсь от титулов и своей крови! — кричу изо всех сил.

Её тёмные глаза почти сливаются со зрачками и смотрят в сторону. Это завораживающее зрелище, она словно потерялась где-то внутри себя. Девушка поднимает на меня взгляд, её трясёт, но вдруг я чувствую, как на Соню накатывает спокойствие. Медленно, верно, но она приходит в себя, говорит чётко:

— Я, Соня Дели, называю себя эйда — первой среди равных, я отказываюсь от титулов и своей крови!

Мы улыбаемся друг другу, крепко обнимаемся, и я чувствую, что Тени вокруг нас наконец то сгустились. Мы висим среди них, и вот-вот пропадёт воздух, всё закончится и больше нам никогда не вернуться назад.

— Мы идём домой, сестра, нам пора. — говорю ей на ушко.

— Идём, брат. — она крепко сжимает меня в объятиях.

Вываливаемся из небытия, и я еле успеваю отскочить с ложа в сторону, потому что луч, который прошивал её насквозь, начал свой танец. Девушка кричит от боли, пытается извиваться, но ремни не дают. Я сижу рядом, и смеюсь как дурак, будто мне нравится, что ей больно и я как маньяк испытываю от этого наслаждение.

А мне и правда нравится.

Потому что, если больно — значит жива.

И я точно знаю — эта боль пройдёт, и она останется живой, станет сильней.