Белая королева для Наследника костей

Глава седьмая: Раслер

— Долго ты собираешься разыгрывать комедию, господин?

Кэли присаживается на край кровати, закладывает ногу на ногу, неуловимым движением выуживает кинжал. Мне всегда нравится смотреть на этот ее фокус: превращение хрупкой девушки в беспощадного головореза. Но сейчас у нее нет нужды пускать в ход свое ремесло.

— Не сказала бы, что тебе по душе смотреть на ее мучения. — Тенерожденная сковыривает кончиком кинжала кусок грязи с пятки. Критически оценивает чистоту подошвы — и кинжал исчез из ее ладони. — Или, может быть, тебе нравится мучиться самому?

— Ты забываешься. — Иногда мне приходиться напоминать Кэли, что не я просил ее помощи, а она сама захотела стать моей тенью.

— Говорю, что вижу, — не отступает она.

С тех пор, как мы поселились на севере, ее характер с каждым днем становится все более скверным. А после того, как я решил взять Мьёль в жены, моя верная помощница словно с цепи сорвалась. Возможно, так на нее влияет холод и практически не прекращающийся снегопад. Мне такая погода по душе, но для теплолюбивой Кэли здешний климат — настоящий ад.

— Я не держу тебя, — в который раз напоминаю я, зная, что она снова отвергнет мое предложение уйти. — Если мои поступки вызывают твое неодобрение, это не означает, что я буду прислушиваться к твоему мнению. Это значит…

— … что я могу убираться на все четыре стороны, — заканчивает она.

Киваю, опускаю взгляд в книгу — и понимаю, что вернуться к чтению уже не удастся. Слова тенерожденной заставили мои мысли круто поменять направление, и теперь передо мной не короли древности, что правили морозными просторами со времен сотворения мира, а Мьёль. Я вижу ее такой, как нынешним утром: идущей по внутреннему двору с широко расставленными руками и полными пригоршнями снега. Она улыбается. Но на этот раз — не я причина ее радости. И мне немного тревожно от этого.

— Знаешь, почему я таскаюсь за тобой по всему свету? — спрашивает Кэли, сбрасывая куртку, медленно и грациозно распутывая шнуровку на груди расшитой блузы. Она знает, как себя подать, знает, как встать, чтобы любой здоровый мужчина захотел ею обладать любым из множества доступных способов. — Думаешь причина в твоем потрясающем члене?

Вместо ответа я продолжаю наблюдать за ее руками. Все, что эта женщина хочет сказать, она так или иначе скажет, даже если я запрещу говорить вовсе. Наедине Кэли ведет себя не как моя помощница, но как любовница, которая кровью и верностью заслужила право говорить начистоту. И изредка проявлять непослушание.

— Потому что ты единственный человек, который доказал, что никогда не поступает по велению сердца. Ты абсолютно трезво мыслишь, Раслер, никогда не позволяешь эмоциям взять над тобой верх. Ты совершенно лишен чувств. Мне это по душе, потому что чувства — это лишняя причина умереть раньше отведенного богами срока.

Кэли видит, что ее действия привлекли мое внимание и начинает заигрывать: по-кошачьи, сладко и дерзко, как умеет только она. Каждое ее действие продумано наперед, каждый взгляд в мою сторону полон желания. Иногда мы просто делим вместе постель, потому что она женщина и, выражаясь ее же словами, не лишена определенных физиологических потребностей. А я тот мужчина, который чаще других оказывается рядом. Иногда же, как сейчас, она желает именно меня. И в такие моменты Кэли превращается в величайший соблазн. Потому что, как когда-то сказал мой брат Рунн, если красивая женщина задается целью получить член какого-то определенного мужчины — она его получит.

Тенерожденная стаскивает блузу через голову, остается в одной кружевной сорочке, сквозь которую просвечивают темные соски ее полной груди. На мой вкус, она чуть великовата, но ее форма и размер удовлетворили бы вкусы самого избалованного любителя женский красоты.

— По-твоему сейчас я веду себя неразумно? — спрашиваю я, позволяя взгляду следовать за ее руками.

Она поворачивается ко мне спиной, наклоняется с абсолютно ровной спиной и стаскивает сперва один сапог, потом — другой. У нее красивая задница: круглая и высокая. Даже сейчас мои пальцы помнят ее упругость.

— Именно так, Раслер. — Кэли вытаскивает ремень, спускает штаны, переступает через лужицу одежды у ее ног и садиться на кровать. Мгновение — и она широко разводит ноги, опираясь на руки чуть откидывается назад.

У нее красивое тело, такое же, как и все ее кинжалы, о количестве которых, честно говоря, я даже не догадываюсь. Идеальное, безупречное, завораживающее своей опасностью и красотой.

— Ты ведешь себя, как ребенок, который подобрал около свинарника выпавшего из гнезда птенца. Гуманнее убить несчастную птицу, ведь ей все равно уже не выжить, но ребенок будет мучит ее до тех пор, пока однажды утром не найдет в коробке закоченевший трупик. «Это все злой мир! — будет негодовать малыш. — Я-то хотел, как лучше!» Но правда в том, что иногда птенцу лучше сразу свернуть шею, чем за счет чужих страданий доказывать себе, что способен на сострадание.

Она запускает пальцы в кружевные трусики, запрокидывает голову.

— Я не способен на сострадание, мне казалось это очевидным. — Я слежу за движением пальцев под тканью, за тем, как соски Кэли напрягаются под тонкой нижней сорочкой. Она тихонько стонет, прикусывает нижнюю губу. — Сними их. Хочу смотреть.

Кэли складывает губы в триумфальную улыбку, подцепляет большими пальцами края трусиков — и ловко стаскивает их. На этот раз раскидывает ноги еще шире, похотливо щурится и облизывает палец, чтобы в следующее мгновение положить его себе между ног. Она определенно знает, как выудить из собственного тела те звуки, которые ни одного здорового мужчину не оставят равнодушным.

Конечно, я здоровый мужчина, и меня возбуждает то, что я вижу, но это… пустые чувства. Физиология. То, что никогда не тронет моего сердца и не оставит памяти, не затронет ни одного органа выше ремня. К счастью, мы оба это знаем, и оба наслаждаемся возможностью использовать тела друг друга.

— Ты сделал слишком много для человека, чья судьба тебя не волнует. — Кэли приподнимает лицо, смотрит на меня горячим взглядом. Погружает пальцы внутрь себя, второй рукой собирая покрывало в кулак. — Мне неприятно знать, что в идеальной защите моего господина может появится брешь.

— Тебе не о чем волноваться. — Я слежу за ее пальцами, за тем, какими влажными они становятся.

— Так и будешь там сидеть? — Она раздвигает нижние губы, играет с комочком чувствительной плоти и подрагивает от первых волн удовольствия. — Так и будешь сидеть в своей крепости, моя принцесса-недотрога?

Она стала называть меня так с тех пор, как я впервые пресек ее попытки залезть на меня. А когда признался, что еще не знал женщину, то долго смеялась. Наверное, многие мужчины посчитали бы тот смех оскорблением, но мне было все равно. И сейчас все равно. И насмешки Кэли меня не задевают.

— Не начинай, — предлагаю я. — Или лучше сразу убирайся, если не собираешься держать язык за зубами.

Она хитро скалится, встает, посасывая собственные пальцы и грациозной походкой пантеры идет ко мне через всю комнату.

— Прости, мой господин, но я никак не смогу держать язык за зубами, потому что он мне определенно понадобиться для… некоторых вещей. — Кэли опускается передо мной на колени, протискивается между моими ногами. — Ты все еще желаешь выставить меня вон?

Нет, определенно не желаю.

Мне нужна эта чертова физиология. Нужно немного простых и понятных чувств.

Она знает, что мне нужно в эту минуту. А я знаю, что она готова пойти до конца без всяких обязательств. Мы никогда не будем чем-то большим, чем мужчина и женщина, связанные прошлым, но без будущего. И никогда не будет этого «мы», потому что ее любовь так же смертоносна, как и мои ладони, наполненные теургией.

Я приподнимаюсь, помогаю Кэли меня раздеть, хоть в ответ вижу ее неодобрительный взгляд. Она все любит делать сама, контролировать каждую секунду нашей близости. Уверен, тенерожденная знала, чем все закончится еще по ту сторону двери.

— Сегодня — до конца, — говорит она с кошачьим урчаньем. — Будешь меня останавливать — перережу тебе глотку, господин.

Пустая угроза, но ей нравится быть этакой роковой красоткой, которая не разменивает свою ласку лишь бы на кого, а потому имеет право устанавливать правила. Пусть так, сейчас я не хочу ни о чем думать. Слишком много образов прошлого будоражит мое сознание, слишком много картинок прошлой ночи без спроса вторгаются в мою душу, напоминают мне давно забытое желание — жить.

Кэли умела в мастерстве владения языком и губами. И меня невероятно заводят те голодные влажные звуки, которые она издает в процессе. Обычно делает это медленно, никуда не торопясь, но сегодня она раззадорена. Набрасывается на мой член, словно страстная любовница после долго разлуки. Говоря по правде, я не помню, когда мы делали это последний раз.

Ее язык сводит с ума: поглаживает, лижет острым кончиком, словно я величайшая сладость в мире и принадлежу ей всего на несколько минут. Кэли торопится, берет меня глубоко, жестко, так, что я начинаю задыхаться, когда упираюсь в ее горло. Мне не хочется причинять ей неудобства, но она это любит. Буквально вспыхивает от самого факта обладания мной. И нет в этом никакой привязанности, просто для нее я — что-то вроде бога, которого можно поиметь в свое удовольствие.

— Не сдерживайся, — шепчет она и снова пускает в ход язык.

Я прикрываю глаза, руки безвольно падают вдоль подлокотников. Перед глазами вспыхивают рассеянные образы, но я разламываю их усилием воли. Нет, Кровь богов, ты больше не проникнешь в мою голову и не отравишь недоступностью. Только не теперь.

— Мой господин… — шепчет Кэли, обхватывает меня губами и насаживается ртом до самого моего живота.

Я вздрагиваю, стону и задерживаю дыхание, пока она медленно скользит ртом вверх. И только потом выдыхаю.

— Ты слишком хорош, чтобы до сих пор не знать женщины, — подразнивает она, помогая себе рукой. Подушечкой большого пальца поглаживает вену, прикусывает, пока я не начинаю шипеть — и тут же зализывает, как нашкодившая кошка. — Раслер… Раслер…

И что-то рвется во мне. Предательски ломается как раз в тот момент, когда я беспомощно расслаблен и подчинен самым низменным инстинктам.

Я пытаюсь сосредоточиться на чем-то другом, но ничего не получается.

Раслер… Эхо минувшей ночи просыпается во мне, колотит в виски знакомым тихим голосом моей королевы: Раслер, Раслер. Мое имя будто создано для ее губ и ее голоса. Я пытаюсь отстраниться, но Кэли яростно вонзает ногти мне в бедра и продолжает свою игру.

Проклятье!

«Раслер… Раслер…»

Мьёль торчит в моей голове, словно заноза под ногтем: ее не вытолкать, не выдернуть, можно лишь попытаться игнорировать боль, но я не могу. И понимание того, что на самом деле кроется за этим «не могу», опустошает меня в тот момент, когда тело, наконец, получает желаемое расслабление.

Кэли довольно мурлычет, стонет и облизывает губы. А мне противно от того, что в момент нашей, пусть и лишенной любви близости, в моих мыслях была другая женщина. Та, которую я никак не ожидал там увидеть.

— Твоя очередь, мой господин. — В два счета тенерожденная оказывается на мне, спускает с плеч нижнюю сорочку и чуть привстает на коленях, поигрывая с собственными возбужденными сосками. В этот момент она, вероятно, одна из самых соблазнительных женщин, что я видел за свою не такую уж и короткую жизнь. — Уверен, что…

— Уверен, — перебиваю я, предвидя ее вопрос, пытаюсь сосредоточиться на зрелище гибкого женского тела, но мысли снова тянет в сторону навязчивого шепота. Он словно застрял в моих ушах, утаскивает туда, где темно, пахнет ее морозными волосами и горячим шепотом в наш дикий поцелуй. Я знал, что она сломает меня. — Не молчи, Кэли.

Она принимает это за сигнал, наклоняется к моему уху и начинает шептать похотливые непристойности. Несколько долгих мгновений, пока я осторожно поглаживаю ее между ног, мне кажется, что наваждение развеялось, но тщетно. Стоит пальцам нырнуть в ее влажность, как в голове, словно взрыв, вспыхивает образ Мьёль. Я почти чувствую шелк ее волос у себя между пальцами, откидывая голову и позволяю Кэли танцевать на моей руке.

К дьяволу!

Катись оно все в огненную пропасть!

Я позволяю Кэли тереться о мою ладонь, потому что лишь она одна знает, как сделать так, чтобы мои отравленные касания не поранили ее нежную плоть.

«Раслер… Раслер…»

Я приоткрываю рот, воображая, будто поймаю ее шепот губами. Сумасшедшая фантазия, в которой мы все еще сидим в холодной темной башне, а моя Белая королева одета лишь в шелк лунного света. Мне так сильно хочется ее поцеловать, что приходиться до крови прикусить губу. Шепот Кэли давно остался за границами моей извращенной фантазии, потому что я берегу ее, как зеницу ока.

Кэли громко стонет мне в ухо, ее тело подрагивает на моих руках и наконец расслабляется. Тенерожденная обвивается вокруг меня, игриво покусывает за ухо.

— Тебе придется сменит перчатки, мой господин.

Она всегда говорит это, когда наши игры заканчиваются вот так, и обычно я говорю в ответ что-то ласковое, чтобы ее порадовать и поблагодарить за доставленное удовольствие. Но сегодня у меня нет слов. Сегодня я хочу тишины, чтобы наслаждаться своими безумными мечтами.

Проходит немного времени, и я замечаю, что Кэли уже успела одеться и сейчас стоит напротив и хмуро рассматривает мое лицо.

— Ну и где ты только что был? — спрашивает она слегка раздраженно.

Я не собираюсь отвечать, поднимаюсь и стряхиваю перчатки с рук. Кончики пальцев болят так сильно, будто их защемили в раскаленных тисках. Сжимаю ладонь в кулак, подстегиваю теургию струится быстрее, впрыснуть в мои вены немного разрушительного яда чтобы хоть немного разбавить неприятный ощущения. Само тело словно наказывает меня за то, что я думал о другой женщине, наслаждаясь ласками Кэли. Это не укор совести, ведь я ничего ей не обещал, но мне противно, что она стала безмолвным свидетелем нашей слабости перед физиологической потребностью тела.

Не дождавшись ответа, Кэли пожимает плечами и исчезает из поля моего зрения.

А я нервно срываю с себя одежду, практически бегу в сторону купальни и падаю в бассейн. Ледяная вода отрезвляет, сковывает мышцы и замедляет ход мыслей, но Мьёль все равно в моей голове. Я несколько раз окунаюсь с головой, но тщетно. Едва ли не впервые в жизни зол так сильно, что хочется крушить все вокруг.

Выныриваю — и вижу ее, как живую. Стоит на краешке бассейна и смотрит на меня широко распахнутыми голубыми глазами. Стыдливый румянец отчетливо виден на ее бледной коже, грудь часто поднимается и опускается, а пальцы теребят вышитый носовой платок.

И я ломаюсь перед этой химерой моего воображения, подплываю к ней, хватаю за руку и в один рывок тяну на себя. Всплеск, брызги, наша короткая борьба, в которой воображаемая Мьёль проигрывает, и чтобы сохранить равновесие обхватывает меня за шею.

Пальцы сами тянутся к высокому вороту — мне мешает эта проклятая ткань.

Я понимаю, что безумен. Что она в самом деле разрушила меня вчерашней ночью, нашла, куда ударить своей горечью, обидой, ненавистью и страстью, которые — я это чувствую — мы оба пытаемся гнать прочь, словно назойливое насекомое.

Звук рвущейся ткани ласкает мой слух. Я жадно скольжу взглядом по ее коже — и натыкаюсь на уродливое красное пятно ожога.

И, цепенея, слышу испуганный шепот:

— Лучше убей…