Белая королева для Наследника костей

Глава четвертая: Мьёль

Время течет так быстро.

Я не замечаю, как уходит король, как в комнату приходят женщины: моя нянька Ольфа, высокая, поседевшая в тридцать леди Мира, тучная леди Улина — та, что третий раз разделила брачные обеты и любит, напившись, расхваливать мужскую силу своего нового мужа. Лорд Рорик едва переступил рубеж двадцати лет, и все потихоньку шепчутся, что он не сбежал из храма только потому, что сзади с топором наготове стоял его отец. Вероятно, бедняга вынужден пить отвар лошадиного корня, чтобы удовлетворять эту ненасытную корову.

Мне хочется прогнать их вон, но я знаю, зачем они здесь, поэтому терплю. Мне даже кажется, что есть что-то символическое в этой троице: одна бесправная рабыня, другая — мученица, третья — дважды вдова. Это словно ужасное отражение моей собственной участи.

Я позволяю себя раздеть, безропотно терплю прикосновение их рук к своей коже, но все равно каждый раз вздрагиваю, когда чувствую чужие пальцы. Мне тяжело сказать, когда именно появилось это чувство, но теперь оно — часть меня. Мне хочется убить каждого, кто нарушает бестелесный контакт. Эта злость так сильна, что я до крови кусаю губы, снова и снова прокручиваю в голове картины прошлого: отца, мать, которую я уже едва помню, светлый образ Артура, мою подругу Берси. Это неприкосновенное полотно, сотканное из того светлого, что случилось со мной за двадцать лет. Не так уж много, но я была счастлива здесь, в замке на Ледяном пике.

— Бедняжка, — без особого сожаления говорит тучная Улина и брезгливо косится на ожог. — Постарайся повернуться к нему задницей, моя девочка. Вряд ли у мужчины встанет при виде… — она долго подбирает нужное слово, но в конце концов сдается, — … этого безобразия.

Безобразие? Она назвала ожог размером с ладонь взрослого мужчины — безобразием? Мне хочется плюнуть Улине в лицо и пожелать ей гореть в ледяных объятиях Северного ветра до скончания веков.

— Можешь не раздеваться, — подсказывает леди Мира. В ее голос нет поддельной заботы. Лишь безразличие. После того, что с ее жизнью сделали бесконечные войны, мне достаточно и этого. — Обычно мужчина приходит в постель жены, чтобы удовлетворить похоть, спустить семя и сделать наследника. В этом нет ничего приятного, поэтому делай так, чтобы его семя из тебя не вытекало — быстрее понесешь, и пытка прекратится.

Пытка. Я, поддавшись чувствам, сглатываю, прикладываю пальцы к уродливой выпуклой ране. Она начинается на шее и переползает на плечо. Красная и горячая, словно мне под кожу вшили кусок сырой оленины. Кто-то сделал это со мной, но я, как бы ни старалась, не могу вспомнить лиц. В памяти осталось только тусклое, как силуэт за запотевшим окном, воспоминание о боли и веревках, которыми меня, словно кроличью тушку, распяли на крестовине, о потных ладонях, запахе прокисшего вина. И еще голоса. Я не разбираю слов и интонаций, но они почти всегда со мной.

Ожог снова горит на коже, и няньке приходится с силой отрывать мою руку. Она ведет меня в купальню, и я послушно, словно кукла без кукловода, позволяю сделать с собой все необходимое: вымыть, сбрить каждый волосок у меня на теле, привести в порядок прическу. С каждой минутой я цепенею все больше, и слова «пытка прекратится» жалят сердце ядом страха. Пытка. Серный ветер, я не хочу. Мне так страшно, что идея прыгнуть в ледяной Грид кажется еще более заманчивой. Возможно, когда они уйдут…

— Просто дай ему, что он захочет, — шепчет нянька Ольфа. Она единственная, кому не безразличная моя первая брачная ночь. — Закрой глаза и подумай о мужчине, которого хочешь, чтобы стать влажной. Тогда не будет болеть, когда этот упырь тебя возьмет.

Мужчине, которого хочу?

Я оказываюсь совершенно не готова к тому, что в эту минуту единственный образ в моей голове — Раслер, то целующий меня в храме, то полуобнаженный на моей постели.

Я пытаюсь вытряхнуть образы, но они проскальзывают куда-то внутрь меня, без ключа открывают дверцу в самые сокровенные мечты. Туда, куда я и сама боюсь порою заглядывать. Но теперь там всецело властвует захватчик с сиреневым взглядом. Я зарываю глаза — и вижу его на ледяном полотне, усмиряющим вирма.

— Возьми. — Ольфа что-то тычет мне в ладонь. — Когда он насытится твоим телом и уснет, вылей в вино. Одного глотка будет достаточно, чтобы отправить убийцу в самую бездну. Сделаешь так и Логвар позволит тебе жить, и отдаст в жены достойному воину.

Я рассматриваю маленький пузырек из шершавого стекла. Внутри что-то желтое, всего пара капель.

Логвар? Позволит мне жить?

Мне хочется зло рассмеяться Ольфе в лицо, но вместо этого я улыбаюсь и киваю.

Она еще какое-то время смотри мне в глаза, выискивает там сомнение, но потом успокаивается и начинает заплетать мои волосы в две косы. Я не умею лгать, но умею притворяться. После того, что со мной сделали, пришлось как следует потренироваться, чтобы избавить себя от притворной жалости и фальшивого сожаления.

На меня одевают сперва нижнюю сорочку и чулки из тонкой шерсти. Сверху — расшитую серебром и песцовым мехом тунику в пол, в косы вплетают нитки перламутровых бус. Их должен был подарить мой муж, а еще браслеты из обсидиана и пояс с лунными камнями. Но у меня нет ничего, лишь бусы моей матери, которые подарил отец, когда забрал ее из родительского дома. Разговоры о том, что муж заплатил за меня кровавую цену, уже гуляют по замку. Я слышу их злое жужжание, но мне все равно.

Перед тем, как уйти, Ольфа крепко сжимает мой кулак со склянкой яда. Улыбается, обнажая сухие белесые десны. А я думаю о том, что нужно обязательно разузнать, каким образом Логвар держит с ней связь. И как долго это длится.

Мое уединение с тишиной сродни интимной близости между двумя влюбленным: можно просто наслаждать тем, что здесь и сейчас мы только вдвоем, ничто не портит наш хрупкий мирок.

И все же в этой темноте что-то прячется. Я почти чувствую это: безобразное, липкое, ползущее по моей спине и отравляющее душу. Это страх неизвестности. Я прислушиваюсь, обхватываю себя руками. Этот шорох — это шаги? Раслер идет в нашу спальню чтобы положить мое тело на алтарь своего нового королевского статуса? Нет, всего лишь сквозняки.

Я раскачиваюсь на кровати, пытаюсь успокоится, но чем дольше длится неведение, тем тяжелее совладать со стучащими зубами, болью, которая выкручивает суставы. Мне почти хочется броситься на дверь, загрохотать в нее кулаками, чтобы тот невидимка, что стоит с обратной стороны, прекратил меня мучить.

Но время тянется, я трижды переворачиваю колбу с часами, а Раслер не приходит. И мне постепенно становится легче. Конечно, зачем ему я, ведь у него есть та гибкая тенерождення змея. Уверена, она знает, как доставить мужчине удовольствие, как сделать так, чтобы и тиран потерял голову и забыл о том, что в постели его ждет нелюбимая жена. К тому же уродливая.

Образы их обнаженных тел врезаются мне в голову, таранят защиту, ломают хрупкие, как скорлупа, преграды. Мне не спастись от этой отравы и пузырек в ладони кажется таким заманчивым. Раслер и та, длинноухая, вдвоем, сплетенные, мокрые от пота, стонущие…

Я вскакиваю, мечусь по комнате, как безумная. Боль рвет меня изнури, хочется кричать. И пузырек в ладони с каждой секундой кажется все заманчивее. Что я? Кому я теперь нужна? Королева пустоты во вдовьем платье.

А потом мое безумие, словно волна, накатывает на протяжный, полный злой агонии вой. Он прошибает меня сквозь голову, проходит через все тело и пришпиливает к полу. Звенящее безмолвие в ответ заставляет меня думать, что все это было лишь плодом моего воспаленного воображения. Это просто… ветер резвится в разбитой башне.

Но новая порция воя не оставляет камня на камне от этой попытки самообмана.

Я беру свечу, потихоньку вхожу в коридор, прислушиваюсь. В замке темно и тихо. Все как будто умерли. Даже странно, что на этот вой не сбежались все домочадцы, хотя он отчетливо доносится откуда-то сверху. Звук повторяется снова и снова, теперь почти без остановки и он полон агонии. Собственные страдания кажутся сущей ерундой. Неужели мой муж решил устроить еще и показательную пытку? На ум приходит старая сказка, в которой колдун, чтобы творить добро ночью, убивал людей по ночам, черпая из их жизней свою силу. Возможно, и Раслеру нужно испачкаться в крови, чтобы потом предаваться любви со своей тенью-убийцей?

И все же что-то манит меня идти на этот зов. Я почти не осознаю, как поднимаюсь по ступеням, и лишь редкие капли расплавленного воска, падая мне на пальцы, отрезвляю. Ненадолго, лишь для того, чтобы я сделала пару глотков реальности, не заблудилась в собственном болезненном любопытстве.

Выше и выше, пока от крика не закладывает уши.

Поворот. Короткий коридор ведет меня в зал, наполненный лунным светом, рассеянным через решетки. У стены я вижу неясную тень: руки, ноги. Короткие темные волосы и сверкающие, словно аметисты, сиреневые глаза выдают в нем нового Короля севера. Раслер обхватывает себя за голову, прижимается затылком к стене — и громко, как раненный волк, скулит. Воздух здесь наполнен пряной горечью страдания. Я отмахиваюсь от него, иду дальше — и замираю, когда Раслер, наконец, замечает мое присутствие.

Его лицо в этот момент — сосредоточение страдания и безумства. Что-то в его голове не дает покоя, потому что он продолжает остервенело сжимать ладонями виски. Он тяжело дышит, скалится в немой мольбе. Что-то в его лихорадочном взгляде словно кричит и молит: «Пожалуйста, Мьёль, не подходи».

Но я не могу стоят и смотреть, как он мучается. Мне нужна его боль, чтобы утопить в ней свою. Мне плевать, что я его ненавижу, потому что в эту секунду он единственное живое существо, с кем мне хочется быть. Потому что мы едины в нашем безумном страдании.

Я подхожу к нему, сажусь на пол. Плевать, что холодно. Я дую на свечу, и дурманящая дымка берет нас с Раслером в кольцо словно в клетку. Он пытается отодвинутся, пытается сдерживаться, чтобы не кричать, кусает губы до крови. Кажется, он готов убить меня, если я сделаю еще хоть движение в его сторону.

Но я делаю. Обхватываю его ладони своими и шепчу, как безумная:

— Раслер, это я. Пожалуйста, посмотри на меня. Я здесь, Раслер.

Он с трудом, но сосредотачивается на моем голосе, и уже не я, а мой безумный король ловит меня в силки своих глаз. Он так невозмутим днем, отрешен от всего живого. А сейчас я вижу брешь в его защите и мне начинает казаться, что под этой оболочкой прячется ранимая душа. Душа, которую кто-то разорвал в клочья. Или рвет до сих пор?

— Нет, — он пытается отстраниться, когда я хочу прижаться к нему, разделить свое тепло, ведь он такой холодный. — Пожалуйста, Мьёль…

— Раслер, Раслер. — Мне нравится перекатывать его имя на языке, как сладость, которая горчит.

Я остро нуждаюсь в нем. Здесь, в лунном полумраке и в тишине, мы больше не пленитель и жертва, не палач и приговоренный. Мы — два одиночества.

— Пожалуйста, Мьёль. — Он почти пытается уйти, но я уже проникла в его отчаяние, отравила собой, пусть он этого пока и не знает. — Не разрушай меня, моя королева…

Мгновение или два мы смотрим друг на друга, как будто пытаемся отыскать изъян.

А потом жадно впиваемся друг другу в губы, охватываем руками, сливаемся в громко стонущий от боли и желания клубок.