Белая королева для Наследника костей

Глава вторая: Раслер

Мьёль ничего не помнит.

Это ни хорошо и ни плохо, это реальность, которую я для нее создал. Остались лишь отголоски, но она спрятала их и в те глубины ее души мне нет хода. Но, кажется, обрывки памяти не мешают ей жить, хоть вряд ли то существование, на которое ее обрекли, можно назвать жизнью. И все же это лучше, чем бесконечные слезы и попытки заглушить боль.

Она такая бледная, что мне хочется добавить ее образу хоть немного красок, добавить каплю жизни в эту холодную отрешенность. Ее белоснежные волосы пахнут морозом, как будто там притаилась вьюга. А взгляд… О, если бы в ее власти было убивать одной лишь мыслью, она бы давно превратила меня в ледяную глыбу, а потом собственноручно выбила оттуда сердце и бросила в огонь. Мьёль во многом заблуждается и многого не в состоянии понять, но в одном она бесконечно в ладу с собой — в желании больше никогда не видеть меня.

Мне почти хочется сказать, что ждать осталось совсем недолго, что я уже давно обречен и мои дни тают быстрее, чем ледяное сердце в раскаленной добела жаровне — но я не хочу. Пусть хотя бы моя смерть озарит горизонт ее жизни.

— У тебя стекло… — Она замирает, поджимает губы и глубоко дышит, чтобы унять перепуганное сердце.

Какая же она все-таки хрупкая: как бумажная птица, которую я держу в ладони. Сожми — и ничего не останется. Лишь туманное воспоминание о Северное Королеве и ее недолгом правлении. Возможно, это было бы милосерднее. Ведь вместе со мной разрушится и выдуманная реальность, вспыхнет и сгорит, как домик из хвороста.

Я уверенно убираю ее руку и, заметив, как она морщится от боли, тут же отпускаю. Такова моя цена за теургию, и я плачу ее без остатка, без сожаления. Мои кровь стала ядом, мои прикосновения причиняют боль, а воля убивает. Я стал самому себе отвратным чудовищем, которое, впрочем, скоро покинет эту реальность и вернется в Грезы, на этот раз окончательно. Дороги назад нет, а та, что осталась, уже жжет мне пятки и сладкой агонией подстегивать идти быстрее.

«Вперед, Раслер, свобода в смерти лучше цепей при жизни».

Удар повторяется снова, на этот раз он сильнее и со стен сыпется каменное крошево. Люди в панике разбегаются, кто-то в толпе тычет в разбитое окно с вогнутыми внутрь рваными решетками и кричит:

— Вирм! Вирм пробудился!

Я слышу вздох, поворачиваюсь: Мьёль тяжело дышит, кусает губы. Она боится, но умело прячет страх. Пожалуй, она достаточно хороша в этом, чтобы обвести вокруг пальца многих, но не меня.

— Тебе нужно уйти, моя королева. — Я почти силой вручаю ее моим верным слугам — неупокоенным.

— Под замком есть достаточно подземелий, чтобы спрятать там женщин и детей, — говорит моя жена и ее глаза превращаются в лед. — На стенах запас ядер и смолы, и у нас достаточно мэйр, чтобы создать огненный заслон.

Она, осекшись, замолкает. Я грустно улыбаюсь, предвидя следующую фразу. И угадываю, как всегда.

— Хотя ты же почти всех убил.

— Иначе они убили бы меня, моя королева, — отвечаю я. — Такова война. Мертвецов считает только проигравший.

— Из-за твоей войны нам нечем защищаться, — словно дикая кошка, огрызается она. Пусть так, злость в конце концов сделает ее сильнее. Когда я вернусь в Грезы, не останется никого, кто бы мог о ней позаботиться.

— Спрячь женщин и детей, моя королева. Остальное я сделаю сам.

Ее глаза на миг округляются, она как будто хочет возразить, но не произносит ни звука. Уходит, оставив после себя запах стужи.

«Ты в самом деле собрался сделать это в одиночку?»

В моей голове раздается едкий смешок, слова мягко проскальзывают в сознание по протоптанной дорожке. Я оборачиваюсь, ищу взглядом Кэли. И нахожу ее на окне: она мягко балансирует на острых гранях, щурится от хлесткого ветра. Она — та, кому я позволил проникать в мое сознание. Ее ремесло и мои запросы таковы, что наши разговоры не стоит облачать в слова. Она — и еще та, другая, чье имя я не произношу даже наедине с собой.

«Да, собрался», — отвечаю я, сняв перчатки, подхожу к ней, взбираюсь на окно.

Я не так ловок, но это не составляет мне труда.

«Осколок». — Кэли недовольно щелкает языком.

«Ерунда».

Я не бравирую, мне в самом деле не больно. Осколок доставляет лишь легкое пощипывание, едва ли неприятнее зуда. Ничего такого, с чем бы я не мог справиться. Если вынуть — рана откроется, что куда хуже.

Я вижу его задолго до того, как громадная бело-голубая туша появляется в пределах досягаемости катапульт. Он похож на драконов из сказок, которые мне читал Дэйн, но даже в детских фантазиях я не представлял этих тварей такими большими. Этот размером с небольшую гору. Наверняка запросто проглотит запряженную волами телегу. Я вижу, как он парит в небе: достаточно высоко, чтобы не попадать под выстрелы моих арбалетчиков, которые уже выстраиваются в ровные шеренги, но все еще достаточно низко, чтобы совершить еще одну атаку.

Теперь я вижу, что делает эта тварь: подхватывает с холмов каменные глыбы и швыряет в башню. Умный сукин сын. И то, что следующую глыбу он бросает в плотный строй моих воинов, подтверждает догадку.

Глыба падает на головы неупокоенным. Тех, что успели догадаться и отскочить, накрывает осколками и частями тел остальных. Черная кровь брызжет во все стороны, хруст костей бьет в затылок тупой болью.

Я не могу позволить крылатой твари уничтожать мою армию. Но могу — и попробую — одолеть его самостоятельно. Смерть в моей крови — лучшее оружие против северной ящерицы.

Мы с Кэли, не сговариваясь, прыгаем вниз. Свист ветра в ушах подсказывает мне, когда нужно остановиться. Я подхватываю поток и мягко опускаю нас на землю.

«Вымани его для меня. Вон туда», — я указываю на громадную дыру в стене, которую вчера сам же и сделал, чтобы не тратить время на переговоры и осаду. У меня нет ни одной лишней минуты, не то, что дня или месяца.

Кэли кивает — и растворяется.

Я нашел ее едва живую в болотах теплого Этрана — и с тех пор она ходит за мной по пятам. Я никогда не просил ее верности, но тенерожденная решила, что я чуть ли не божество, которое повстречалось на ее пути лишь для того, чтобы указать новую цель — служить мне.

Я иду к стене, подставляю лицо стуже, наслаждаюсь снегом и холодом. Здешний климат мне по душе. Именно поэтому я обосновался в Мерзлом пределе. Но меня достали и там.

Снег приятно поскрипывает под сапогами, мой шаг уверенный и быстрый. Я разгоняю свою кровь, хоть это и подстегивает песчинки в моих внутренних часах сыпаться быстрее. Будь я мейритом, первородная теургия была бы мне матерью. Но я человек, и она для меня — злая мачеха и личный палач. Плевать, ведь, по сути, я уже давно мертв.

Шум в голове глушит все эмоции. То, что нужно: холодная голова и полная отрешенность от происходящего. Я сотни раз проделывал подобные вещи, но с существами меньше этого чудовища и куда более безопасными. Шансы на провал велики, но риск необходим. Сейчас моя армия может порядочно потрепать армии северных ярлов, даже если им хватит ума вступить в военный союз: такой вариант я тоже не исключаю. Но вирм в состоянии значительно осложнить мои дальнейшие планы, прежде чем сдохнет. Даже приблизительное соотношение погибших к итогу битвы мне не нравится. Я смогу. Или умру чуть раньше.

На белоснежном снегу видна тонка серая насыпь — утром мы жгли тех, кто не пережил вчерашнее побоище. Костров было много и ветер долго разносил пепел по округе. Надеюсь, они нашли успокоение в смерти, для некоторых она была славной, с оружием в руках. Другие просто просили о пощаде, но я не могу контролировать каждую руку с мечом. Неупокоенные послушны мне, но они обладают собственной волей и не моя вина, что, получив шанс поквитаться с обидчиками, они им воспользовались.

Я оглядываюсь — стены уже достаточно далеко, но вирма по-прежнему невидно. Но тварь не улетела — об этом красноречиво говорят громкие хлопки крыльев. Кажется, он сразу везде, накрыл своей тушей весь замок. Но у меня нет выхода, кроме как довериться мастерству Кэли и ее флаконам с жидким огнем.

Стоит подумать об этом, как пустая сцена передо мной заполняется фигарами. Сперва, кувыркаясь через голову, мягкой пружинистой поступью появляется тенерожденная. Мне нравится смотреть на нее в деле, кажется, в этом теле просто растворяются все до последней кости. Кэли двигается подобно ручью между камнями: обтекает все преграды, проскальзывает и умело лавирует. Она разворачивается и делает короткий забег, взбирается на камень, выхватывает что-то из-за пояса. Замах по широкой дуге — и флакончик, сверкая, словно красный бриллиант, летит к цели.

Короткая и злая вспышка огня, горячее зарево поднимается вверх, расползается вширь.

Ей вторит долгий яростный рев.

Кэли словно акробат спрыгивает на землю, отвешивает мне символический поклон, разводит руками, давая понять — сцена свободна. Раньше она была метательницей ножей в труппе бродячих артистов, а до этого — первой убийцей вольного города Хаджара. В некоторой степени мы с ней родственные души, ведь оба в совершенстве овладели мастерством кражи чужих жизней, но каждый на свой лад. Есть лишь одна разница: Кэли наслаждается каждой отнятой жизнью, мурлычет, как кошка, когда я позволяю ей сорваться с поводка. Мне же смерть давно не приносит радости. Я потерял ее вкус. Теперь это просто вынужденная необходимость.

Вирм выползает на импровизированную снежную арену. В воздухе он казался меньше. Сейчас же на меня медленно наползает белая, кое-где побитая огнем туша, чьи размеры я даже не в состоянии осознать. Белые выстуженные глаза смотрят на меня с нескрываемым намерением: растоптать, превратить в прах.

«Черта с два», — мысленно отвечаю ему. Есть некоторая вероятность, что вирм сможет поймать мои мысли, но это довольно сложно, если я сам того не хочу. А налаживать контакт с северной ящерицей — последнее, что мне сейчас нужно.

Я уже знаю, для чего он мне пригодится. Но для этого его придется убить. И сделать это с ювелирной точностью, быстро и с первого раза, ведь придется затронуть ту грань теургии, которая слишком остра даже для меня. Шанса на ворую попытку не будет, но даже если бы и был — мне ним не воспользоваться.

«Будь рядом, — отдаю мысленный приказ Кэли, — но не подходи близко и не мешай мне».

«Да, здесь», — отзывается она.

Когда все закончится, я, скорее всего, не буду способен даже вернуться в замок.

Рогатая, закованная в чешую башка тянется прямо ко мне. Из ороговелых ноздрей валит пар, глаза с вертикальными зрачками выстуживают меня изнутри. Холодно. Должно быть, вирм думает, что меня можно запугать простыми фокусами.

Я улыбаюсь — мне легко и спокойно. Нет ни единой лишней эмоции. Он пришел убить меня, а взамен я должен убить его. И у каждого из нас всего одна попытка, и каждый использует ее на всю катушку. Мне почти приятен этот короткий поединок взглядами, потому что в этот момент мы равны и безоружны.

Вирм делает резкий выпад вперед, раскрывает пасть.

Я слышу громкий вскрик сотен голосов где-то за спиной. Должно быть, на представление сбежались все, до последнего поваренка. Пусть смотрят. Как бы ни пафосно это звучало, но демонстрация силы должна прекратить их бессмысленные попытки сопротивляться. Лучше так, чем еще одна казнь и свежий пепел на снегу.

Я подтягиваю к себе невидимую нить, сплетаю из нее лассо. Движения четкие, слаженные. Ошибаться нельзя. Тугая, почти невидимая плеть обвивается вокруг пасти вирма. Я дергаю, затягиваю петлю туже. Он брыкается, еще немного — и потянет меня следом. Шаг в Грезы — и темнота ласково обнимает меня. «Ты вернулся, вернулся…» — шепчет Поток. Отмахиваюсь, иду дальше — и выныриваю. Ледяной глаз вирма смотрит на меня с алчной злобой. Он знает, что проиграл, но он слишком большой и грозный, он должен сопротивляться, хоть петля причиняет ему нестерпимую боль. В том месте, где теургия касается чешуи, пролегли глубокие рытвины, треснула вековая броня, хлещет кровь. Ее горячий запах пьянит, я вдыхаю — и смеюсь.

Я безумец. Полный псих, как сказал бы мой брат Рунн.

Теургия резвится в ладони, тугими кольцами обвивает руку, тянет вперед. Кладу пальцы на вирма — и мысли взрываются от его агонии. Я не хочу затягивать пытку, но он слишком большой и потребуется время, чтобы яд проник в его кровь, распробовал угощение и превратил сердце в камень.

Минута, две. Вирм тяжело устало дышит, закрывает глаза и медленно проваливается в сон. Его сердце совершает еще несколько толчков и останавливается.

Я убираю руку, делаю глубокий вдох. Боль сочится у меня под кожей, теургия разрывает плоть, крошит кости, уничтожает душу. Нестерпимо болит голова: в виски будто постукивают злые молоточки. И голоса — они снова во мне. Шепчут, проклинают. «Убийца… убийца… скоро ты будешь наш». Я пожимаю плечами: нет смысла отпираться. Так и будет. Я бы не раздумывая отдал им всего себя, но еще слишком рано. Дэйн учил, что мужчина должен заканчивать то что начал, тем более если он увяз в войне.

Я поднимаю лицо, позволяю колючему снегу меня отрезвить. Дэйн, мой старший брат, лучший пример для подражания. Он отнял у меня Кровь богов — ту, что дарила тепло моей душе. Имею ли я право ненавидеть его?

Шаги по снегу: торопливые, частые. Это Мьёль, я достаточно хорошо выучил ее повадки — так здесь не ходит никто.

— Разве ты не должна прятаться в замке вместе с женщинами и детьми? — Вряд ли она ответит.

В голубых глазах плещется тревога. Неужели она в самом деле волновалась за мою жизнь?

— Ты безумен, — говорит Белая королева и ее ярость хлещет меня по щекам. — Если бы он убил тебя, то потом убил бы всех нас!

— Уверяю, моя королева, я не собирался умирать сейчас.

— Ты не мог этого знать.

— Иногда для победы достаточно просто верить, что все получится.

Мне нравится смотреть, как ее злость растворяется в недоумении. Она растеряна, встревожена, обескуражена. Я смакую этот изысканный букет эмоций.

— Ты убил вирма. В одиночку. — Мьёль переводит взгляд на окаменевшую тушу.

— В этом нет большого мастерства, моя королева. Убить дракона — не великая победа.

— А в чем же мастерство?

Она дрожит, зябко потирает плечи и нарочно избегает смотреть на мои руки. Сейчас, когда теургии во мне пополам с кровью, вены вздыбились и стали совсем черными. То еще отвратное зрелище.

Пора заканчивать, пока головная боль не стала слишком сильной. Я грустно улыбаюсь: слишком самонадеянно было ступать в Грезы. Поток проснулся, нашел меня снова и теперь останется до конца. Вот он — мой многоголосый непримиримый судья.

— Мастерство в том, чтобы его оживить, — говорю я и вновь прикладываю ладонь к туше.

Нужно собрать все силы, чтобы ударить достаточно сильно, разбить скорлупу, из которой переродиться вирм. Еще немного теургии, иначе ничего не получится. Это жжет, словно соль в свежую рану.

Трещины расползаются по камню, словно змейки. Я нажимаю еще сильнее, пока в ладонь не отдает первый четкий и ровный удар вновь ожившего, но теперь навеки каменного сердца.

Перед глазами все плывет, я слепо шарю по воздуху в поисках поддержки — и резкая боль простреливает от плеча до самого затылка.

Мьёль, словно нож, держит осколок, который только что выдернула из моего плеча. Плачет, и стужа превращает ее слезы в лунные камешки на щеках.

— Ненавижу тебя, — шепчет она, приближаясь. — Убийца.

Стекло касается моего горла ровно посередине. Мне все тяжелее стоять, ноги подкашиваются. Пульса почти нет.

Белая королева обхватила стекло слишком сильно — кровь сочится по ее ладони, падает в снег, смешивается с моей, которая хлещет из плеча. Сейчас мне не справиться с этой раной.

— Выше, — говорю я в злые глаза своей нелюбящей жены. — Здесь тебе не хватит силы.

Она моргает — и плачет еще сильнее.

«Нет!» — приказываю я Кэри, чья тень уже занесла кинжал для смертельного удара в спину.

«Она желает тебе смерти и так будет всегда!» — шипит моя верная тень, но замирает с занесенной рукой.

«Как и многие».

— Будь ты проклят, — доносится до меня дрожащий шепот Белой королевы. Не злой — обреченный.

— Я уже проклят, Мьёль.

И меня принимает благословенная тишина.