Белая королева для Наследника костей

Глава шестая: Мьёль

Тусклый солнечный свет проскальзывает в окно и скользит по моей щеке.

Я вскидываю руку, пытаюсь избавиться от теплой щекотки, но тщетно.

Сон испорчен. А ведь я впервые за долгое время по-настоящему спала. Не перекатывалась с бока на бок, не пряталась под одеялом, а просто спала: путешествовала во снах, хоть теперь вряд ли вспомню, о чем они были.

Ответ, как я оказалась в своей постели, слишком очевиден: я уснула в объятиях Раслера и в тот момент это казалось такой же естественной и правильной вещью на свете, как и снег зимой, и колючее глыбы льда в море. Сейчас я с трудом помню, о чем мы говорили, но определенно о всякой ерунде.

И еще мы целовались.

Я прикрыла лицо подушкой, пряча стыд от несуществующих наблюдателей. Он просил не разрушать его, я до сих пор слышу слабый обреченный шепот своего безумного мужа: «Не разрушай меня, Мьёль». Но мне не хотелось останавливаться. Я никогда так сильно ничего не желала, как его вчера. Возможно, он все-таки околдовал меня? Заключил мой бедный разум в ловушку своих своего сиреневого взгляда и теперь я на всю жизнь обречена существовать лишь для того, чтобы быть еще одной его послушной тенью?

Подушка летит прочь.

Я нехотя спускаю ноги с потели, морщусь и вместе с тем радуюсь холоду пола под босыми ступнями. Это отрезвляет. Вчера между мной и Раслером что-то произошло. Но это было вчера. А сегодня он снова стал Наследником костей, который, пусть и косвенно, повинен в смерти моего отца. И эту пропасть не перешагнуть и не перелететь.

Пузырек с ядом стоит на прикроватном столике, и я уверена, что туда его поставила не моя рука. Что ж, тем лучше. Пусть Раслер знает, что у него есть недоброжелатели.

Я прячу склянку в стол за миг до того, как в полуоткрытую дверь, словно вор, прокрадывается Ольфа. Она озирается по сторонам, как будто опасается, что мой безжалостный муж все еще здесь. Но тут же успокаивается и деловито срывает с кровати покрывало.

— Он лег с тобой? — спрашивает с прищуром.

— Это не твое дело, — отвечаю я. Странно, но я всегда считала няньку чуть ли ни единственным человеком в замке, которому не наплевать на меня. И даже испытывала к ней некоторую привязанность. Даже сейчас, если подумать, я могу вспомнить, как она ласково пела мне колыбельные и была рядом даже в самые черные дни моего прошлого. — Уходи, я сама оденусь.

Она пропускает мои слова мимо ушей, продолжает шарить взглядом по кровати.

— Ты должна была хоть палец порезать, чтобы не позорить всех нас, — шипит она и приближается ко мне, заставляя пятиться к стене. — Ты должна была сделать так, чтобы он был доволен. А потом исполнить волю Короля севера.

Я тянусь к шее в надежде найти там… что? Я не могу вспомнить, пальцы хватают пустоту, но я точно знаю, что раньше я носила оберег. Кажется, какую-то чудную заморскую монету с перламутровой пластиной в середине. Ее мне подарил Артур в день нашей помолвки. Тогда я была так счастлива, что придумала, будто эта вещица, которая кочевала от бедняка до богача, переплыла море и оказалась на шее северной принцессы, будет моим оберегом от всякого зла.

Но теперь ее нет. И мне до слез горько, что от тех дней у меня не осталось совсем ничего.

— Король севера — мой муж, — отвечаю я спокойно, расправляю плечи. Я больше не дурочка Мьёль, я та, кто носит корону, и не сомневаюсь, что муж одобрит принесение еще одной жертвы на алтарь его мертвой богине. Я готова пойти до конца, даже если это дорога в пропасть. — Не припоминаю, чтобы он давал мне приказание себя травить.

Ольфа пытается схватить меня, но я легко отмахиваюсь. У няньки сухие морщинисты руки: старая пожелтевшая кожа на скрипучих костях, и такие же уродливые узловатые пальцы. Левого нет — его отрезала моя сестра, когда Ольфа вопреки приказу отца украдкой принесла мне еду. Тогда я три дня сидела на одном черством кукурузном хлебе за провинность, которую теперь и не вспомню.

— Ты называешь узурпатора королем? — не унимается старуха.

У нее синюшные губы и белое, словно мел лицо. Голова выбрита наголо, но на плешивом черепе то тут, то там торчат пучки жесткой щетины. И чтобы хоть немного развлечься, я придумываю себе забаву: мысленно поливаю ее маслом и поджигаю. Боги, я почти слышу запах ее страдания. И он пьянит.

— Я называю королем того, кто завоевал трон силой и железом. А того, кто даже не пришел на подмогу, следует звать «трусом».

— Еще ничего не кончено. — Ольфа прищелкивает языком, хихикает — и я вижу, что у нее тонкие желтые зубы. Должно быть, сама Костлявая выглядит краше. — Ты ускорила бы восхождение законного короля, если бы просто расставила ляжки.

— Возможно, ляжки стоило расставить Логвару, тогда бы, глядишь, настоящий Король севера подарил бы ему милостивую быструю сметь.

На этот раз Ольфе требуются все силы, чтобы смолчать. Я вижу, как она поджимает губы, отчего ее скомканный рот становится похож на ощипанную куриную задницу.

— Твой отец был прав: тебя следовало утопить вместе с матерью, чтобы не портила славный род Хескельдов своей слабостью. Сразу после рождения. Хотя, будь моя воля, я бы вырезала тебя из ее чрева и по куску скормила седым воронам. А из пуповины сплела бы крепкую веревку, чтобы вздернуть на ней твою порченную мамашу.

Отец? Мой отец хотел утопить меня? Мой добрый справедливый отец, который сажал меня на колени и рассказывал сказки про великанов из Гулких гор?

Слова расшатывают мое душевное равновесие, меня бросает из стороны в сторону, и комната качается, словно ветхое суденышко в шторм. То что говорит Ольфа — это лишь от бессильной злобы. Не знаю, откуда взялась столь резкая перемена, но я не буду щадить ее, раз она плюет мне в лицо.

— Отпусти! — хрипит она.

Я вздрагиваю — и с непониманием смотрю на свои крепко сцепленные на нянькиной глотке пальцы. Старуха уже почти посинела, ее рот широко открывается и закрывается, вязкая зеленоватая слюна сочиться из уголков рта, пачкает рукава моей ночной рубашки. Она пытается схватиться за мои запястья, но уже слишком слаба, чтобы сопротивляться, а я еще сильнее вдавливаю пальцы в ее хрупкую гортань.

Это все — не со мной.

Ведь я просто безмолвный наблюдатель в темном углу, лишь тень, которая не вправе указывать госпоже, как поступать со своими врагами.

Ольфа закатывает глаза, ее тщедушное тело еще подрагивает в предсмертных судорогах, но мне нравится наблюдать за тем, как жизнь вытекает из нее, просачивается сквозь слипшиеся ноздри, как настырный сквозняк.

Через мгновение все кончено. Я разжимаю пальцы — и труп падет мне под ноги.

Мне нужно переодеться и вымыть руки, а потом избавиться от тела.

Все следующие дела проносятся сквозь меня, не тронув ни души, ни сердца. Все, что я помню: растертые до крови руки в тех местах, где на них попала слюна. Как бы я ни старалась, все равно слышу противный запах, но снова и снова усердно скребу кожу жесткой мочалкой из высушенного корня.

А когда возвращаюсь в комнату, то нахожу там Раслера и никаких следов мертвой Ольфы.

— Ты уже… сделал это? — Сказать, что именно, не могу. Челюсть сводит, словно я положила за щеку недоспевшую ягоду агамара.

Раслер вскидывает брови.

— Здесь… — Я сглатываю, киваю на пол. — Здесь была Ольфа, моя нянька. Она каким-то образом держала связь с Логваром и вчера дала мне яд, чтобы я тебя подпоила. А сегодня… — Мне не хватает слов, я снова тянусь к шее в поисках потерянного оберега. — Ольфа сказала ужасные вещи. И я… задушила ее.

Я протягиваю ему свои раскрытые ладони, как будто там можно найти свидетельства моего злодеяния. Раслер долго и молча смотрит на них, но не предпринимает попыток дотронуться. Чтобы не чувствовать себя дурой, прячу руки за спину. Конечно, кого я хотела удивить своим падением? Мясника?

— Некоторые люди заслуживают смерти, Мьёль, — безразлично передернув плечами, отвечает он. — Вероятно, Кэли позаботилась о теле. Я просил ее присматривать за тобой в мое отсутствие.

Худшая новость этого утра: узнать, что за мной ходит невидимая убийца.

Мне хочется кричать, но я лишь молча киваю, силюсь в бездарной попытке улыбаться. Ничего не получается, я слишком взвинчена произошедшим и с трудом держусь, чтобы не убежать прочь.

— Почему ты не отравила меня? — вдруг спрашивает Раслер.

— Потому же, почему не желаю тебе смерти ни одним из возможных способов.

— Помню, помню. — Он рассеянно кивает, проводит ладонью по покрывалу, чертит пальцем след по вышитому завитку. — Ты не хочешь остаться без защиты.

— Никакой другой причины нет, мой король. И я бы просила тебя быть разумным и больше не рисковать своей жизнью, потому что теперь на тебе лежит ответственность не только за меня, но и за все северное государство. Кто-то должен защитить этих людей.

— От… твоих братьев? — осторожно, не отрывая взгляда от орнамента на покрывале, спрашивает он.

— А разве есть еще какая-то угроза?

Наследник костей пожимает плечами, встает. Я так и не знаю, для чего он приходил, но скорее откушу себе язык, чем спрошу. В ответ он обязательно снова переведет разговор на мою семью и мое прошлое, а мне все еще слишком гадко на душе. Стоит прикрыть глаза — и умирающая старуха встает перед мысленным взором, противно хихикая синюшными влажными губами.

— Спасибо, что провела минувшую ночь со мной, — наконец, говорит он, когда разглядывать в комнате становится нечего и сиреневый взгляд замирает на мне. — Вероятно, это именно то, что мне было нужно — немного разговоров ни о чем в приятной компании.

Он уже почти у двери, и я против желания задаю мучающий меня вопрос.

— Что ты намерен делать со слухами, которые теперь поползут по замку? Логвар не упустит случая использовать их против нас.

Раслер определенно не понимает, к чему я говорю, но не мудрено — даже я увязла в собственных мыслях. Мне тяжело говорить о том, чего женщине не следует обсуждать с мужчиной, а лишь с матерью, сестрами или жрицей. Но сейчас я Королева севера и должна думать о благополучии своей земли, а не о собственном стыде.

— Мы не разделили постель, Раслер, — отвечаю я и мысленно выдыхаю. Стыд — мой враг, но прикормленная отчаянием смелость — верная союзница. А стыд со щек я смою ледяной водой. — Если об этом знала Ольфа, то знает и мой брат.

— Чего же ты от меня хочешь? — Он поверчивается, пристально смотрит на меня.

Мне хочется спрятать лицо в ладонях, но лишь осознание того, что совсем недавно я удушила ими собственную старую няньку, удерживают меня от проявления слабости.

— Полагаю, мы должны сделать так, чтобы этих слухов не было. Любым возможным способом.

Ненавижу себя за то, что фактически упрашиваю его лечь со мной в постель. Ожог под платьем зудит, добавляет к головной боли еще каплю страдания. Я — дочь достойного человека, и не могу позволить себе роскошь быть слабой.

— Разумно, — заключает Раслер, подходит ко мне и, прежде чем я успеваю что-то предпринять, сдергивает перчатки. Он лишь прикасается пальцем к центру своей ладони — и кожа податливо лопается, будто кожура сочного плода, кровь рвется наружу, смешивая все линии его жизни. — Это — жертва за наше вранье, моя королева. Будет больно.

Я молча протягиваю руку, отворачиваюсь и смотрю на танцы пылинок в солнечных лучах. Легкое касание, я морщусь, но и только. Раслер соединяет наши руки и выдавливает немного крови на простыни. Мне нравятся, как смотрятся на белоснежном полотне алые росчерки нашего вынужденного союза. И прежде, чем муж одевает перчатку, успеваю заметить, что рана на его ладони исчезает, будто и не было.

— Полагаю, такого свидетельства законности нашего брака служанкам будет достаточно, — отвечает Раслер и исчезает за дверью.

И его уход все меняет. Ломает то, что поддерживало мою видимость спокойствия, мешало свалиться в пропасть. Мне не хватает воздуха, как будто я неумолимо тону в реальности, и даже северные боги не в силах меня спасти. Я скребу по горлу, пытаюсь выдохнуть, но тщетно. Рвусь к окну, хриплю и падаю на половине пути, ползу по полу, отчаянно вырывая ноги из плена юбки. Если сейчас не вздохну — мне конец. Плевать, что пытаюсь ползти к желанному источнику воздуха, я ломаю ногти, счесываю ладони о каменный пол.

Мне до боли, до ужаса хочется жить. Совсем как в тот день, когда отец прыгнул с замковой стены, а я не последовала за ним. Правда мое жалкое существование болезненнее любого яда, страшнее изощренной пытки.

Ведь я живу лишь из трусости.

И только Раслер способен подвести меня к той грани, за которой мне начинает казаться, будто уродливое клеймо трусихи — это лишь часть орнамента здравомыслия. Или — от этого больнее всего — что трусом был мой отец, потому что предпочел уйти, чем попытаться выиграть в игре с неизвестными правилами.

Я ненавижу Раслера за это. И люблю одновременно.

Невероятными усилиями, но мне все же удается добраться до окна. Подтягиваюсь на руках, едва ли не теряя сознание, мысленно сбивчиво молюсь всем богам сразу, проклиная себя за малодушие.

Я не хочу умирать, даже если это легче и проще, чем жить в бесконечном отвращении к себе самой.

Понятия не имею, откуда берутся силы, но я взбираюсь сперва на стол, хватаю чернильницу: темная жидкость проливается мне на руку, просачивается в порез, и я вскрикиваю. Еще немного, совсем чуть-чуть.

Я швыряю чернильницу в окно и словно сумасшедшая кричу, когда стекло разлетается в дребезги. Мне все равно, что часть осколков попадает на меня, я почти рада их отрезвляющим укусам. Значит, я жива.

И я делаю глубокий вдох, жмурюсь от ощущения сладости морозного дня.

Я жива. Отец Северный ветер, простишь ли ты меня за слабость? За то, что я червоточина на дереве своего славного рода?

Понятия не имею, сколько времени я стою вот так. В комнате начинается возня: появляются люди, одна служанка помогает мне сойти на пол, другая торопливо сметает осколки к порогу, третья хлопочет над моими ранами.

— Прилетела птица от вашей сестры, — говорит четвертая, самая пожилая из всех, хотя ей вряд ли больше сорока. — Что велишь, госпожа?

Я протягиваю здоровую ладонь, и она вкладывает маленький трубочку с печатью. Мне хочется швырнуть письмо в огонь. Лурис не может написать ничего, что бы мне хотелось прочесть. Скорее всего эта писулька написана под диктовку мужа, а раз так, то ей самое место в огне. И все же мне хочется поддаться любопытству.

Несколько строк, исписанных ее красивым почерком, заверены печатью с медвежьей пастью на фоне красных гор.

Лурис пишет, что Артур полон решимости взять меня в жены несмотря ни на что. Улыбаюсь, предполагая, что они уверены, будто моя невинность прошлой ночью была утрачена. Что ж, пусть думают.

Дальше еще две строки: о том, где и когда Артур будет ждать меня для разговора. «Ему нужна надежда, чтобы рискнуть всем», — шепчут голосом Лурис ровные буквы, и мне тяжело поверить в их искренность. Хотя, Сворн мог предложить Артуру эту грязную сделку: военный союз, где каждый получит свое. Артур — меня, обещанную ему принцессу, а Сворн — все северное государство.

Мой бедный Артур, надеюсь, ты учел это, когда договаривался с игроком, который не стыдится удара в спину? Надеюсь, ты не дашь себя облапошить, иначе я не смогу разделить с тобой бремя позора, ведь я и свое-то несу с трудом.

И так, время и место. В день, когда Этрина, наша лунная богиня, родится из купели своей матери Ночи, в Тархоле, на Вороньем празднике.

— Который сегодня день? — спрашиваю я так резко, что девицы, плетущие мои волосы в косы, хором вздрагивают.

— Третий до перерождения Этрины, — спешно отвечает одна.

Значит, у меня в запасе три дня.

Я улыбаюсь мысленному образу Артура и его светлой улыбке. Он и в половину не так хорош, как Наследник костей, но его красота не ранит и не бередит душу. Он — не смертельный кинжал, но нож, которым размазывают черничное варенье по теплому хлебу.

Мне хочется смеяться от того, как славно Артур все придумал. Мы спрячем наши лица под вороньими личинами и затеряемся в толпе.

— Я жутко голодна! — Я смеюсь и выдергиваю из-под ногтя большого пальца тонкий осколок. — Хочу мяса. И овощей. И тот чудесный пирог с форелью, который готовит Эльфреда. Ну, чего смотрите? Живо!