Американец-2

Глава 8 У кого правда тот и сильнее

Фатумата Диавара шла по проспекту Победы, сжимая в руке свежий номер «Голоса Стали». На первой полосе — два портрета: уставший, но решительный Бифф Таннен и холодно-прекрасная Наташа. И два заголовка, которые, казалось, разрывали страну надвое: «ИСТОРИЧЕСКИЙ ДОГОВОР ОТКРЫВАЕТ ЭРУ ПРОЦВЕТАНИЯ» и, чуть меньшим шрифтом, «НАШ ЛИДЕР И ЕГО СОВЕТСКАЯ ЖЕНА».

Внутри Фатуматы бушевала настоящая буря, она не знала, что и думать. Ее сердце, преданное команданте, верило ему безоговорочно. Он дал ей квартиру, профессию, будущее, а главное — честь быть «Ангелом», чье лицо смотрело на народ с трех центимовой монеты. Но ее разум, научившийся читать и анализировать, шептал тревожные вопросы. «80 процентов… На двадцать лет… Это слишком большая цена. Разве мы за это сражались? Разве ради этого я рвала на себе свою последнюю юбку на бинты дабы мы стали советской колонией?»

Девушка зашла в кафе «У сытого носорога», надеясь найти в привычной атмосфере хоть каплю умиротворения. Но и здесь бушевала буря, велись жаркие споры.

За одним столиком трое рабочих в промасленных комбинезонах оживленно спорили.

— Я тебе говорю, он знает, что делает! — горячился самый молодой, стуча по столу монетой в 5 центимов с горящим танком («Бронебойщик» или «Стена огня»). — Без станков, без дорог мы как бегемот в грязной луже, так и будем сидеть! Лягушатники вернутся, и все начнется сначала!

— А по-моему, он продался, — мрачно бубнил седовласый рабочий, вертя в пальцах монету в 1 центим («Учитель»). — Сначала французы грабили, теперь русские. М’Бала Коне за это жизнь отдал? Гордость нашей республики, Таннен на доллары променял.

— Какая, к черту, гордость, когда дети помирают? — встрял третий, доставая кошелек, дабы расплатиться за обед. — Мне мой ребенок дороже гордости. Если русские врачи и лекарства будут — я за «Большой договор»! Смотрите, сам «Стальной Ангел» пришел!

Он указал взглядом на Фатумату, и спор на мгновение стих. Все смотрели на нее с немым вопросом… А девушка не знала, что ответить…

В профессор Олувафеми Адебайо стоял у панорамного окна в собственном кабинете министра финансов, наблюдая за улицей. Его безупречный костюм был единственным пятном порядка в комнате, где царило нервное напряжение и казалось сам хаос расплескал свои ядовитые пятна…

— Они грызутся и спорят, будто голодные псы за кость, — тихо произнес он, оборачиваясь к коллегам. — Народ расколот. Мы добились единства в бою и растеряли его за один день за столом переговоров. И все это — из-за моих отчетов о миллионах, было большой ошибкой подать их Таннену…

В кабинете, кроме него, были Секу Мамаду, Ян ван дер Вааль и Элен Букер. Биффа и Рикардо по понятным причинам не было.

— Они не понимают! — воскликнул Мамаду, вскакивая с шикарного кресла на котором сидел, раньше он не мог и мечтать увидеть такое кресло, а теперь мог сидеть. Однако его поэтическая натура не выносила такой грубой прагматики. — Они не видят, что это удар по самой идее нашей революции! Мы боролись против господ, а он привел новых! Я не могу писать стихи о этом… этом торге! Я — «Голос Революции»! Что умолк навеки! А что я теперь буду говорить? Что мы сдали свою землю? Предали свой народ?

— А что я буду говорить матерям, чьи дети умирают от малярии? — спокойно, но твердо парировала Элен Букер. Ее взгляд был усталым. — Что мы сохранили ВАШУ революционную гордость, а они и дальше будут хоронить своих сыновей и дочерей? Гордость — это очень плохое и ненадежное лекарство, Секу.

— Доктор права, — поддержал ее бур Ян. — Но есть и другая сторона медали. Я агроном. Потому знаю, что нельзя собрать урожай, не запачкав рук. Но этот договор… Он пахнет не землей, а воняет рабским ошейником. Мы отдаем плодороднейшие земли, которые я только начал поднимать. Я не уверен, что 20% от чужой работы стоят куда больше, чем 0% от работы, которую мы могли бы делать сами, пусть и через десяток-другой лет…

Профессор Адебайо тяжело вздохнул.

— Цифры… Цифры говорят, что это экономически целесообразно. Но я, «Хранитель казны», не учел главного той цены, что нам придется заплатить, цены унижения нашей национальной гордости. Возможно, я ошибся в своих расчетах…

Ответ Биффа Таннена прозвучал на следующее утро в Красном зале Дворца Республики. Он вошел без охраны. Лицо его было серым от усталости.

— Я знаю, что вы думаете, — начал он без преамбулы, обводя взглядом своих министров. — Вы думаете: «Он встал на колени перед Москвой». Вы думаете: «УНИЖЕНИЕ». Вы все слишком гордые.

Я прошелся вдоль стола, заглядывая каждому в лицо, министры отводили глаза.

— А я спрошу вас: что такое гордость? Это когда твой народ стоит в очереди за скудным пайком? Или когда твои дети умирают от малярии, потому что нет лекарств? Да я готов стоять на коленях! Я готов ползти по уши в грязи! Я готов заключать любые, самые грязные сделки! Лишь бы мой народ больше никогда не стоял на коленях! Лишь бы наши дети имели будущее и не голодали!

Я ударил кулаком по столу.

— Вы говорите — унижение⁈ А я говорю — цена! Цена за дороги, которые построят Советы. Цена за больницы, которые будут лечить наших детей. Цена за университеты, где будут учиться наши дети и внуки! Кто из вас не готов служить народу, а считает, что народ должен служить вашему самолюбию и вашей гордости — вот дверь. Можете подать в отставку. Прямо сейчас.

В зале повисла гробовая тишина. Никто не пошевелился. Бифф, тяжело дыша, посмотрел на них последний раз и вышел.

Мысли, оставшиеся в зале, были красноречивее любых слов.

Санкара: «Он прав. Это больно… но это боль офицера, командира, что берет на себя ответственность. Того самого офицера, что принимает решение пожертвовать жизнью нескольких солдат, чтобы выжила целая рота».

Мамаду: «Он снова перевернул все с ног на голову. Не мы служим ему… а он служит народу. Он жертвует своей честью… А мы? На что мы готовы пойти ради народа и республики?»

Элен: «Он выбирает жизнь. Как врач, я не могу его осуждать. Но какая это горькая пилюля… Мне остается лишь разделить его горькую ношу…»

Профессор Адебайо: «Я вел подсчеты, графики, цифры, а он посчитал человеческие жизни. Чья бухгалтерия вернее?»

На следующий день Бифф собрал в своем кабинете не министров, а других людей. Героев, чьи лица чеканили на серебряных центимах.

Первой вошла Фатумата.

— Ты сомневаешься в моей жене, сестра? — спросил я без предисловий. Фатумата потупила взгляд. — Ты, «Ангел», которая держала за руку умирающих от эпидемии детей, должна понять меня лучше других. Эта женщина, которую вы все боитесь и ненавидите, спасла в нашем городе тысячи детских жизней. Она не спала ночами, чтобы твои будущие пациенты выжили. Разве есть у нас что-то ценнее этого? Разве ее вклад в нашу республику меньше, чем у любого из наших солдат? И да я люблю ее. Разве можно не любить такую женщину, ответь…

Сердце Фатуматы сжалось. Он говорил не как политик, а как простой уставший мальчишка, каким она увидела его в тот день на награждении, мальчишка видевший тот же ад, что и она. Она вспомнила Наташу в госпитале, ее усталое, но полное решимости лицо. «Она одна из нас», — пронеслось у нее голове.

— Прости меня команданте, я плохо о тебе подумала. Ты святой человек. — Ответила девушка.

— Позволь мне обнять тебя сестра, иди и скажи всем правду, ту правду, которую ты теперь знаешь. — Я раскрыл объятия, Фату меня обняла и разрыдалась…

Следующим был капитан Ибрагим Кейта.

— Капитан, — сказал я ему. — Ты предан присяге. Закону нашей молодой республики. Первый пункт этой присяги гласит — защита нашего народа любой ценой, даже ценой своей жизни. Договор с Москвой — это щит. Щит, который спасет больше жизней, чем все наши винтовки, вместе взятые. Ты готов положить свой взвод, чтобы спасти роту? Вот и я положил свою гордость, чтобы спасти страну. Твоя монета говорит «Ни шагу назад». Но иногда шаг назад — это единственный способ подготовить решающее наступление.

Ибрагим, всегда несгибаемый, опустил голову, обдумывая слова команданте как новую тактическую задачу. Он видел логику.

Затем в кабинет вошел вождь Мотондо. Его лицо, знакомое каждому по монете в 50 центимов, было непроницаемым.

— Мой народ говорит, что команданте продал землю предков, — без предисловий произнес он. — Духи рек и лесов не любят чужаков с их машинами. Ты отдал им священные земли, где покоятся наши предки.

— Отец мой, — тихо, но твердо ответил ему я. — Я не продал землю. Я обменял камни, которые лежат в земле и не приносят пользы твоим детям, на жизнь твоих детей. Ты, чей воин Бакари Туре был «Первой Гадюкой», лучше других знаешь цену жертве. Он отдал жизнь, чтобы мы могли выбирать. Я выбираю, чтобы больше никто не жертвовал своей жизнью из-за голода и болезней. Разве духи предков не хотят, чтобы их внуки жили в сытости и здравии?

Мотондо долго смотрел на меня испытывающим взглядом, а потом медленно кивнул.

— Твои слова, как змеи. Они находят дорогу к сердцу. Жертва Бакари не должна быть напрасной. Да будет так.

Далее я говорил с Аминату о том, что настоящий снайпер видит не только ближайшую цель, но и поле боя целиком, и должен выбирать, чью жизнь сохранить…

Последним был приглашен Жан-Батист Савадого. Инженер выглядел растерянным.

— Команданте, мои баррикады, мои укрепления… они были чтобы защищать, а не чтобы пускать чужаков внутрь. Я строил «Невидимую Крепость», а вы…

— Жан-Батист, — перебил его я. — Твои укрепления спасли город. Но теперь нам нужны другие крепости. Мосты, которые не рухнут под грузовиками с хлебом. Дороги, по которым успеют доехать врачи. Электростанции, чтобы в больницах никогда не гас свет. Ты построил щит. Теперь помоги мне построить будущее. Твой циркуль и лопата нужны сейчас больше, чем когда-либо. Русские привезут технику, но только твой ум и твои руки смогут направить ее на благо нашей земли.

Инженер выпрямился. В его глазах загорелся знакомый огонь — огонь созидания.

— Я понимаю, команданте. Новая задача. Более сложная. Я готов, приказывайте!

Когда они уходили, их мысли были похожи: команданте не оправдывался. Он объяснял. И в его словах была та же жесткая, неудобная правда, что и на поле боя.

Через день город заговорил снова. Но на этот раз иначе. В газетах вышли совсем другие статьи.

«Ангел в белом халате», Фатумата Диавара: «Я держала руки детей, которым не могла помочь. Я видела бессилие в глазах матерей. Те, кто кричит о гордости, никогда не чувствовали, как угасает маленькая жизнь в твоих руках. Команданте выбрал жизнь. И я, как медсестра, поддерживаю этот выбор. Его жена, Наташа, была там, в госпитале, и сражалась за каждую жизнь вместе с нами. И я „Стальной Ангел“ отрекаюсь от тех, кто желает предать наши детей, предать наше будущее. Я готова разделить унижение команданте, стоять рядом с ним на коленях, дабы мой народ никто более не поставил на колени! А кто наполнен гордыней и считает, что может платить жизнями детей, ради своего величия и гордости враг мне!»

«Щит Республики», капитан Ибрагим Кейта: «Стратегия — это не только наступление. Иногда прочная оборона — залог будущей победы. Договор — это стратегический рубеж обороны, который спасет жизни моих солдат. Как офицер, я доверяю своему главнокомандующему, который доказал, что его решения ведут к победе. Ни шагу назад — это мой лозунг, мой девиз и вы все его знаете он на наших монетах. Но!!! Безумно сжигать жизни своих солдат бросая их на пулеметы, как французские мясники! Я не допущу этого никогда! Я готов разделить унижение команданте, стоять рядом с ним на коленях, дабы мой народ никогда более не был поставлен на колени! Все те кто считает, что его гордыня важнее воли народа и команданте, мой враг! Это говорю вам я Ибрагим Кейта, чей девиз — Не шагу назад!»

«Взгляд с высоты», лейтенант Аминату: «С высоты моей позиции видно далеко. Видно, что за горизонтом снова копят силы те, кто хочет нас уничтожить. Один в поле не воин. Теперь у нас есть сильный союзник. Это не слабость. Это мудрость охотника, который знает, когда нужно объединиться со стаей против большего хищника. Моя винтовка станет только крепче, когда за спиной будет надежный тыл. Я верю в нашего команданте и готова рядом с ним встать на колени и вкусить горечь унижения, но дабы никогда более наш народ не стоял на коленях. Это говорю вам я Аминату и я клянусь моя рука не дрогнет, а винтовка не промахнется!»

В кафе «У сытого носорога» те же рабочие, что спорили вчера, молча читали газету.

— Ангел пишет… — тихо сказал молодой, глядя на свою монету в 3 центима. — Она же все видела. Она знает.

— И капитан Сталь… Он уставник, ему нельзя врать, — задумчиво произнес седовласый рабочий, убирая монету «Учителя» в карман. — Значит, не все так просто.

Перед их столиком вдруг остановились двое военных.

— Читали? — спросил один, кивая на газету. — Лейтенант Аминату права. Мы не одни. Это не сдача, это перегруппировка сил.

— Да… — вздохнул второй. — Может, и впрямь мы слишком по-солдатски прямолинейно мыслили. Команданте видит на несколько ходов вперед.

В кабинете министров царило молчание. Они читали те же газеты, что и простой народ.

— Они… они повернули народ, — с удивлением в голосе произнес Секу Мамаду. — Не силой, не приказом. Они разговаривают с простыми людьми на одном, простом и понятном всем языке. Языке боли, долга и надежды. Я, «Голос Революции», оказался, громогласен, но глух. Мне есть о чем подумать…

— Команданте победил, — констатировала Элен Букер. — Он обратился не к разуму, а к сердцу. И нашел там отклик. Впрочем он всегда побеждает. И женщина откинувшись в кресле счастливо улыбнулась. У нее не будет недостатка в оборудовании и медикаментах, его победа означала и ее победу, победу всего народа!

— Его бухгалтерия оказалась куда вернее моей, — тихо почти про себя добавил профессор Адебайо. — Он посчитал не деньги, а доверие. Доверие людей к героям республики безгранично, оно даже выше, чем к «отцам-основателям»…

Поздно вечером Наташа вошла в кабинет к Биффу. Он сидел в кресле, уставившись в пустоту, полностью опустошенный. Она молча подошла, обняла его сзади и прижалась щекой к его голове.

— Любимый, — тихо прошептала она. — Ты победил. Там, где невозможно было победить.

— Это очень легко быть лихим храбрецом, если ты за спиной стоишь у меня. — Улыбнулся я в ответ Наташе, она не могла видеть, но она всегда меня чувствовала.

— Как же ты справлялся до этого один без меня? — Поддержала шутку моя жена.

— С трудом… — Честно ответил я Наташе.

— Шут, вечно ты шутишь Биф… — Ответила она и поцеловала меня в макушку.

— Знаешь одна из героев обороны Стального Города мне призналась, что увидела по глазам, по моим глазам усталого мальчишку, что она очень боится, что об этом узнают мои враги… — Снова серьезно ответил я Наташе.

— Много она понимает… — Презрительно фыркнула Наташа. — Ты конечно мальчишка, как и все мужчины, но игрушки стали дороже и весомее…

— О чем ты любимая? — Удивился я.

— Те же пушки, пистолетики, танчики, но уже не игрушечные, а настоящие. Если надо ты один спалишь этот мир до тла…

— Не такой уж я и монстр…

— Я знаю любимый, я знаю… — Успокоила меня Наташа.

Я же в блаженстве закрыл глаза, впервые за долгие дни ощущая не тяжесть «шапки мономаха», а тепло рук любимой женщины. Тепло любящей меня женщины… Битва за умы была выиграна. Не силой оружия, а силой правды, сказанной устами тех, кому народ верил безоговорочно.