Американец-2

Глава 14 Битва бульдогов под коврами

Кабинет Генерального секретаря, Москва, Кремль.

Леонид Ильич Брежнев очень любил запах табачного дыма. Будучи фронтовиком, он пристрастился к данной дурной привычке. Был бы он солдатом курил бы махорку, но будучи офицером привык курить «Казбек» самые модные на момент ВОВ папиросы, надо сказать далеко не самые дешевые. Теперь же привычка убивала, достаточно молодого фронтовика, примерно каждые 30 минут, он доставал дорогой портсигар и закуривал. Потому воздух в кабинете был густым от табачного дыма, подобная обстановка считалась вполне себе рабочей, было разрешено одной простой фразой — " товарищи курите" — курить и нижестоящим членам правительства, если они обладали данной дурной привычкой. Леонид Ильич Брежнев слушал очередной доклад, откинувшись в кресле, его знаменитые брови были нахмурены. Докладывал ему генерал-полковник Семенов, один из руководителей внешней разведки КГБ, чье лицо не выражало ровным счетом ничего.

— Мы можем подвести итог первых сорока восьми часов, Леонид Ильич, — голос Семенова был ровным, как линия окоп в далекой Африке. — Французский экспедиционный корпус ценой значительных потерь продвинулся на 20–25 километров вглубь территории нашего потенциального союзника по «Большому договору». На главном направлении, цели не достигнуты, вооруженные силы Таннена, отступают сохраняя полный порядок. Французы напротив исчерпали свой оперативный резерв, их наступление выдыхается.

— Потери? — коротко уточнил Брежнев, крутя в руках карандаш.

— Со стороны наших потенциальных союзников — крайне тяжелые. Уничтожено минимум несколько батальонов, еще несколько понесли серьезный урон. По отчетам наших аналитиков, если не отвести первый армейский корпус на отдых и переформирование, он может прекратить свое существование в течение дву, максимум трех суток. Госпитали в Стальном Городе переполнены тяжело раненными, полевые госпитали едва справляются с потоком солдат. Но, — и тут Семенов сделал микроскопическую паузу, подчеркивая важность момента… — система обороны не рухнула. Части Федерации отходят организованно, на заранее подготовленные рубежи. Работает ПВО, их «Соколы» держат небо, не позволяя противнику доминировать. Французы не смогли нанести авиа-удар по столице.

— А какой моральный дух в воинских частях,наших потенциальных союзников? — вступил в разговор председатель КГБ Андропов, сидевший в тени, его взгляд настоящего профессионала своего дела, был устремлен на Семенова.

— Высокий, как это не странно, но я бы добавил чрезвычайно высокий, Юрий Владимирович. Наши источники сообщают о случаях массового героизма. Солдаты идут в бой с именами своих героев на устах, в прямом смысле этого слова — они верят в свою победу их монеты, как талисманы, а государственная пропаганда заменила собой религию, своим пантеоном героев… Они верят, что сражаются за свое будущее. С подобным мы впервые сталкиваемся в Африке, алжирские повстанцы, например тоже крайне упрямы, но это банды и партизанщина, здесь нечто другое… Это армия, защищающая государство. Именно регулярная армия. — Уточнил Семенов.

Членам правительства нужно было обдумать все сказанное и услышанное, потому воцарилось краткое молчание молчание. Затем Брежнев перевел взгляд на Андропова и нарушил тишину.

— Какие выводы мы можем сделать?

— Вывод, Леонид Ильич, простой и он ровно один, — сказал Андропов. — Эти африканцы дерутся и дерутся они хорошо. Верховный Председатель и его генералы доказали, что являются субъектом, а не объектом политики. Франция не сможет победить их быстро и малой кровью. Затяжная война ей невыгодна — это политическое и экономическое самоубийство для Де Голя. Наше молчаливое невмешательство себя оправдывает, Федерация закаляется в бою, а Де Голль получает проблему, которая может его сломать. Его банально не переизберут на следующий срок…

— Так что делать нам, мы продолжаем? — спросил Брежнев. — Поставки по «Большому договору»? Разведданные их тоже продолжим передавать?

— В строго ограниченном объеме, — кивнул Андропов. — Чтобы они могли держаться, но не почувствовали себя хозяевами положения, коим могут перечить Кремлю. Ну и чтобы у французов не было формальных оснований для эскалации против нас. Мы продолжаем держать палец на пульсе. Пока Федерация сражается — она наш самый дешевый и эффективный аргумент в Африке. Но не равный союзник нет, может когда-то в будущем, но не сейчас Леонид Ильич…

Белый дом, Вашингтон, «овальный кабинет».

Президент Линдон Джонсон, сняв пиджак и расстегнув воротник, смотрел на большую карту Западной Африки. Перед ним лежала папка с грифом «TOP SECRET». Джонсон так же был заядлым курильщиком, но после сердечного приступа на некоторое время вынужден был отказаться от данной привычки. Потому часто мог попросить курить рядом с собой… Отсюда и дым кубинских сигар по всему кабинету. США оставались верны себе, для «вайт треш» законы и эмбарго на кубинские товары, а для руководства страны никаких законов или запретов не было. Отсюда и санкционные товары в кабинете президента США.

— Господин президент, анализ ЦРУ, — начал директор агентства. — Французы уперлись в грамотно выстроенную систему обороны. Их пародия на немецкий блицкриг с позором провалилась. Потери с обеих сторон… значительные. Но французы теряют кадровых ветеранов, которых им просто нечем заменить. Федерация же мобилизованных крестьян, которых у них много, очень много…

— И кто же побеждает? Неужели черномазые? — мрачно спросил Джонсон.

— Пока никто, сэр, но динамика боев… Она не в пользу Парижа. Каждый день войны наносит урон репутации Франции как великой державы. И, что важнее, — директор агентства специально взял короткую паузу, дабы все прочувствовали важность сообщения — создает на карте новый, антиколониальный, просоветский режим, который уже доказал свою жизнеспособность с оружием в руках.

— Черт возьми они что не могут справится с грязными нигерами? — проворчал президент Джонсон. — Мы не можем открыто поддерживать Де Голля после его выхода из НАТО. Вот только и появление в Африке второй Кубы, да еще и с боеспособной армией, нам не нужно.

— Самое разумное в сложившейся ситуации, господин президент, просто наблюдать. Так же мы можем использовать данный кризис, чтобы ослабить Францию. Предложить свое «посредничество», когда обе стороны достаточно выдохнутся. Так же требуется ускорить переговоры с нашими союзниками в африканском регионе. Пока русские кормят этого… Таннена, мы должны укреплять тех, кто смотрит на Вашингтон. Ну и сместить Де Голля поставив более послушного президента…

— Сделайте это! Сделайте уже хоть что-то!- отрубил Джонсон. — И чтобы никто не болтал лишнего, пусть французы и русские сами выясняют отношения в этой африканской мясорубке. Мы подождем, мы всегда умели ждать…

Елисейский дворец, Париж.

Генерал-самозванец Шарль де Голль стоял у окна, положив руки за спину. Его осанка, как всегда, была безупречна, но тяжесть, давившая на его плечи, была почти физически ощутима. Будучи полковником, что украл генеральские эполеты, в тот момент когда изменил Франции, Шарль этого стеснялся всю свою жизнь. Пока вся Франция, его милая Франция сражалась на Восточном фронте с русскими, пока ее лучшие сыны защищали Берлин и Рейстаг он выступал на стороне врага, будь проклята политика! Как же он ненавидел русских, даже здесь в Африке они зачем-то мешали ему. Шарль нервно схватил со стола стакан коньяка и выпил. В его кабинете не курили, Европа, Франция, зато пили винище и коньяк…

— Мон генераль, — тихо начал его военный советник, ветеран СС, — наша колониальная группировка войск исчерпала наступательный потенциал. Продвижение минимально, а вот потери… выше ожидаемых. Противник не деморализован, сохраняет организацию и воинскую дисциплину. Более того его сопротивление только усиливается.

— Они не бегут? Грязные мартышки не бегут? — негромко, однако голосом пропитанным искреннего изумления произнес Де Голль. — В Алжире… там было иначе. Там был террор банд возомнивших о себе макак. А здесь… здесь мы воюем с кем почти людьми? С какой-то дикой, непонятной мне верой, что мартышки могут построить собственное государство без руководства белого человека.

Генерал с трудом повернулся, его лицо мертвенно бледным из-за тех доз коньяка, что вливал в себя Шарль.

— Политические последствия? Какие нас ждут политические последствия? — Спросил Де Голль с трудом ворочая языком.

— Катастрофические, мон генераль. В ООН на нас уже давят русские и их сателлиты. Пресса начинает задавать неудобные вопросы. Американцы предлагают «посредничество» с улыбкой крокодила-убийцы. Русские же… русские молчат, молчат и давят через СОВБЕЗ ООН! И от этого еще страшнее… — Ветеран «Шарлемань*» повел плечами будто ему холодно. Он действительно вспомнил зиму 1942, когда они бежали под ударами лыжных батальонов русских, как тогда было холодно. Вспомнил свой животный ужас, сугробы бесконечные сугробы в России и выпил стакан коньяка…

Шарлемань* — легендарная дивизия СС из французов. Во Франции было движение Сопротивления и были герои. Однако это было партизанское движение, а на государственном уровне была поддержка Третьего Рейха. До сих пор Париж не рассекречивает документы о потерях на Восточном Фронте, где они сражались плечом к плечу с немецкими нацистами. Некоторые смело предполагают погибло от 5 до 7 миллионов французов. Я считаю цифры завышенными вероятно 2–3 миллиона французов погибло в СССР. Многие ветераны СС и коллаборационисты после победы над Германией чудесным образом оказались «членами Сопротивления»…

Де Голль медленно прошелся по кабинету, его «повело» и он ударившись плечом в стену рухнул в кресло…

— Черномазые что, о себе думают, что могут победить Великую Францию? — в его голосе впервые прозвучало нечто, похожее на изумление.

— Дикари думают, что могут отстоять свою землю, мон генераль. И, похоже, они правы, у них получается…

— Но это НАША земля! Они всегда были тупым скотом в нашей колонии, которым просто позволяли жить! Жить на нашей земле! — Яростно и пьяно проорал Де Голль.

В кабинете воцарилась гнетущая тишина. Де Голль сделал несколько неудачных попыток встать из-за стола, махнул рукой, налил в стакан коньяк и снова выпил.

— Отдать приказ колониальным войскам перейти к обороне на достигнутых рубежах. Нам нужна пауза, нужно понять, с кем мы вообще воюем. Возможно там сражаются русские, а обезьянки лишь прислуживают этим медведям. Надо подумать, как заставить этих упрямых дикарей сесть за стол переговоров, пока эта война не стоила мне кресла президента.

Его последняя фраза повисла в воздухе. Война для генерала де Голля из военной операции превратилась в угрозу его политической власти. И это было самым опасным последствием первых двух дней боев. Как бездарный полковник, а Шарль знал свое реальное, а не похищенное воинское звание он мог лишь заваливать трупами…

Третий день войны встретил майора Анри Лефевра не ревом моторов «Миражей», а умиротворяющей тишиной, нарушаемой лишь отдаленными разрывами. Он как опытный офицер знал, что тишина на войне самое страшное. Лучше бы визжали вражеские минометы и долбила артиллерия. Тишина означала, что враг что-то задумал…

Его полк, этот отточенный до острия бритвы стилет, затупился. Атаки, которые в первый день сметали все на своем пути, теперь все чаще увязали в обороне противника, солдаты несли потери не продвинувшись ни на метр. Полк утратил наступательный порыв. Солдаты, даже ветераны, двигались с осторожностью, граничащей с апатией. Они просто выдохлись…

В небе над их головами творилось то же самое. Рёв «Миражей» стал редким явлением. Они больше не царствовали в воздухе, а лишь мелькали на горизонте, связанные постоянными яростными боями с «Соколами», а на земле их поджидали притаившиеся новейшие системы ПВО. Французским пилотам было просто страшно летать, не так должно быть в небе над страной дикарей, далеко не так… Никакого превосходства в воздухе не было с первого дня боев. Битва за этот проклятый воздух и проклятое небо превратилась в изматывающую дуэль, и Анри с ужасом понимал, что чаша весов начинает крениться не в их пользу.

Именно в этот момент ему доставили «подарок» из штаба, как он выругался в своих мыслях привезли мешки говна. Ибо вместо запрашиваемых подкреплений — элитных легионеров или хотя бы морских пехотинцев — на его позиции прибыла колонна грузовиков. Из них высыпалась пестрая, нестройная масса. Человек двести его соотечественников, измотанных, но с привычной выправкой. И… почти восемьсот солдат из Габона и Чада. Да нет, солдаты это у Федерации, а тут самые настоящие гориллы, впрочем сравнивать этих черномазых с обезьянами оскорблять обезьян. Особенно вон того дебильного с висящей губой, того и гляди слюна побежит по подбородку.

Анри смотрел на этих с позволения сказать «солдат», и его душила знакомая ярость, смешанная на этот раз с откровенным презрением. Эти «войска» были жалкой пародией на регулярную армию. Плохо обмундированные, с устаревшими винтовками, с потерянными и испуганными лицами. Они были «пушечным мясом» в самом примитивном смысле этого слова. Ветераны Алжира и Индокитая, прошедшие огонь и воду, были одним делом. Эта толпа, да они просто смазка для штыка для солдат Федерации не более. В штыковые его полк уже сходился, черномазые не уступали в ярости, хотя французы в рукопашном бою всегда были лучшими. Во всяком случае так считал Анри…

«Мон майор, — капитан Рено стоял рядом, и в его голосе звучало то же разочарование, — это все, что они смогли выделить. Резервы метрополии исчерпаны»?

Теперь его полк по численности был почти равен тому, что начинал наступление. Да что там равен⁈ Он превосходил численно тот полк, что был под рукой Лефевра вначале наступления!!! Но Анри был профессионал до мозга костей и понимал: количество — не равно качеству. Его ударный кулак превратился в распухшую, неповоротливую лапу. Ветераны, сердцевина его силы, растворились в массе плохо обученных и вооруженных черномазых. Боевой дух, та тонкая материя, что заставляла легионеров идти в штыковую, стал призрачным.

Анри заставил себя подойти к новоприбывшим. Он видел, как его легионеры смотрят на «подкрепления» присланный штабом, смотрят с нескрываемым пренебрежением. А те, в свою очередь, робели под этими взглядами, не солдаты, а самые настоящие тряпки.

«Даже мартышку можно научить ездить на велосипеде, — пытался он убедить себя, глядя на правильные и стойкие, порядки обороны противника. — Советские инструкторы натаскали своих черномазых. Дрессировали, как животных в цирке. Вложили в их пустые головы команды. Как иначе объяснить их упорство?»

Анри вновь и вновь отказывался видеть в солдатах Федерации людей. Признать, что перед ним такие же солдаты, с мотивацией и волей, значило для него сломать всю картину мира. Гораздо проще было списать все на «дрессировку» и «советских кукловодов».

И он вновь продолжил атаки. Теперь это были уже не стремительные прорывы, а методичное, кровопролитное вдалбливание. Атаки, которые отбрасывались с потерями, не принося никакого результата. Его полк, ставший больше, но бесконечно более слабым, бился о стальную стену обороны Федерации, которая, казалось, только крепла с каждым днем. И с каждым таким бессмысленным штурмом майор Анри Лефевр все глубже погружался в трясину собственной ярости и нежелания признать очевидное: он воюет не с дикарями, а с регулярной армией. И он проигрывает свою войну…