Бабье царство. Книга 5. Золотая тьма. Том 1

Глава 3 О ведьмах с амбициями

— Бездна! Опять они плетут интриги! Надо было прикончить, когда имелась возможность! — в сердцах воскликнула глава совета Магистрата, госпожа Николь-Астра да Феррис. Она сидела на широчайшем открытом балконе, выходящем из просторов её кабинета, и читала донесения. Рядом на подставке хохлилась большая белая ворона по кличке Альпа — любимая птица волшебницы, которая время от времени испускала тихое и скрипучее «кр-р-р».

День выдался тёплым. Такими днями надо наслаждаться особенно, ибо вскоре наступит зима, и тогда злые северные ветра, протяжно и страшно завывающие, словно живущие в полночном крае волки, пригонят бесчисленные стада тяжёлых свинцовых туч, и будет бесконечная морось, а сквозняки станут совать свои мокрые носы под одежду и трепать незримыми зубами подолы платьев, как подлые шавки.

На резном столе лежали свитки, стояла золотая чернильница и подставка для перьев. Серебряный кувшин для вина и кубок.

Мягкий ветер игриво цеплял ажурные рукава, краешек раскрытого документа, присыпанного мелким песком поверх свежих строчек, и белые перья вороны.

— Ваше могущество, прибыла Шарлотта да Амбер — по вашему прошению ко главе цеха крысоловок, — раздался из глубин кабинета громкий и чёткий голос секретаря Шона. Он выдержал паузу и добавил: — С матушкой.

— Пусть одна зайдёт, — неспешно проговорила верховная ведьма, погладив птицу и надменно повернув голову в сторону входа. А потом растянулась в улыбке, которую уже давно научилась надевать на лицо, как золочёную маску в карнавал.

Шон кивнул и беззвучно удалился, а вскоре по дорогому паркету застучали-зазвенели кованые сапоги, и на свет вышла девица в строгом шпажном платье. Поверх платья — короткий коричневый плащ до пояса и с золотой застёжкой. Висящие на поясе серебряный стилет и волшебная палочка были в одинаковых ножнах, отчего издалека их можно принять за два кинжала.

— А-а-а, юная умелица… — протянула ведьма руку, и девушка припала на одно колено, дабы поцеловать кончики пальцев знатной особе, очень, кстати, мстительной в случае проявления непочтения. Едва коснувшись губами перстней, крысоловка встала и вытянулась по струнке, ожидая распоряжений. Не зря же она удостоена аудиенции столь могущественной волшебницы.

А Николь-Астра встала с похожего на небольшой трон кресла и медленно и величаво подошла к перилам, поманив крысоловку за собой.

— Что ты видишь? — тихо спросила она и сама оперлась руками на лакированное дерево.

— Цитадель Магистрата, ваше могущество, — отчеканила девушка, пробежавшись взором по большой круглой площади, мощёной светлым гранитом. Но мощёной не просто для красоты — меж пепельно-серыми, почти что белыми каменными брусками лежали другие, красные и чёрные, очерчивая широкий круг и размечая его на дольки.

Посередине стояла высокая стела из чёрного гранита, превращая площадь в огромные небосветные часы. Тень вершины только-только отлипла от жирного полуденного бруска, и день ещё был впереди.

Стоящие вкруг гильдейские каменные здания, соединённые крытыми мостами-переходами, уподоблялись оправе драгоценного камня. За крышами виделись жилые домики прислуги, сгрудившиеся в ухоженный городок на несколько сотен душ. А в зазорах блестела Плакучая речка, упрятанная в камыши и огибающая обитель, как шёлковая перевязь.

— А дальше? — едва заметно улыбнулась Николь-Астра и указала на шпили замка на горизонте.

— Керенборг.

— А ещё?

— Крепость халумари, госпожа.

Глава волшебного совета расплылась в улыбке и проговорила:

— Мне стали доносить, что там, при стечении множества народу, появились необычные крысы. И я хочу, чтоб ты походила, посмотрела, насколько велика эта беда. И простые ли это крысы. Мне не нужны волнения и смуты возле стен магистрата, особенно если народ скажет: «крысы суть твари волшебные» — и обратит негодование на цитадель. А теперь ступай, если надо, изведи это непотребство. Жалование получишь у моей казначейки.

Николь-Астра властно взмахнула рукой, заставив девушку сделать глубокий поклон и быстро направиться к выходу. Но едва та развернулась, явив спину, улыбка с лица волшебницы исчезла, как пламя на задутой свече, а взгляд стал таким, словно был обращен на костяшки счет, а не на человека. Не всякий любит такой взгляд, иным от него дурно становится. И, зная себя, высокопоставленная ведьма давно развесила зеркала так, чтоб посетители, уходя, не видели перемен её лица.

А как только смолкли торопливые шаги, в кабинете зазвучали шаги другие — тяжёлые, стальные, и вслед за ними раздался хриплый голос Линды да Хорды — начальницы стражи цитадели Магистрата, которую за грубый и прямой нрав часто за глаза называли Старой Прачкой.

— Николь, и зачем тебе эта соплячка? Она же, думаю, не то что боевые заклинания, а даже мужского стручка в руках ни разу не держала.

— Пошлость. Ты, как всегда, не можешь без пошлости, — выдавила из себя волшебница, смерила Линду жалостливым взором, а потом поманила за собой. — Идём.

Когда они под стук каблуков по мрамору дошли до большого рабочего стола, волшебница извлекла из него целую охапку свитков, к которым были приклеены разноцветные ярлычки с тиснением, например, в форме ворон.

— Смотри.

Женщина опустила свитки на столешницу, взяла один и с быстрым шуршанием развернула. На желтоватой бумаге густыми чернилами были исполнены грубые рисунки с пометками.

— Что это? — спросила верховная волшебница.

— Сундуки на колёсах, — небрежно проговорила Старая Прачка, пожав плечами.

— Дура, — проронила в сердцах Николь-Астра и вытянула руку в сторону большого, чуть больше локтя в длину, макета торгового корабля, водружённого на подставку рядом со столом, на коем лежала развёрнутая карта королевства.

И макет тончайшей работы, исполненный в дорогом дереве, слоновой кости, серебре и латуни, да с настоящими парусами, медленно взмыл в воздух и поплыл к волшебнице, как по морю. Когда он опустился на руки, женщина осторожно, словно любимую игрушку, поставила его рядом со свитками и указала на него пальцем.

— А это, по-твоему, корыто для свиней? — съязвила ведьма.

— Я поняла, — недовольно поморщилась и отвела в сторону глаза Старая Прачка. — В покоях у халумарского барона — тоже не просто игрушка. Но я всё равно не знаю, что это.

— Самоходные повозки, — ухмыльнувшись, пояснила Николь-Астра и продолжила: — Пришлые у себя дома возят по этим железным брусьям товары. Много товаров. Ты даже не представляешь, как много и как быстро. И пусть пустоголовые базарные бабки наживаются на тканях, специях, серебре. Это не важно. Я хочу присмотреться, стоит ли прилагать усилия, дабы заполучить то, чем они будут возить, и если стоит, непременно войду в долю с пришлыми. Это подобно тому, чтоб выкопать канал и собирать дань с лодочников. Если я права, то все торговые гильдии. Да что там, — волшебница развела в стороны руки, — сама королева будет со мной считаться.

— Много ты им нужна. Пришлые и так не имеют недостатка в серебре и золоте, — усмехнулась Линда.

— Для этого и надо присмотреться и найти подход к халумари, — улыбнулась Николь-Астра.

— Это ясно, — пробурчала Старая Прачка, почесав в затылке, а затем проведя пальцами по чернильным линиям на свитке. — А девчонка-то зачем? Если это так ценно, то почему нельзя взять кого-то посолиднее. Гретту, например.

— Ты дура или притворяешься? — процедила слова с изрядной долей сарказма Николь-Астра.

А Прачка подняла руку и стиснула правый кулак на уровне лица.

— Мне бы боевой чекан в одну длань. Жаркий фаербол — в другую. Да в бой, — громко произнесла она, подняв за первым кулаком второй. — А от дворцовых интриг, прошу, избавь. Не моё это.

Николь-Астра опять усмехнулась, отобрала свиток у начальницы стражи и стала скручивать, а после подалась поближе и принялась шептать на самое ухо, словно кто-то мог услышать в пустом зале:

— Крысы мне не нравятся. Непростые они. Как бы ни были шпионами интриганок из восточного крыла. А если вызову кого-то солидного, то сим поступком дам знать, что неурядица действительно большая. А так, девка несмышлёная, значит, неурядица маленькая. Тот, кто стоит за крысами, не будет искать подвоха. И мы за ней посмотрим, ведь своими поисками она взбаламутит дно этого болота, заставит подлецов делать хоть что-то. Она приманка, — уточнила женщина и едва сдержалась, чтобы не воскликнуть в полный голос: — Я никому не позволю наложить руки на моё.

— А-а-а, старый трюк. Мы не видим рыбы в воде, но видим поплавок, — растянулась в улыбке Прачка. — Только это пока не твоё.

— Будет, — снова процедила ведьма, словно давно всё решила.

А Прачка подобрала со стола Астры кувшин с вином и стала пить прямо из горлышка.

— Фу, опять пошлость, — тут же повторила Николь-Астра, поморщившись. — Оно же тёплое.

— Я вчера так надралась, что сегодня сгодится даже тёплое, — каркающе засмеялась Прачка.

Женщина уже собралась уйти, но глава волшебного совета протянула перед собой кисть с перстнями, отчего начальница стражи поморщилась и проронила:

— Это обязательно?

Николь-Астра ничего не ответила, но улыбнулась ещё шире. А рядом на стол с шумным хлопаньем крыльев опустилась белая ворона, глядя хитрым взглядом на угощения на подносе.

— Мои старые косточки, — страдальчески протянула Прачка, с кряхтением опустилась на одно колено и нарочито громко чмокнула губами всего в дюйме от перстней. — Довольна?

— Иди, — с усмешкой проговорила волшебница, отпуская Линду, а затем два раза похлопала в ладони: — Шон! Обнови вино!

— Матрэ! Я должна быть одна! — закричала Шарлотта, стоя у входа в добротный трёхэтажный, если не считать мансарды, постоялый двор, в который прибыли они после недолгой аудиенции у госпожи Николь-Астры.

— Почему одна? Разместились бы вместе. Зачем платить за комнату со своего кармана, если всё равно казна платит? Не всё ли равно, два человека поселились или один? — деловито улыбнулась матушка, спрыгнув с двухколёсной повозки, в которую был запряжён обычный серый ослик, и взятой вместо казённой кареты с быками.

— Нет! Это дела Магистрата! Иди в другую гостиницу! — запылала при свете масляной лампы ярко-красными от возмущения щеками Шарлотта.

— О, Небесная Пара, помилуй! Какую другую? Все гостиницы выкуплены! Народ даже в палатках за городом селится! Я готова даже под крышей, где дешевле. Так и быть, послушаю скрежет лап ворон и голубей по черепице. Как не послушать, если за бесценок.

Стоящая у входа владелица двора, наблюдающая за перепалкой с едва заметной улыбкой, вдруг встрепенулась и встряла в разговор:

— Благородные госпожи, не стоит ссориться. Магистрат выкупил и верхний этаж, и мансарду. И вы меня великодушно простите, — женщина сделала глубокий присед, — но скажу так: во всём Керенборге самые дорогие и удобные комнаты в гостиницах как раз под самой крышей. Халумари всегда берут самый верх — говорят, у них какая-то сеть лучше ловится. Уж не знаю, что это, но всегда берут именно их и платят за это очень щедро. А у меня к тому же из верхнего окна крепость их видна. И этот… да простит меня Небесная Пара… ток протянут. Так что ваша матушка может поселиться под вами. А вы на мансарде.

Мать, не дожидаясь ответа, сунула в ладонь трактирщицы серебряную монету и махнула на повозку:

— Мой сундук на третий этаж.

И важно пошла к двери, откуда выбежал мужчинка в переднике — муж хозяйки.

— Проводи меня в покои и принеси воды для умывания. — Матушка сунула вторую монету мужчине.

Шарлотта зло сжала губы и проводила взором мать. А потом поглядела на служанку, имя которой было немного непривычное — Фоска.

Та держала руку на рукояти кошкодёра, прикреплённому по южному обычаю за поясницей вдоль земли, так что рукоять торчит вправо. Короткий, но тяжёлый клинок можно было взять и легко выхватить хоть прямым хватом, хоть обратным. Вдобавок у неё из-под одёжки торчал подол кольчуги.

— Я п…п…подниму вещи, добрая госпожа, — проговорила Фоска, забрав матушкино.

И Шарлотта со вздохом подхватила сумку со свитками, деньгами и чародейскими инструментами, стопку волшебных книг, вошла внутрь, где заскрипела ступенями лестницы, оставив на улице угрюмого ослика в двуколке, которого Линда распрягала из кареты. Оставив гогочущих гусей, гомон и толкотню людей, тряску дорог и тяжесть дня.

— Жадина! — прокричала в сторону матушки девушка. — И почему я тебя слушаю⁈ Могли бы приехать на карете! Она всё равно принадлежит магистрату! Сама же говорила, какая разница, сколько особ едет? А ты променяла его на двуколку с ослом!

— Потому что маркиза приказала драть несусветную пошлину за всё, у чего колёс четыре и более. Карета казённая, а пошлина отсыпается в руки стражниц из нашего собственного кошелька! — тут же отозвалась матрэ, неся корзинку с личными мелочами. Она выхватила веер и стала обмахиваться и пыхтеть, несмотря на то, что дневная жара уже спала. А затем добавила: — С этими халумари и их стройкой народу в Керенборг приехало столько, что места не хватает. Улицы забиты всяким сбродом.

— Всё равно жадина! — прокричала Шарлотта, зашагав по скрипучей лестнице.

Уже на мансарде, чтоб хоть что-то было видно, сложила пальцы щепотью вверх, и над ними загорелся неяркий жёлтый огонёк, рассеивающий мрак не хуже тонкой восковой свечи. Всё же и в быту есть прок от магии.

А мансарда действительно была просторной и добротно обставленной: на окнах резные ставни, над каждым окном имелось окошко верхнего света — круглое, как блюдце, и затянутое прозрачной слюдой, чтоб и светло было, и без сквозняка. Балки, на которых держалась крыша, тщательно ошкурены от заноз и даже покрыты нехитрой резьбой.

В самом углу стояла кровать с балдахином. Рядом с ней, помимо столика для статуэток божеств, — раздвижная ширма. Посредине — стол. Два стула. Сундук для вещей.

А у стены располагался секретер — с длинным и узким странным коробом, свисающим с потолка на верёвках над писчей столешницей. Низ короба был слюдяной.

Позади раздался шум шагов, и на пол опустились тяжёлые сумки.

Вслед за этим раздался голос хозяйки трактира.

— Ваша умелость, я же говорю, у меня халумарская комната, и здесь есть ток.

Женщина что-то пошарила на стене.

Щёлкнуло. И всю мансарду мгновенно залило неярким, но ровным белым светом, словно в потолке выдернули доску, и там пасмурный день.

Шарлотта удивлённо приподняла брови, а трактирщица подскочила к секретеру и снова что-то щёлкнула. И на столешницу от низу короба тоже упал белый свет, причём настолько яркий, что глаза слепило. При таком будет удобно заниматься бумагами даже в полночь.

— Ужин изволите сюда подать?

Шарлотта только и смогла, что кивнуть, не отрывая взгляда от света. А когда хозяйка гостиницы умчалась, подошла к странной белой штуке на стене у двери и дотронулась.

Щёлкнуло. Свет погас как ни бывало. И не чуялось ни запаха вскипевшего воска, ни дыма, ни гари.

Щелчок, и снова свет.

— Идемони, — прошептала девушка, проведя двумя перстами перед собой сверху вниз, но свет никуда не делся.

Юная волшебница улыбнулась, скинула с себя на стул плащ, расстегнула ворот платья, подошла к прикроватной молельной стойке и поставила на неё фигурки богов, которые хранила в мешочке на поясе. Затем опустилась на колени и сложила руки в замок — помолиться после долгой дороги, поблагодарить Небесную Пару и Тауриссу.

И в это время снизу раздался приглушённый досками испуганный крик матушки:

— А! Что это⁈

Шарлотта сжала губы, вскочила, быстро коснулась молельницы кончиками пальцев, прошептав «Простите», и кинулась на выход.

А влетев в комнату матери, увидела, как матрэ сидит с ногами на кровати и таращится на ярко горящий секретер — такой же, как и наверху, но попроще.

— Ли-Ли, смотри, что делается! Чары! Это зловредные чары! Я только пальцем ткнула, а оно сразу до белого каления! Сейчас весь дом сгорит! Зови подмогу!

Девушка выдохнула. От волнения аж голова закружилась. Затем подошла к подсвеченному столику и поднесла руку. Свет был холодный, как вода в ручье.

Тогда Шарлотта осмелела, снова выдохнула и дотронулась пальцами до длинной и тонкой стекляшки, подвешенной изнутри короба.

— Стой! Обожжёшься! — заверещала матушка.

— Оно не греет и не жжёт, — улыбнувшись и заблестев глазами, в которых проснулся небольшой азарт, прошептала волшебница. Всё было такое интересное. Новое. Как те самасвалии.

— Погаси! Я боюсь! — запричитала мать, и Шарлотта щёлкнула белым квадратиком. Свет тут же послушно пропал.

— Матрэ, не бойся. Он безобидный, — громко произнесла девушка.

И в это же время в комнату влетела растрёпанная служанка Фоска, которая уже скинула с себя верхнюю одежду и кольчугу, оставшись в ночной рубахе, но с кошкодёром в одной руке и колесцовым пистолетом в другой.

— Пы…пы…помочь, госпожа?

— Нет, всё я́си, — быстро проговорила Шарлотта и развернулась, дабы пойти к себе наверх, и на ходу проговорила: — Распорядись, чтобы подали воды омыться.

— Ды… ды… да, госпожа, — выучено проговорила служанка, но всё равно косилась на матушку.

— Ли-Ли, не забудь — завтра ярмарка! — громко проговорила матрэ, застав на пороге в комнату. Она уже забыла про недоразумение с халумарским светильником, словно и не бывало.

— Я не хочу, матрэ! У меня дела!

— Ли-Ли, я обижусь. Мне не подобает быть одной. А там, говорят, будет маркиза Керенборгская и халумарский барон, — заголосила матушка.

— Ну хорошо, я пойду! — закатила глаза Шарлотта и недовольно протянула, почти простонав, и торопливо вышла прочь.

Служанка останется с матушкой и будет приходить к Шарлотте только по зову — это ещё одно неудобство поездок с матушкой. Она всегда забирает служанок к себе. Хоть двух, хоть трёх.

Поднявшись, девушка рухнула на спину на жалобно скрипнувшую кровать, схватила подушку и прижав её к лицу.

— А-а-а! Ну почему ты не осталась дома-а-а⁈ — закричала юная волшебница в толстый слой гусиного пуха, жадно поглотившего голос.

Но мир не услышал, и Шарлотта откинула подушку в сторону и села на кровати. Затем, поджав губы, посмотрела на тихо горящую на узком прикроватном столике свечу, свела пальцы, заставив огонёк испуганно притвориться всего лишь жирной искрой на кончике фитиля, потом со стоном встала и подошла к окну.

Как и обещалось, вдалеке за чернеющими городскими домиками виделась утопающая в свете жёлтых фонарей халумарская крепость.

Но не только она разгоняла мрак ночи. В городе тоже кое-где мелькали белые светлячки, подвешенные над дверями. И ярче прочих светился замок маркизы, на стенах которого имелись такие же ярко-жёлтые лампы, как над твердыней пришлых.

От них даже низкие редкие облака, которые подставляли фонарям своё мягкое мохнатое брюхо, подсветились жёлтым.

— Вернусь с ярмарки, займусь делом! — проговорила мысли вслух девушка и вздохнула. Пахло хлебом, жареными колбасками и вином.

Она отвернулась от окна, прислонилась к узенькому подоконнику ягодицами и вытянула руку в сторону белого квадратика на стенке у входа. Повела пальцами, и квадратик послушно щёлкнул, уронив комнату во тьму.

— Удивительно. Я не чую чар. Это просто вещь, — прошептала Шарлотта, расцепила застёжки на наплечниках, кинула их на лавку и снова глянула в окно, на яркую крепость пришлых.

Её мысли оборвал стук в дверь, и два горничных мужчины внесли бадью, полотенца и ковшик. А затем застыли в поклоне с протянутыми руками в ожидании монеток.

Девушка вложила в ладони по три медяка — ведь им и меди будет предостаточно — и отослала прочь со словами: «Дальше сама справлюсь».

А затем сбросила с себя одёжку, став готовить ко сну.

Но было душно, и даже ночь не принесла услады. И несмотря на мягкую подстилку и глаженое одеяло, Шарлотта провела ночь в бессоннице. Заснула лишь под самое утро. Ей снилось, что от белого света вспыхнул стол, и огонь перекинулся на окна. А там уже бушевал целый пожар, и белое, лишённое дыма пламя с гулом пожирало город, взметаясь к самому небу. Облака трещали, подобно брошенным в костёр веткам. Белоснежные искры, подкинутые вверх этим пламенем щедрой горстью, прилипали к хрустальному своду и превращались в звёзды.

— Нет! — выкрикнула девушка, вырываясь из липкого сна. И какое-то время просто сидела, часто дыша и глядя на прикрытые ставни, в щели которых просачивался свет поднявшейся над горизонтом Шаны. Слушала, как состязаются в громкости крика петухи, мычат ждущие утренней дойки коровы, льётся из вёдер вода, и заливисто чирикают быстрые ласточки. Пахло похлёбкой и жаренным на углях мясом.

Размеренно и даже лениво бил храмовый колокол.

— О Небесная Пара, защити, — прошептала девушка и провела перед лицом двумя перстами ото лба к подбородку, осеняя знаком. А потом поцеловала кончики пальцев и дотянулась ими до прикроватной подставки со статуэтками божеств и маленькой, почти с напёрсток величиной, серебряной чашкой с водой.

Закончив молитву, Шарлотта села на кровать и вытащила из сумки книгу заклинаний, справочник, медный стилус и це́ру — вощёную дощечку для заметок. Книгу раскрыла на случайной странице. Это были простые чары огня. Незримое кресало, каким высекают искры прямо из воздуха, дабы разжечь камин в доме или же костёр в лесу. Но надо сделать их сложнее.

Девушка пробежалась кончиком пальцев по строчкам шуршащего старой бумагой справочника, нанесла на тонкий слой воска знаки силы, жилки чисел, флюэнты и флюксии.

А потом привычно сложила над доской щепотью пальцы левой руки. Привычно, но при этом так осторожно, словно держала в них хрупкий лепесток. Затем раскрыла и на выдохе произнесла:

— Фуэ́го.

Рисунки и знаки, сделанные на воске, тут же загорелись желтоватым свечением, отделились от поверхности тонкими паутинками и, прежде чем исчезнуть, загорелись ярче, а стоящая на столе свеча тут же вспыхнула. При этом горела не ровно, а затухала и разгоралась в строго подчинённом заклинанию ритме — как метроном, коим пользуются при музицировании.

— Нокс.

И свеча погасла, оставив лишь тонкий стебелёк сизого дыма, который тянулся вверх, как призрачная лоза.

Шарлотта слегка улыбнулась и едва заметно повела пальцами.

А на свече опять загорелся фитиль, и чем больше разводила пальцы, тем ярче был язычок пламени. А стоило большой и указательный свести вместе, как он снова погас.

Надо лишь представить пламя, и магия сделает своё дело.

Юной волшебнице даже не нужно было произносить такие простые вещи вслух. А вот с более сложными заклинаниями придётся повозиться — просто потому, что они более витиеватые. Но тем и отличается дипломированная волшебница от простой сельской ведуньи — она очень многое знала и умела. Могла плести поистине сложные чары, похожие на полотно, состоящее из сотен нитей. На каждой нити свой узелок, своё мелкое, тщательно рассчитанное заклинание, как частичка единого замысла.

— Госпожа! — раздался в дверях голос служанки, и на стол со стуком опустилась дощечка с небольшим горшком, полфунта хлеба и кубок с водой, ибо вино с утра не к лицу.

А затем будет халумарская ярмарка. Шарлотте идти не хотелось, но надо хотя бы поглядеть на пришлых. Почуять их силу.