Замошье

Глава 24

— Надо…

Марыську прервал глухой стук в окно. Чья-то серая тень распласталась на стекле и сползла вниз широкой кляксой. За ней последовала и вторая, и третья. Кто-то прошелся по крыше, нарочито громко топая и пугая, прогудел в трубу: «Ву-ууу, вуу-ууу, вуууу…»

— Помяни нечистого — и вот он вам, пожалте! Как чуяла, что припрется Ефимон. Теперь до завтра станет народ пугать. — Марыська подскочила к окошку, задернула тонкую занавесочку, прислушалась.

Стук прекратился. Зато сильнее забахали шаги, словно над ними по крыше перемещался кто-то неповоротливый и тяжелый.

— Ефимона веником погнать хорошо. Замочить веник в воде из растопленного лешакового следа, а после погнать. — шепнула Звездочка, покосившись на окно. — Из одной деревеньки бабка знатуха так его и отвадила.

— Откуда знаешь?

— Разговор слыхала. Икотка, что в старосте угнездилась, Аглае про это говорила.

— Икотка соврет — недорого возьмет. Да и толку нам с той информации. В лес сегодня точно не попадем. Нужный след не отыщем. Да и спит лешак. В морозы что еще делать.

— Придется обойтись обычным веником. — Дуня решительно поднялась.

— Нельзя, хозяюшка! Ефимон постращает- попугает, да и уберется прочь.

— А как же люди? Я должна защищать деревенских!

— Все научены, хозяюшка! Не попадутся. Никто теперь на улицу и носа не высунет. А Ефимону в избы не пробраться. От того и злой такой.

— Но…

— Молчи, хозяюшка! Не впрягайся в то, что само пройдёт и никого не заденет.

В трубе снова провыло — теперь уже разочарованно и зло.

И так грохнуло по крыше, как будто собиралось ее пробить.

— Бороду бы ему подпалить, а самого в снег закатать, — пробормотала Дуня, разглядывая потолок.

— Не впрягайся ты в это, прошу! Ефимон — сущность древняя, злая. Ты его совсем не изведешь. Затаит если обиду — деревенским после жизни не даст. Пока зима в силе будет возвращаться сюда и озоровать.

— Озоровать? Ты это… этот грохот и вопли так называешь?

— По его и называю. Как думает — так и говорю. Побуянит сейчас и уйдет. Не задержится, если не зацепишь. В другую деревню уберется.

— Вуу… не уйдууу… — раскатисто раздалось сверху, и Ефимон снова бахнул в крышу.

— Можжевеловых веток бы сейчас… — задумчиво протянул Поликарп Иваныч. — Слыхал я, не люб их запах Ефимону.

— Вот и запаси в другой раз. — метнула на него сердитый взгляд Марыська. — А теперь чего же вспоминать. Пересидим и без них.

— Оно конечно, а только…

— Шмяк! — домового перебил очередной шлепок в окно.

— Кто это бьётся? — Дуня ничего не могла разобрать за толстым слоем наледи.

— Нетопыри. Служки зимы-старухи. Они Ефимону самые любимые попутчики. Летают, сплетни собирают да дураков по дороге выстуживают.

— И пускай! И не жалко! — проворчала кикимора. — Зачем лезут из домов в это время? Знают ведь, что Ефимон теперь ходит. Не хотят оберечься — вот и получают.

— Ты бы про ляльку договорила, Марыська. — попросил козу домовой. И Дуня спохватилась, напомнила козе, что та прервалась на самом важном моменте.

— Договорю. Ну так вот… Как ляльку скатаешь, хозяюшка…

— Я сена для нее соберу! — закивал Поликарп Иваныч.

— Не перебивай, Поликарпыч! Так вот… Как ляльку из сена скатаешь, одежку на нее подберешь… Обязательно надо, чтобы все словно у настоящего младенчика было! Без обману. Ну вот… Обрядишь ее, значит. А уж потом и сердечко состряпаешь. От коры осиновой кусочек отколупнешь.

— Сердце из куска обычной коры???

— Не сказала бы, что из обычной. Но с корой, признаюсь, то догадка моя. Надежнее бы на сердце осиновую сережку пустить. Ту, что с зеленцой. Не красинькую. Лучше осиновой сережки для сердечишка нету! Это я точно тебе заявляю!

— Все настолько просто? — удивилась Дуня. — Зачем же тогда Домне человеческое сердце потребовалось?

— Точно не знаю, хозяюшка. Домна привыкла хитростью и силой своего достигать. Доходил до нас слушок, что пыталась она и из сережки сердце состряпать. Даже ветку выломала с особенной осины. Но пока до деревни добиралася — все сережки опали.

— Не могу поверить, Марысь. На выдумки похоже. Из сережки — сердце? Не верю.

— Осина — дерево само по себе непростое. А ветку или сережку и вовсе только от особенной, посвященной, взять нужно. От той, что век простояла и все лесные секреты помнит.

— И откуда же осина все секреты узнала? — заинтересовалась Дуня.

— Так от гостей! На осинах раньше и ведьмы собираться любили. Сплетнями с ней делились. Свои проказы обсуждали. Заговорами да рецептами обменивались. Заглядывали туда и черти — листочками осиновыми потрясти да с ведьмами полюбезничать. И русалки на ветвях покачаться были большие охотницы. Это теперь времена поменялись. Ведьмы все больше по домам сидят, постарели за век, а молодые с деревьями разговаривать не умеют.

— Батрачил я на одного колдуна… — задумчиво взлохматил бороду домовой. — Так он детишек осиновыми листьями приманивал, выдавал за конфекты. А черти листья и вместо денег используют. Было дело — на ярманке один прикинулся молодцом да кобылу за них прикупил, а после у хозяина листья осиновые только и остались.

— Хватит болтать! — Марыська рассердилась. — Деловой разговор у нас с хозяюшкой. А не пустые пересуды.

Дуня согласно покивала и задала новый вопрос:

— И как же найти ту, особенную осину? Из посвященных?

— А я помогу. Хозяйка бывшая к ней частенько летала. И меня брала. — Марыська смолкла и скорбно поджала губы. Воспоминание, по-видимому, было не из приятных.

— И что там было? — вытаращилась на нее мышуха. — Рассказывай давай!

— Всякое было. Да в прошлое кануло. — передернулась Марыська. — Так что, хозяюшка, проведу тебя до осины.

— Сегодня пойдем?

— Обождем. Сначала пускай Ефимон уберется. И вьюга поуляжется. Слышь, как завывает?

В трубе и правда шуршало и выло. Бросалось в окна снегом, норовило сильнее заморозить, пробраться в дом, выдуть из него тепло.

Среди порывов ветра Дуне чудились голоса и будто бы сорочий стрекот.

— Хозяйка бывшая. Вештица. — шепнула Марыська, наблюдая как домовой плотнее прилаживает печную заслонку.

— Что ей нужно?

— Любит она в такую погоду в трубы подглядывать. Может полюбопытствовать решила — как ты тут обживаешься. Ты не прислушивайся. Не отзывайся.

— Вештица может войти?

— Не войдет. У нас другие порядки! — Поликарп Иваныч кивнул на веник у двери. — Надежная охрана. Мимо него никто не просочится.

— А через трубу?

— Заслонка не пропустит. Не боись, хозяюшка. Я свое дело знаю.

Поутру намело таких огромных сугробов, что Хавронию с кулишонком пришлось откапывать крылечко и дверь.

Ефимон давно ушел. Улетела и вештица. И Дуня уговорила Марыську отправиться в лес к посвященной осине.

— Так и быть, хозяюшка. Сопровожу тебя. Только чур — на транспорте полетим. Не хочу по сугробам копыта ломать. Да и нога разнылася на непогоду.

— Будет, будет еще вьюжить! — подтвердил Хавроний, обтряхивая с шерсти снег. — Дым коромыслом выгибается. Скоро притянет новое ненастье.

— Так может до завтрака слетаем, Марысь? Чего ждать? — заторопилась Дуня, но упрямая коза заявила, что обязательно должна попробовать Звездочкиных гренков.

Золотистые, прожаренные до хрусткой корочки и щедро пропитанные маслом ломти хлеба выглядели очень аппетитно. Звездочка подала к ним густые сливки в горшочке и липовый мед в баночке.

— Сливки свойские, пробуй, хозяюшка! Намазывай на хлебушек побольше. А мед покупной. От метелочки твоей.

— Спасибо… — Дуня рассеянно кивала, отламывала от гренка по небольшому кусочку, жевала и не чувствовала вкуса.

Она задумала провести один простой эксперимент и хотела поскорее разжиться осиновой веткой.

— Ни сливок, ни меда не взяла. И греночку все колупаешь да колупаешь. — обиженно вздыхала кикимора. — А я специально для тебя старалась. Хотела угодить.

— И угодила! — пропыхтела мышуха, засовывая за вымазанную сливками щеку половину гренка.

Даже кулишок пропищал что-то неразборчивое, отдавая дань кулинарным талантам кикиморы.

— Очень вкусные гренки. — похвалила Дуня и слукавила, чувствуя себя немного виноватой. — Я перед полетом стараюсь меньше есть. Чтобы не укачало. Ты поела, Марыся? Когда полетим?

Коза пробурчала неразборчивое и зачерпнула еще сливок. Но Хавроний не дал как следует насладиться завтраком, пробухтел, что лучше бы им выдвинуться теперь. Чтоб ненастье в дороге не застало.

Пришлось Марыське отлепиться от гренков. Демонстративно вздыхая, она попросила домового проверить готовность ступы к полету. Звездочка тем временем собрала в корзину кокурки. А сверху положила большую присыпанную крупинками сахара козулю.

— Зачем нам булки?

— На случай, если колядующих встретите. Так-то они под вечер ходить начинают. Но мало ли. А козулю специально для тебя испекла, хозяюшка. Чтобы в дому достаток и лад были. Пусть тоже в корзине побудет. Может в полете попробуешь. Или для чего еще пригодится.

Дуня кивнула, поглощенная своими мыслями.

Набросив шубейку, выскочила во двор. Улыбнулась ясному еще утру. Черпнула снега, прожевала и поморщилась — так сильно свело холодом зубы! По расчищенной дорожке выбралась из двора — прошла немного в сторону одинокого амбара, но не увидела ни следов, ни движения. Изгородь была на месте. Никто больше не потревожил святочниц. А те так и оставались внутри.

Отличная работа! — похвалила себя Дуня. Все-таки не зря она вчера постаралась. Надо будет потом заглянуть к ним, поверить — чем заняты.

— Хозяюшка-а-а… — Марыська махала от калитки. — Пора-а-а!

Готовая к полету ступа нетерпеливо подрагивала. Домовой торжественно вручил Дуне метлу, а Звездочка — корзинку с выпечкой.

— Этой метлой можете и снег расчищать. В лесу сугробы поболе деревенских будут.

— Точно! Расчищать снег пустим… — Дуня задумчиво оглядела вытянувшихся в струнку помощников.

— Пустим хлопотуна! — деловито вклинилась Марыська. — Торчит при доме приживалом. Пускай отрабатывает. Будет нам тропку прокладывать. Принесешь его с чердака, Поликарпыч?

Погода благоволила полёту. Утро выдалось тихое. Сквозь серую мглистую муть пробивались робкие солнечные лучи.

Дуня твердой рукой направляла ступу к поднимающемуся впереди лесному массиву, все больше поддаваясь восторженному детскому ликованию.

Марыська, попискивая, просила не лихачить без необходимости, но Дуня и сама еще опасалась пускать ступу в галоп, хотя в глубине души ей очень хотелось попробовать.

Когда Марыська шепнула — пора! — Дуня легонько стегнула по деревянному боку, направляя ступу на посадку. Задев днищем макушки сосен и сбив несколько снежных шапок с ветвей, та благополучно ввинтилась в сугроб и замерла. Пока летели — хлопотун тревожно постукивал в мешочке да подчирикивал воробьем. Им и выпорхнул наружу, присел на снег да начал расти. Достигнув размеров здоровой дворняги — замахал крыльями, принялся загребать лапками снег. Дуня вручила ему растрепанную метлу, и работа закипела.

Процессом руководила Марыська, задавая нужное направление, и постепенно компания продвигалась все дальше в лес.

Дуня внимательно приглядывалась к деревьям. Сосны и ели она отличала легко, но остальные породы распознать не могла. Толстые и потоньше, высокие и низкие, полностью лишенные листьев они словно утратили индивидуальность — одинаково поскрипывали обледеневшими стволами, раскинув по сторонам застывшие на морозе голые ветви.

— Ты, хозяюшка, осину не выглядывай. Скрыта она. Ведьмы постарались. Когда доберемся до места — она покажется. Меня узнает и проявится. Ейными прутиками меня прежняя хозяйка любила постегать.

— Стегала тебя? — возмутилась Дуня. — За что??

— Да просто так. Чтобы место свое знала. Болтала поменьше. — Марыська едва слышно всхлипнула.

Дуня потянулась погладить завивающуюся между ушами шерстку.

Марыська уткнулась мордочкой в ладонь, подышала, и через секунду уже бодро затопотала за унесшимся за деревья хлопотуном.

— Близко осина, хозяюшка. Спина отзывается. Помнит. Почти пришли.

Наперерез им на тропинку вывалила толпа. Только что никого не было — и вот! Словно из пустоты появились с шумом и выкриками ряженые. Закрутились вокруг Дуни и Марыськи, топоча и напевая. На длинном шесте покачивалась золотая звезда.

Вывернутые мехом наружу тулупы, небрежно размалеванные хари, рога, торчащие из шапок-колпаков, проносились мимо, не давая себя как следует рассмотреть. От прилаженной к шесту огромной звезды струился нестерпимый по яркости свет.

Овсень, овсень!

Мы ходим по всем.

По всем домам, по всем дворам.

Кто не даст пирога — уведём корову за рога.

Кто не даст пышку — возьмём свинью за лодыжку.

Кто не даст пятачок, тому шею на бочок.

Кто не даст хлеба — уведём деда.

Прихватим и бабку

Коляде на шапку!

— Не шевелись, хозяюшка. — шепнула прижавшаяся к Дуне коза, а от пританцовывающих фигур отделилась та, что держала шест со звездой — худая и длинная, в белой рубахе до земли. Грубо расписанная синим и красным деревянная маска сунулась к Дуниному лицу, дохнула хлевом и серой. В прорезях полыхнули багровым отсветы далеких костров. Что-то древнее, непостижимое потянулось оттуда к Дуне, зашептало: «Оставайся с нами! Оставайся! Оставайся с нами, сестра!»

И толпа грянула следом:

— Оставайся с нами! Оставайся с нами! С нами! С нами!! С нами!!!

— А кому кокурок? Кому козулек? — бодрый голосок Марыськи вовремя разорвал невидимую связь. Коза метнулась к фигуре, поклонилась и сунула ей румяную булочку, щедро обсыпанную сахаром. — Вот тебе, Коляда, от нас угощение! Козулька непростая — на радости замешанная, на удачу испеченная! Откушай, испробуй! Прими не благословясь, откушай не перекрестясь!

— И нам! И нам! И нам! — загалдели ряженые, прерывая пение.

— И вам по ртам! Разбирайте! На всех хватит! — Марыська приткнула корзинку с кокурками на землю, и ее тут же подхватила чья-та мохнатая когтистая лапища.

— Щедро. Щедро. Щедро. Отдарила, одарила, одарила… — выдохнуло с налетевшим ветром, и не стало фигур! Осыпались густым колким снегом и пропали! Лишь осталась лежать на земле потускневшая звезда, косо прилаженная на деревянную палку.

— Не трогай ее! — предостерегла Дуню Марыська. — Это летавица…

— Летавица??

— Она. Зазевалась, бедная. Или сманил Коляда. Не пожалел сердешную.

— Это был…

— Коляда со свитой. Видала костры в очах? Так бы туда и затянуло. Мы еще легко отделались, хозяюшка. Спасибо Звездочкиным кокуркам. Пошли скорее отсюда. А то ведь вернутся еще.

— А летавице помочь?

— Ей уже никто не поможет. Пошли.

Дуня оглянулась на звезду, но та почернела и съежилась, провалилась глубже в порыхлевший снег.

Снова сделавшийся невидимым хлопотун призывно махал метлой из-за стволов. И Дуня с Марыськой заторопились к нему по расчищенной тропинке.

Посвященная осина росла посреди пустой поляны.

И выглядела совсем иначе, чем представлялось Дуне.

Осина походила на согнутую от времени старуху, с искривленным стволом и поникшими к земле ветками.

Серо-белую поверхность ствола почти сплошняком покрывали красноватые бородавчатые наросты.

— Ведьмы отметины понаставили, — Марыська не стала подходить к дереву близко. — Когти точили, каждый свой прилет так помечали. Ты тоже черкни ногтем, хозяюшка — мол была здесь. Ветку брала. Положено так.

— Кем положено?

— Да уж издавна тянется. А когда пустого места не останется — на новую осину переберутся.

Дуня положила руку на ствол и ощутила легкую дрожь. Дереву неприятно было чужое прикосновение.

— Бедная. — пожалела осину Дуня. — Сколько же тебе боли причинили за все годы?

— И ей причиняли. И она причиняла. — проворчала коза. — Ветки, знаешь, как хлестко стегаются?

— Забудь! Тебя больше никто и никогда не будет наказывать. И ты забудь. И ничего не бойся, — шепнула Дуня, поглаживая ствол. — Я не стану тебя обижать.

— Что ты там шепчешь, хозяюшка? Ломай скорее ветку и полетели обратно. Колядующие могут набежать. А мы угощение все отдали.

— Сейчас, Марыся. Как только хлопотун здесь снег расчистит…

— Снег? У ствола? К чему, хозяюшка? — удивилась коза.

— К тому, что опавшие ветки поискать хочу. Ты знала, что осина сбрасывает лишние ветки? Особенно это характерно для старых деревьев.

— Да ну?

— Ну да. Мне со школы запомнилось. Осенний ветвепад называется.

— Ну, если со школы… — уважительно протянула коза. — Тогда ищи.

Тем временем хлопотун разметал метлой снег возле ствола, и на земле действительно нашлись веточки. Совсем небольшие, с карандаш и чуть длиннее. Каждая со шляпкой на конце. Веточки успели потемнеть. Кора на некоторых казалась сырой и покрылась зеленым налетом. Покопавшись среди них, Дуня все же смогла выбрать наиболее подходящую для своей задумки, совсем тоненькую и хрупкую.

— И зачем тебе такая хлипкая понадобилась? Из её коры сердце не вырезать.

— Я не стану вырезать из нее сердце.

— Не станешь? А что ж тогда?

— Увидишь, Марыся. — Дуня внимательно посмотрела на насупившуюся козу. — Ты чего такая смурная?

— Такая! — передразнила Марыська. — Любопытство ведь разбирает! Хочется узнать — что ты задумала, хозяюшка!

— А мысли прочитать? — поддразнила Дуня в ответ.

— Не даются! Раньше любые твои думки мне доступными были. А теперь — через раз понимаю. Ты вроде заслон не ставила?

— Не ставила.

— Значит, выбранное имя само ограждает. — покивала Марыська. — Ну, то правильно. А я подожду.

Домой возвращались не спеша. Ступа почти ползла над лесом, с трудом пробиваясь сквозь опустившиеся почти до земли тяжелые, наполненные снегом тучи. Дуня не удержалась и осторожно потрогала одну. Тугой бок напружинился под рукой, а когда Дуня надавила сильнее — разлезся по сторонам, и из прорехи повалила белая крупа.

Замошье дремало под снежным пушистым покрывалом. Дымы из труб изгибаясь дугой, лениво стелились вдоль земли.

К ненастью, — вспомнила Дуня слова Хаврония и порадовалась, что успели вернуться домой.

Сжигать в печи новую шубейку она категорически отказалась. Пришлось кикиморе обвалять одежку в снегу и как следует вычистить позаимствованным у банника веником. Дуня тем временем ополоснулась в тазике возле печки и сделалась вялая и сонная.

— Молока выпей, — протараторила от стола мышуха. — И поесть тебе нужно, хозяюшка. Скажи ей, Марыся!

— Обязательно нужно! — подтвердила коза. — Звездочка фирменный пирог испекла! С секретом!

— С секретом? — заинтересовалась Дуня.

— Со съедобным секретом! — Поликарп Иваныч потащил пирог от печи. — Да ты сама на него погляди. Ну не красавец ли?

Походящий на огромное колесо, пирог и правда выглядел впечатляюще. Звездочка изукрасила его по верху вырезанными из теста ягодами и листочками, налепила затейливых, трудно угадываемых фигурок зверей и птиц.

Внутри пирога что-то вздыхало и клокотало.

Поджаристая корочка взялась тонкими трещинками, и из-под них струился душистый аппетитный парок.

— Открывай скорее свою сюрпризу, Звездочка! — домовой шумно потянул носом.

— Сейчас хозяюшка откроет. — кикимора улыбнулась Дуне. — Ты поддевай корочку и тяни. Не обожгись только. Вишь, как пыхтит еще.

— Это рыбник! — в нетерпении перебирала лапками мышуха. — Колодезный щуку тебе в дар передал. А Звездочка её в пироге запекла.

— Колодезный? — удивилась Дуня, вспомнив неприятную наглую харю.

— Замириться с тобой хочет. Вот и подлизывается. Понял, что не выгодно вам враждовать. Принял тебя, хозяюшка. — довольная Марыська масляно щурилась на рыбник. — Колупни его скорее. Что-то проголодалась я в ступе летаючи.

— Пускай за меня Поликарп Иваныч ее колупает. У него больше опыта, — улыбнулась Дуня, и домовой не подвел. Ловко отодрал корку и восхищенно присвистнул при виде целой, обложенной луковыми кольцами и ломтиками лимона щуки.

Остальные разделили его восторги и скопом набросились на рыбу. Некоторое время за столом раздавались лишь довольное мычание и смачные причавкивания. Дуня тоже ела и никак не могла остановиться. Мясо щуки оказалось удивительно нежным и сочным.

После еды спать потянуло еще сильнее. Но Дуня превозмогла себя и занялась принесенной осиновой веточкой. Разглядывая ее, засомневалась даже — получится ли из такой хлипкой толк. Но выбирать не приходилось.

Набросив полушубок, Дуня выскочила во двор, черпнула в кружку снега. Растопила его на печке, пошептала над талой водой и вылила в бутылочку.

Помощники с интересом следили за ее действиями, но с вопросами не приставали.

Дуня подержала веточку в ладонях, побаюкала нежно и опустила в воду. Погладила пальцем светлую кору, стараясь передать ей своё тепло.

— Вот и проверим, какая из меня хозяйка… — проговорила задумчиво.

— Да ты никак оживать ее задумала? — Марыська восхищенно прицокнула.

— Хочу, чтобы почки проклюнулись. А если повезет — и сережки. Они первее почек появляются. Если сработает — будет у нас сердце для соломенной ляльки.

— Вот так да! До чего ж ты умна, хозяюшка! До чего сметлива! — помощники наперебой принялись нахваливать Дуню.

— Это нужно отпраздновать! — торжественно объявил домовой, и Звездочка заварила чай, подала к нему плюшки и варенье в вазочке.

— Какое это варенье, — пыхтела разочарованная мышуха. — Жижа одна, хрукта за хруктой по ней гоняется и никак не догонит. Вот у нас варили — так варили! Ложку было не провернуть!

— Сварим и такое. — успокоила ее коза. — Как свою хрукту соберем — и повидлу, и варенье, и конпоты накрутим!

Засиделись допоздна. Домовой травил страшные байки, мышуха дополняла их живописными подробностями. Кикимора распускала пряжу, Марыська придремывала, положив голову Дуне на колени.

Этой ночью никто не ломился в дом. Только бродила по деревне Пипилюнчик, отстукивая деревянной колотушкой незатейливый ритм.

— Пипа на дежурство заступила. — пробормотала сквозь сон коза. — Я ей шепнула, что Коляду в лесу видали. Так она обезопаситься решила. Колотушка ведь из дуба сработана. Коляда дуб на дух не переносит. Авось мимо Замошья пройдет.

— Да если и сунется — у нас запоры крепкие. — зевнул домовой.

— И кокурки я на крылечке оставила. На всякий случай. — шепнула Звездочка, сматывая клубочек.

Дуня только и смогла, что благодарно кивнуть. А потом отправилась спать.

Утром она первым делом проверила веточку и вскрикнула от радости — на тонком стволике проклюнулось что-то пушистое и крохотное.

— Поздравляю, хозяюшка! Я в тебе ни капли не сомневалася! — в голосе Марыськи звучало обожание. — Будут у нас сережки! Будет и новая соломенная лялька!

— Ожила веточка! — восторженная мышуха заметалась под потолком, и Звездочка замахнулась на нее полотенцем, желая угомонить.

— Когда солому то нести, хозяйка? — выглянул из подпечья Поликарп Иваныч.

— Наверное, сейчас? — Дуня вопросительно посмотрела на козу, а в дверь ударили три раза.

— Хозяева! Отворяйте! Помощь нужна! — закричали испуганные старушечьи голоса. — С Ксанкой беда! Жених метку оставил! Хлестнул по щеке! Изведет теперь девку! Затянет к себе в зеркальный мир! Помогите!