Восхождение Морна. Том 6

Глава 4 Интерлюдия. Маски

Несколькими неделями ранее…

Тронный зал Императорского дворца был создан для того, чтобы каждый входящий чувствовал себя ничтожным. Потолки в шесть человеческих ростов, колонны из чёрного мрамора с прожилками золота, и между каждой парой колонн — портрет кого-то, кто при жизни мог превратить тебя в горстку пепла одним лишь движением пальца. Кем бы ни был архитектор, он определённо знал своё дело: ты ещё не дошёл до трона, а уже хотел поклониться.

Только вот на графа Родиона Морна подобные приемы уже давно не действовали. Он бывал здесь достаточно часто, чтобы перестать обращать внимание на потолки, портреты и прочую декоративную мишуру. Двадцать лет при дворе приучают к тому, что настоящая опасность никогда не висит на стене в золотой раме — она всегда сидит напротив тебя и улыбается.

Сегодня опасность сидела на троне и выглядела так, будто мечтала оказаться в любом другом месте.

Император Пётр Четвёртый, Хранитель Печатей и Покровитель Двенадцати Домов, полулежал на троне в позе человека, которому решительно не хотелось здесь находиться. Мантия из белого меха стоимостью в годовой бюджет баронства сползла с левого плеча, и Император выглядел в ней как комнатная собачка, которую нарядили на праздник.

Пухлые пальцы правой руки лениво перебирали виноградины на блюде, которое кто-то из слуг додумался поставить прямо на подлокотник трона. Впрочем, «додумался» — не совсем правильное слово. За долгие годы правления Петра Четвёртого двор усвоил простую истину: если Его Величество хочет виноград во время аудиенции, Его Величество получит виноград во время аудиенции, и спорить с этим — всё равно что объяснять кошке, почему нельзя спать на твоей подушке. Кошка выслушает, моргнёт и просто уляжется обратно.

Ему было около пятидесяти пяти. Румяный, полный, с бегающими глазками и мягкими чертами лица, которые излучали благодушие, как печка излучает тепло — постоянно, ровно и, казалось, без малейшего участия разума. Каждый аристократ в Империи был убеждён: на троне сидит безобидный дурак, и это устраивало всех, потому что дурак предсказуем, не лезет в дела Домов и не задаёт неудобных вопросов.

Родион Морн, граф и глава одного из Двенадцати Великих Домов, был убеждён в этом точно так же.

Он стоял перед троном в парадном мундире с гербом Морнов на груди — лицо высечено из мрамора, руки сложены за спиной, подбородок чуть приподнят. Поза человека, привыкшего командовать, а не подчиняться. Рядом — Мария, и даже здесь, в тронном зале, где всё было создано, чтобы подавлять, она умудрялась выглядеть так, будто пришла по собственной воле. Тридцать восемь лет, тёмные глаза, прямая спина, ни тени суеты в движениях — красивая, молчаливая и, как считал весь двор, бессильная. Жена, которая заплатила рангом А за рождение первенца и навсегда застряла на ранге В. Женщина, которую можно жалеть, но не нужно принимать в расчёт.

Впрочем, ни Родион, ни Мария не смотрели друг на друга. Оба смотрели мимо трона — туда, где по правую руку от Императора стоял Громобой.

Не заметить его было невозможно: бритоголовый здоровяк ростом с дверной проём, тёмно-бурые линии земляной печати тянутся по лицу от скулы через лоб за затылок, и пол едва заметно вздрагивает при каждом его шаге. Командир Длани Императора — семи архимагов, единственной силы в Империи, которую Двенадцать Домов не могли ни купить, ни сломать, ни обойти.

За колоннами угадывались ещё двое: худая седая женщина с серебристым узором на половине лица — Паутина, а где-то рядом, может быть у дальней стены, а может быть прямо за спиной — Тень. Сухой старик, который только что стоял в одном месте, а теперь стоит в другом, и никто не уловил момент перемещения.

Родион знал каждого из них.

— Морн! — воскликнул Император таким тоном, будто только что вспомнил, что у него назначена аудиенция. — Вы пришли! Чудесно. Присаживайтесь… нет, стойте. Если сядете, я расслаблюсь и забуду, зачем вас вызвал. А мне через час обещали фазана. Нового повара выписали, откуда-то с юга, говорят, творит чудеса. Кстати, вы пробовали южную кухню? Острая, невозможно острая, но что-то в этом есть…

Пётр оборвал сам себя, будто потерял нить, и уставился на блюдо с виноградом. Сорвал ягоду, рассмотрел её на свет, а затем съел.

Родион склонил голову ровно на столько, на сколько требовал этикет.

— Ваше Величество. Для нас честь быть принятыми.

— Честь, да, конечно, — Пётр рассеянно махнул рукой, уже высматривая следующую виноградину. — Так зачем я вас вызвал? Что-то приграничное? Или налоговое? Я вечно путаю… Секретарь! Подскажите, будьте добры.

Секретарь — сухой человек с лицом, которое словно было создано для того, чтобы зачитывать дурные новости ровным голосом, — раскрыл папку.

— Ваше Величество, поступило обращение от барона Кречетова относительно деятельности наследника рода Морнов в Академии Серых Холмов и прилегающем городе Сечь. Барон утверждает, что молодой Морн превышает полномочия, вмешивается в торговую деятельность, оказывает давление на местных торговцев и…

— Кречетов, — перебил Пётр, почёсывая подбородок. — Это который? С усами? Нет, с бородой. Или без? Помню, помню, такой… невысокий. Или высокий?

— С бородой, Ваше Величество.

— С бородой! Точно. Скучный человек. И почему же, этот скучный человек жалуется на вашего мальчика, Морн?

Родион не шевельнулся. Лицо осталось мраморным, как и положено главе Великого Дома, которого вызвали к трону по пустяковому поводу. Он знал о делах Артёма в Сечи достаточно: Воронов исправно присылал донесения, и Родион читал каждое. Страховки, алхимическая лавка, земли, стычки с местными. Он знал. Но Император не должен был знать, что он знает. А значит, для него Родион Морн не знал ничего.

— Мой сын проходит обучение в Академии Серых Холмов, Ваше Величество, — нужная формулировка родилась за полсекунды. — И не располагаю подробностями его текущей деятельности. И если Артём допустил что-либо, порочащее имя рода…

— Ой, бросьте, — Пётр махнул пухлой рукой, и виноградина, которую он держал, улетела куда-то под трон. Император проводил её взглядом с искренним огорчением. — Кречетов зануда, об этом знают все. Меня интересует другое. Секретарь, там ещё что-то было, помните? Какой-то доклад? Бумажка?

— Отчёт ревизора из Серых Холмов, Ваше Величество.

— Вот! Доклад! Давайте сюда.

Секретарь передал папку. Пётр раскрыл её, поднёс к глазам, прищурился, отодвинул на расстояние вытянутой руки, снова прищурился. Перевернул страницу вверх ногами. Перевернул обратно.

— Секретарь, у меня зрение село, или тут действительно написано, что мальчик Морн организовал в Сечи какую-то… как это… складчину?

— Страховую систему, Ваше Величество.

— Страховую систему! — Пётр произнёс это с таким удивлением, будто услышал, что кто-то изобрёл способ летать на стуле. — Это что же, он собирает деньги с людей, которые лезут в Мёртвые земли, а потом платит тем, кого там сожрали?

— Семьям тех, кого сожрали, Ваше Величество. Или покалечили.

— Семьям! Разумно, разумно. Мёртвым деньги ни к чему. Кстати, где вино? Нет, потом. — Пётр перевернул страницу. Бегающие глазки скользнули по тексту. — И тут ещё что-то про алхимическую лавку. И про тренировки. И про… земли? Морн, ваш мальчик уже владеет двумя баронствами? В семнадцать лет?

Родион скосил взгляд на жену и сразу пожалел об этом. Мария слушала Императора с чуть вздёрнутым подбородком и блеском в тёмных глазах, который Родион за восемнадцать лет брака научился узнавать мгновенно. Это была гордость. Она гордилась сыном, которого он сослал на край света, и когда их взгляды встретились, ей не нужно было произносить ни слова — «я же говорила» читалось так ясно, будто она выкрикнула это на весь тронный зал.

Родион отвёл взгляд. Разговор с Императором становился всё менее приятным, но взгляд жены раздражал его сильнее.

— Ваше Величество, — он позволил голосу звучать ровно, с лёгким оттенком родительской усталости, — мой сын… инициативен. Это фамильная черта. Я полагал, что обучение в Академии направит эту энергию в конструктивное русло.

— Похоже, направило, — заметил Пётр, ковыряя в зубах. — И это русло весьма конструктивное. Кстати, граф, а вы давно с ним разговаривали? Лично?

Слово «кстати». При дворе все знали эту привычку Императора: вставлять «кстати» перед самыми бессмысленными вопросами. Все посмеивались. «Кстати» Петра Четвёртого давно стало частью придворного фольклора, как и его любовь к фрейлинам и жалобы на сквозняки.

Повисла недолгая тишина.

— Переписка носит нерегулярный характер, Ваше Величество. После отсылки мой сын предпочитает быть более… кхм. самостоятельным.

— Самостоятельным! — Пётр закрыл папку, уронил её на подлокотник и потянулся за виноградом. — Помню, помню. Я тоже в его возрасте предпочитал самостоятельность. Правда, у меня самостоятельность заключалась в том, что я воровал вино из отцовского погреба, а ваш мальчик, похоже, строит… что-то. Забавно.

Он замолчал, жуя виноград. Посмотрел в окно. Потом на Родиона. Потом снова в окно, будто решал, что интереснее — граф или вид на сад.

— Знаете, Морн, что мне вспомнилось? — Голос остался прежним: капризный, рассеянный, слегка скучающий. — Ваш мальчик, кажется, получил на церемонии Пробуждения дар Оценки? Ранг Е? Помню, помню, был маленький скандал. Невеста, кольцо, что-то такое… неприятная история. Я тогда ещё подумал: бедный мальчик. А теперь смотрю в этот доклад и думаю: какой интересный мальчик.

Пётр поднял палец — указательный, пухлый, с обкусанным ногтем.

— Дар ранга Е. Позор для боевого рода — уж простите, граф, я говорю как есть. И вы его отправили в Серые Холмы. Логично. Разумно. Я бы, пожалуй, сделал то же самое, хотя я, конечно, ничего не понимаю в таких вещах… Кстати, а мальчик за несколько месяцев сделал в Сечи больше, чем мой комендант за десять лет. Создал систему, которой в Империи не существовало. Собрал вокруг себя людей. Получил землю. На него жалуются бароны. Вы не находите это… занятным?

Последнее слово он произнёс, разглядывая виноградину на свет.

— Нахожу, Ваше Величество, — мягко ответил Родион.

— Вот и я нахожу. — Пётр съел виноградину, причмокнул, а затем повернулся к секретарю. — Жалобу Кречетова отклонить. Напишите ему что-нибудь вежливое. Он не поймёт, но успокоится. Такие люди всегда успокаиваются, если им написать что-нибудь вежливое, вы замечали?

Секретарь кивнул и сделал пометку.

— А вы, граф, — Пётр посмотрел на Родиона, и в бегающих глазках мелькнуло что-то, что при большом воображении можно было принять за отеческую заботу, — присмотрите за наследником. Всё-таки сын. На краю Мёртвых земель всякое случается. Дети — это главное. И хорошее вино. Кстати, где вино? Нет, не надо, я на аудиенции, нельзя… хотя…

Он не закончил, так как отвлёкся на блюдо и начал искать виноградину поувесистее.

Родион понял, что аудиенция окончена и поклонился. Мария присела в реверансе. Они развернулись и пошли к дверям — семьдесят шагов по чёрному мрамору, мимо Громобоя, который смотрел сквозь них как сквозь стекло, мимо Паутины, от взгляда которой на мгновение сдавило виски, мимо колонн с портретами. Каждый шаг отдавался эхом в огромном зале.

На тридцатом шаге Мария заговорила. Тихо, не поворачивая головы, губы почти не двигались, и со стороны могло показаться, что графиня Морн просто поджала губы от холода.

— Я тебе говорила, Родион.

Голос был ровным и спокойным, как у врача, который полгода назад поставил диагноз, которому не поверили, а теперь видит подтверждение на каждой странице анализов.

— Что именно? — ответил Родион тем же способом, глядя прямо перед собой.

— Что ты совершил ошибку. Что наш сын не так прост. Что ссылка ничего не решит. Говорила не раз, и каждый раз ты отвечал, что знаешь лучше.

Родион промолчал. Шаг, ещё шаг, ещё. Где-то за спиной стоял Громобой, и хотя командир Длани не шевельнулся, Родион чувствовал его взгляд между лопаток. Или думал, что чувствовал. С Дланью никогда нельзя быть уверенным. Гвардейцы у дверей синхронно отступили, пропуская их, и тяжёлые створки закрылись за спиной с мягким, окончательным звуком.

В коридоре Мария остановилась и повернулась к мужу. Спина прямая, подбородок приподнят, пальцы переплетены и неподвижны. Родион знал эту стойку слишком хорошо. Она означала, что разговор будет, хочет он того или нет.

— Верни его домой, Родион. Извинись и верни.

— Мария…

— Ты слышал, что сказал Император. Наш сын строит то, чего не было в Империи, а его отец сидит в столице и делает вид, что у него нет старшего наследника. Сколько это ещё будет продолжаться?

И не дожидаясь ответа, развернулась и пошла по коридору.

Кабинет графа Морна в столичной резиденции выглядел именно так, как должен выглядеть кабинет человека, который контролирует одно из крупнейших графств Империи: тяжёлая мебель, портреты предков и камин. Всё на своём месте, ни одной лишней детали. Родион сидел за столом и смотрел на дневные отчёты, но в голове раз за разом прокручивал разговор с Императором.

Родион не считал Петра умным. Никто при дворе не считал. Но двадцать лет при дворе научили его другому: даже дурак на троне опасен, потому что за дураком всегда стоит кто-то поумнее.

И вот это «кто-то» — вот это было главным.

Император никогда не вызывает из-за жалобы мелкого барона. Никогда. Для этого есть канцелярия, секретари, дюжина чиновников, чья единственная функция — не допускать подобную ерунду до тронного зала. Жалоба Кречетова не стоила бумаги, на которой она была написана.

А значит, кто-то положил эту жалобу на стол Императору. Кто-то, кому было нужно, чтобы разговор состоялся. Кто-то, у кого хватает влияния организовать ревизию приграничного города и довести результаты до тронного зала за несколько недель.

Великие Дома.

Родион встал, подошёл к окну. За стеклом — столичный сад, аккуратные дорожки, фонтан. Красиво и бессмысленно, как большинство вещей в столице.

Кто? Орловы? В карточке ревизора мелькали намёки на их интерес. Воронцовы? Они всегда лезут туда, где пахнет прибылью, а страховая система — это прибыль, это Родион понял сразу, как только получил первый отчёт о действиях сына в этой области. Кто-то ещё? Кто-то, кого он пока не видит?

Родион вернулся к столу. Открыл ящик, достал чистый лист, перо и чернильницу. Задумался на секунду, потом начал писать.

Феликсу.

Перо остановилось. Родион перечитал единственное слово и позволил себе невесёлую усмешку.

Феликс полагал, что действует скрытно. Три с половиной месяца выстраивал диверсии вокруг баронств Артёма: подкупал людей на торговых путях, путал межевание, срывал поставки, давил на арендаторов. Делал всё, чтобы показать старшего брата негодным управленцем, и был при этом так горд собственной хитростью, что даже не допускал мысли о том, что за каждым его действием наблюдают.

А Родион наблюдал. Причём с самого первого дня, когда Феликс завербовал этого недоумка Белозёрского. Читал донесения Воронова, сравнивал ходы одного сына с ответами другого и молча делал выводы.

И они получались неутешительными. Для Феликса.

Младший бил мелко, суетливо, предсказуемо. Каждая его диверсия несла один и тот же почерк: отнять, сломать, помешать. Ни одного хода, который создавал бы что-то новое. Ни одного решения, в котором просматривался бы масштаб. Перспективный мальчик, безусловно. Настоящий Морн. Но видящий ровно на один шаг вперёд, когда ситуация требовала трёх.

Артём же действовал иначе…

На его месте, менее опытный человек бросил бы всё и помчался лично затыкать каждую дыру, которую младший брат прогрызал в его хозяйстве. Но Артём вместо этого отправил на баронства надёжного человека с полномочиями и опытом, а сам продолжал работать в своём темпе, будто никаких диверсий и не было.

Сорванная поставка? Его управляющий нашёл другого поставщика и заключил контракт на лучших условиях. Подкупленный арендатор? Заменён, а на освободившуюся землю посажен человек, оказавшийся вдвое полезнее предыдущего.

Каждую диверсию Феликса люди Артёма превращали в повод для улучшения, а сам он в это время спокойно запускал страховую систему, расширял алхимическую лавку и тренировал собственных людей. Правильно расставленные приоритеты и умение делегировать в семнадцать лет. Родион в его возрасте тоже подавал надежды, и немалые, но даже он в свои семнадцать не додумался бы отойти в сторону и доверить решение проблемы тому, кто справится лучше.

Ошибки, конечно, были. Мальчик действовал слишком быстро, слишком заметно, привлекал слишком много внимания за слишком короткий срок. Впрочем, это лечится опытом, а опыт он набирает такими темпами, что через пару лет ошибок станет значительно меньше.

Морщина между бровями разгладилась.

Стоило признать, хотя бы наедине с собой, в тишине пустого кабинета, при закрытых дверях: если бы Родиону прямо сейчас предложили выбрать наследника рода Морнов заново, он бы выбрал Артёма. Без колебаний. И это была самая неудобная мысль за последние четыре месяца.

Родион отогнал мысль и вернулся к письму.

Феликс. Мне известно обо всём. О подкупах, о поджогах, о диверсиях на торговых путях баронств твоего брата. Известно с самого начала. Поэтому сейчас тебе надо прекратить это. Немедленно. Приезжай сразу, как получишь это письмо. Для тебя есть настоящее дело.

Дописал, перечитал, запечатал и поставил родовую печать.

Потом откинулся в кресле и закрыл глаза.

Четыре месяца назад он заплатил десять тысяч золотых Гильдии Теней, чтобы решить проблему по имени Артём Морн. Гильдия не справилась, и тогда Родион решил проблему иначе, сослав мальчика на край света, где тот должен был тихо сгнить в захолустной академии среди таких же отбросов. Элегантное решение.

А теперь он сидит в кабинете и думает о том, что, возможно, ошибся. Не в ссылке, нет. Ошибся раньше. Ошибся в самом мальчике.

Потому что Артём не сгнил. Артём не сломался. Артём за четыре месяца построил на пустом месте то, что привлекло внимание Великих Домов и самого Императора, пусть тот и был дураком. Мальчик зарабатывал, создавал систему, собирал вокруг себя людей, и при этом даже не притронулся к деньгам, которые Родион ежемесячно ему отправлял. Это было поведение взрослого мужчины с планом, а вовсе не семнадцатилетнего юнца с бесполезным даром, каким Родион его считал.

Возможно, пришло время посмотреть на старшего сына заново. Без злости, без разочарования, без груза прежних решений. Просто посмотреть и увидеть то, что он почему-то не разглядел раньше.

Родион открыл глаза и посмотрел на карту Империи. Нашёл Сечь, маленькую точку на юго-востоке, у самого края, где Империя заканчивалась и начинались Мёртвые земли. Далеко. Но, как выяснилось, недостаточно далеко, чтобы мальчик остался незамеченным.

Он позвонил в колокольчик, и спустя мгновение в кабинет вошёл слуга.

— Подготовь курьера, чтобы он доставил письмо Феликсу.

Слуга поклонился, вышел и Родион вновь остался один. Взгляд снова вернулся к той самой точке, которая ещё пол года назад не значила для него ровным счётом ничего. Сейчас от неё тянуло жаром, как от костра, который кто-то развёл на краю Империи, и Родион Морн собирался выяснить, насколько далеко успело разлететься пламя.

Тронный зал опустел. Секретарь убрал бумаги и вышел, за ним потянулись слуги, бесшумно растворилась в дверях Паутина, и даже Тень, казалось, перестал присутствовать, хотя с ним никогда нельзя было знать наверняка. Последний гвардеец аккуратно закрыл двери снаружи, оставив в огромном зале только двоих: Императора и Громобоя.

Пётр Четвёртый всё так же сидел на троне, всё так же перебирал пухлыми пальцами виноградины на блюде, и со стороны ничего не изменилось. Румяное лицо, бегающие глазки и белая мантия. Всё как обычно.

А потом Пётр перестал жевать.

Это произошло не сразу и не одним движением. Пётр просто перестал быть тем человеком, который сидел на троне минуту назад. Пальцы замерли над блюдом, спина начала выпрямляться медленно, позвонок за позвонком, как разворачивается пружина, которую слишком долго держали сжатой, а бегающие глазки вдруг остановились, и в этот момент стало наконец понятно, какую именно работу выполняла их вечная беготня. Она прятала то, что было под ней.

Глаза оказались светлыми и неподвижными. В них не было ни капли той рассеянной глупости, к которой привык весь двор. В них вообще ничего не было, кроме холодного, ясного ума, который тридцать лет прятался за маской дурака и ни разу за это время себя не выдал.

Громобой стоял у колонны. Он служил Петру восемнадцать лет и видел это превращение десятки раз, но так и не смог к этому привыкнуть.

— Что скажешь? — спросил Пётр. Голос изменился, и от капризных интонаций не осталось ни следа.

Громобой помолчал. Он знал, что вопрос требует не быстрого, а вдумчивого ответа.

— Морн обо всём знал, — сказал он наконец. — Пытался выглядеть удивлённым, но тело его выдавало. Когда вы упомянули страховую систему, у него дёрнулась левая рука. Когда спросили, давно ли он разговаривал с сыном, задержал дыхание. Он следит за мальчиком.

— Конечно, следит, — тихо сказал Пётр. — Вопрос в другом. Морны нарушают пакт, или мальчик действует сам?

Громобой чуть наклонил голову, ожидая продолжения.

— Если ссылка была спектаклем для двора, и Родион через сына тянет руку к Сечи, то мы получим войну. Ни один Дом этого не простит. Но если мальчик действительно действует в одиночку, без отцовских денег, без связей, без поддержки, а отец просто наблюдает и пытается понять, что происходит, как и мы с тобой…

Пётр встал и прошёлся вдоль окон медленно, руки за спиной, и в каждом его движении чувствовался совершенно другой человек, не имеющий ничего общего с толстяком, который минуту назад ронял виноградины под трон.

— … тогда этот мальчик именно тот, кого я ищу уже очень давно.

Он остановился у окна и долго молчал, глядя в сад, прежде чем заговорить снова.

— У меня четверо наследников, Громобой. Четверо детей, которых я люблю, и ни одного, кому я мог бы передать трон, не боясь, что через год от Империи останутся одни обломки. Старший добр, честен и справедлив, а значит, Дома разорвут его в клочья ещё до конца первого года, потому что добрые и справедливые правители в этой Империи долго не живут. Второй храбр и решителен, но при этом настолько туп, что с улыбкой полезет в ловушку и потащит за собой армию. Дочь умнее их обоих вместе взятых, и в другое время из неё вышла бы Великая Императрица, но мы живём в мире, где Совет Двенадцати Домов скорее посадит на трон обезьяну, чем женщину. А младшему восемь лет, и говорить о нём всерьёз пока рано, хотя, если честно, я не уверен, что у него будет шанс вырасти, если меня не станет раньше времени.

Пётр провёл пальцем по оконной раме, будто стирал пыль, которой там не было.

— Четверо наследников, и каждого из них Дома сожрут с потрохами, стоит мне только закрыть глаза. Не потому что они плохие дети. Потому что ни один из них не понимает главного: в этой Империи выживает не тот, кто сильнее, а тот, кто умнее остальных.

Он помолчал, глядя в сад.

— Мой дед этого не понимал. Правил двенадцать лет и умер от яда на собственном юбилее. Отец продержался восемь, прежде чем Двенадцать Домов сговорились и убрали его. Расследование, конечно, ничего не нашло, потому что искать было бессмысленно: в заговоре участвовали все. Дядя вообще не дожил до коронации. Каждый Романов, который садился на этот трон и пытался править по-своему, очень плохо заканчивал. Каждый. И только я, румяный обжора, сижу здесь тридцать лет, потому что однажды понял то, чего не понял ни один из них: сильного правителя убивают, а слабого берегут.

Он повернулся к Громобою.

— Мне нужен наследник, который сломает эту систему. Который умеет строить, а не ломать. Который выживет, когда Дома начнут рвать Империю на части. И с мальчиком Морном у меня сработало чутьё, Громобой. То самое, которое за тридцать лет ни разу меня не подвело. Я пока не могу объяснить почему, но что-то в этой истории не даёт мне покоя. А я давно научился доверять этому чувству.

— Что прикажете?

— Мне нужно знать точно. А наш человек в Сечи…

Пётр замолчал, и в этой паузе было больше гнева, чем в любом крике.

— Он прибыл туда с одной единственной задачей: войти в доверие к мальчику Морну. Навести мосты, присмотреться, понять, с кем мы имеем дело. Простое задание для человека его уровня. И что я получаю вместо результата? Донесения, из которых следует, что мой агент умудрился увязнуть в каких-то личных дрязгах и провалить единственное, ради чего его туда отправили.

Пётр подошёл к трону, выдвинул потайной ящик в подлокотнике и достал запечатанное письмо.

— Я разочарован, Громобой. По-настоящему разочарован. Но я дам ему второй шанс, потому что менять агента сейчас значит терять время, которого у нас может не быть.

Он протянул письмо Громобою.

— Поезжай сам. Передай ему это лично, из рук в руки, и объясни так, чтобы он понял с первого раза: это его последний шанс и следующего не будет. Потом найди нашу даму в Сечи и сведи их. Вдвоём они справятся, если этот болван не напортачит снова. А пока ты там, посмотри на мальчика своими глазами. Мне нужны не слухи и не пересказы чужих пересказов. Мне нужна правда, и в этом вопросе я могу довериться только тебе.

Громобой взял письмо, спрятал за обшлаг мундира и коротко кивнул. Не потому что был польщён, а потому что знал: когда Пётр говорит «только тебе», это означает, что ставки выше, чем кажется на первый взгляд. Он уже развернулся к двери, когда остановился и произнёс то, что не давало ему покоя с самого начала разговора.

— Камень Истины показал ранг Е. Если мальчик действительно тот, за кого мы его принимаем, откуда всё это?

— Камень Истины показывает то, что видит на поверхности, — Пётр потянулся к блюду с виноградом, сорвал ягоду, и в этом медленном, ленивом движении маска начала возвращаться, скользнув на лицо привычно и естественно, как одежда, которую надевают каждое утро. — А я за тридцать лет на этом стуле выучил одну вещь: самое опасное всегда прячется там, куда никто не догадывается заглянуть.

Он съел виноградину, причмокнул, и глазки снова забегали.

— Иди. И скажи повару, что я жду фазана через полчаса. И пусть пришлёт… как её… рыженькую. Новенькую. Нет, ту, другую. Впрочем, обеих. Кстати, Громобой, ты женат?

Громобой посмотрел на Императора и в который раз за восемнадцать лет почувствовал, как по позвоночнику проходит холодок восхищения, замешанного на чём-то, что при других обстоятельствах можно было бы назвать страхом.

Ни разу за тридцать лет Пётр не позволил себе сказать что-то умное на публике. Ни разу не пошутил так, чтобы кто-то заподозрил за шуткой настоящий интеллект. Тридцать лет он играл дурака перед людьми, каждый из которых мнил себя умнее его, и за всё это время ни один из них так и не понял, что проиграл партию ещё до того, как сел за стол.

За свою жизнь Громобой встречал сильных магов, великих полководцев и блестящих стратегов, но ни один из них не вызывал у него того, что вызывал этот румяный толстяк с виноградом в пухлых пальцах. Абсолютную, безоговорочную преданность. Не из страха или из долга, а из простого понимания, что перед ним самый умный человек в Империи, и если кто-то способен удержать этот мир от падения в пропасть, то только он.

— Нет, Ваше Величество, — ответил Громобой.

— И правильно, — сказал Пётр Четвёртый, Хранитель Печатей и Покровитель Двенадцати Домов. — Одинокому проще. Никто не выносит мозг из-за случайного взгляда на милую попку молодой фрейлины.

Он закрыл глаза, и маска вернулась так легко и естественно, будто никуда и не уходила. Румяное лицо расслабилось, на губах заиграла сонная улыбка, а пухлые пальцы снова потянулись к винограду.

Пётр Четвёртый снова превратился в того самого безобидного толстяка, которого триста аристократов каждый вечер провожали снисходительными улыбками, даже не подозревая, что ни одна из этих улыбок не осталась незамеченной.