Восхождение Морна. Том 6

Глава 11 Когда наживка не сработала

Я двинулся через зал, прокладывая маршрут между группками гостей так, чтобы всё выглядело естественно, будто человек просто идёт к столу с закусками и по дороге раскланивается со знакомыми.

Мира стояла у колонны с бокалом, оставшись в одиночестве после того, как Гнедич утащил Громобоя знакомиться с кем-то из местной знати, и откровенно скучала. Я поравнялся с ней, не замедляя шага, и негромко сказал:

— Видишь девушку в зелёном платье? Ту, что пришла с моим братом. Она движется к балконной двери, и мне очень нужно, чтобы она туда не дошла. Задержи её минут на пять.

Мира даже не стала переспрашивать. Янтарные глаза скользнули в сторону Алисы, зафиксировали цель, и через секунду она уже отлепилась от колонны и двинулась наперерез так естественно, будто просто заметила интересную собеседницу и внезапно решила ей представиться.

Работать с гепардой было одно удовольствие. Ни вопросов, ни уточнений, ни этого вечного «а зачем?», от которого хочется биться головой о ближайшую стену. Попросил — она сразу срисовала обстановку и сделала, что нужно.

Краем глаза поймал момент перехвата. Мира вынырнула перед Алисой так легко, будто случайно оказалась на пути, и что-то сказала. Алиса развернулась к ней, и по тому, как вспыхнул интерес в зелёных глазах, стало ясно, что она клюнула. Ещё бы: химера из Союза, лично знакомая с бывшим женихом, посреди захолустного приёма — пройти мимо такого Алиса физически не могла.

Я выждал пару секунд и скользнул к балконной двери.

Ночной воздух ударил в лицо после духоты зала, и тело ответило на это с такой благодарностью, будто его последние полчаса держали в мешке. Балкон выходил на внутренний двор резиденции — небольшую площадку, обрамлённую невысокой каменной стеной, за которой начинались хозяйственные постройки и дальше, на холме, тёмная громада Академии. Факелы у ворот бросали рыжие пятна на брусчатку, но углы двора тонули в густых и неподвижных тенях.

Я облокотился на перила, подождал, пока дверь за мной закроется, отрезая музыку и голоса, и негромко сказал в темноту:

— Я знаю, что ты здесь, Роза. Выходи.

Ночной ветер остудил лицо и принёс с собой запах факельного дыма вперемешку с чем-то цветочным и дорогим, чему на балконе комендантской резиденции было взяться решительно неоткуда. Это были духи…

— Ты становишься слишком наблюдательным, Артём.

Голос пришёл справа, из тени за каменным выступом. Мягкий, низкий, с хрипотцой, от которой у половины мужского населения Сечи подгибались колени.

Роза отделилась от стены так, как умела только она — плавно, без единого лишнего движения, будто тень решила, что ей надоело быть тенью, и приняла человеческую форму исключительно из вежливости. Серебряная маска поймала отблеск далёкого факела, тёмный плащ с капюшоном скрывал фигуру, но осанку герцогини не спрятал бы и мешок из-под картошки.

— Не наблюдательным, а осторожным. Качество, которого тебе сегодня явно не хватает.

— Я знаю, что делаю, Артём.

— Правда? Потому что со стороны это выглядит так, будто женщина, которая двенадцать лет безупречно играла в покойницу, решила проверить, насколько хорошая память у архимага Длани Императора. — Я посмотрел на неё. — Дам тебе подсказку: она у него просто отличная.

Роза подошла ближе и встала у перил рядом со мной, глядя в сторону окон, за которыми двигались силуэты гостей.

— Громобой — боевой маг, а не ищейка. Мои артефакты гасят магический след надёжнее, чем в некоторых столичных учреждениях.

— Артефакты — замечательная штука. Только вот от чужих глаз они не защищают. И достаточно одного блика факела на левой половине твоего лица, чтобы все двенадцать лет конспирации превратились в очень дорогую и очень бесполезную инвестицию.

Роза молчала. Я не припоминал случая, чтобы у этой женщины кончались слова, а тут она просто стояла вполоборота к окну, и единственный видимый глаз был направлен туда, где в освещённом зале мелькало зелёное платье.

— Она была ещё совсем маленькой, а уже смотрела на людей так, что взрослые мужики отводили глаза первыми, — сказала Роза тихо. — Я тогда подумала: господи, это же я. Те же повадки, тот же подбородок, та же привычка глядеть на собеседника чуть сверху вниз, даже если собеседник выше на три головы… — Она чуть качнула головой в сторону окна. — А теперь ей восемнадцать, и я понятия не имею, какой она стала.

Я слышал этот тон. Ровный, сухой, ни одной лишней эмоции. Так разговаривают люди, которые уже давно всё отплакали и теперь просто носят это в себе, как осколок, к которому привыкли, но который всё равно колет при каждом вдохе.

— У тебя еще будет шанс, — сказал я. — Но не сегодня и не в двадцати шагах от человека, который одним словом поднимет на уши весь имперский аппарат. Ты слишком долго строила всё, что у тебя есть, чтобы спалить это ради одного взгляда на повзрослевшую дочь.

— Ты не понимаешь.

— Я прекрасно тебя понимаю, и именно поэтому прошу уйти прямо сейчас. — Я повернулся к ней. — Подумай, Роза. Если тебя опознают, то вся та история всплывёт заново. Всё, что общество успело благополучно забыть и похоронить под слоями свежих сплетен, вылезет обратно на свет. Причём, в самом неприглядном виде.

Я помолчал, давая ей время переварить услышанное, и продолжил:

— Скандал, дуэли, два мёртвых наследника, жена герцога, которая всех обвела вокруг пальца и пряталась на краю Империи. Столичные гостиные будут обсуждать это ещё полгода, и каждая вторая фраза будет начинаться со слов «а вы слышали про мать Волковой?». И прилетит не тебе, Роза. Тебе уже нечего терять. Прилетит ей — по положению, по помолвке, по всему, что она успела выстроить в том мире, где репутация стоит дороже золота. Ты ради этого сюда пришла? Чтобы одним появлением перечеркнуть ей жизнь?

Роза молчала, и пальцы на перилах дрогнули, сжались и разжались так, будто она физически удерживала себя на месте, не давая ногам сделать то, чего хотело всё остальное — развернуться и войти в тот чёртов зал. Потом она кивнула, коротко и по-деловому, и снова стала той мадам Розой, которую я знал, собранной и непроницаемой.

— Не задерживайся на балконе… — холодно произнесла она. — К тебе идёт гостья.

Я обернулся на звук открывающейся двери и увидел зелёное платье в проёме, а когда повернулся обратно, Розы уже не было. Только запах дорогих духов ещё держался в ночном воздухе, да каменные перила хранили тепло там, где секунду назад лежала её рука.

Когда Алиса вышла на балкон, она первым делом осмотрелась, обшарив взглядом каждый угол с деловитой тщательностью, которая не имела ничего общего с праздным любопытством. Так осматривают место, где рассчитывали кого-то застать, но опоздали на полминуты: тени у стены, пустой двор внизу, тёмная громада Академии на холме — и лёгкая складка между бровей, которая говорила, что результат проверки её совсем не удовлетворил.

— С кем ты разговаривал? — спросила она, остановившись в трёх шагах от меня.

— Ни с кем, — я пожал плечами. — А ты кого-то ищешь?

Алиса посмотрела на меня так, как покупатель смотрит на продавца, который только что спрятал что-то под прилавок: не обвиняя, но давая понять, что заметил. Зелёные глаза задержались на моём лице на секунду дольше, чем требовалось, потом скользнули к перилам, где едва заметно истаивал чужой запах, и я мысленно отметил: внимательная. Слишком внимательная для девушки, которая якобы просто вышла подышать свежим воздухом.

Впрочем, доказательств у неё не было, а Алиса из тех, кто не обвиняет без доказательств. Не из порядочности, разумеется, а из расчёта: преждевременное обвинение выдаёт твои подозрения, а выданные подозрения теряют половину ценности.

Умная и опасная… вот ей богу, прям в мать!

— Может быть, — сказала она наконец и встала рядом, положив ладони на перила. — Хотя… не знаю.

Мы стояли молча, и я чувствовал, как она выстраивает мизансцену с профессионализмом женщины, которая с детства знала, что правильная пауза важнее правильных слов. Расстояние между нами ровно такое, чтобы ощущалась близость, но не давление. Голова повёрнута вполоборота, чтобы свет из зала падал на скулу и высвечивал линию шеи. Взгляд направлен в темноту двора, задумчивый, чуть печальный, будто мысли унесли её куда-то далеко отсюда.

Хорошая работа и просто отличная постановка. Если бы я был семнадцатилетним мальчишкой, который засыпал с её портретом под подушкой и терял дар речи при виде декольте, я бы уже поплыл.

— Помнишь бал у Салтыковых? — спросила она, не поворачиваясь. — Позапрошлым летом. Ты тогда увёл меня на террасу, потому что Кирилл Оболенский доставал меня со своими комплиментами, и ты ревновал так отчаянно, что даже не пытался это скрыть.

Воспоминание тут же всплыло из памяти прежнего Артёма. И оно было настолько ярким, что всего на мгновение я ощутил его как собственное.

Тёплый вечер, огни в саду, музыка из бального зала, приглушённая расстоянием и листвой, и Алиса рядом, смеющаяся, тёплая, с разметавшимися от танцев волосами, в которых запуталась маленькая белая роза из украшения. Прежний Артём стоял рядом с ней, и сердце колотилось у него где-то в горле, потому что она только что положила голову ему на плечо и сказала «как же мне с тобой хорошо…». В тот момент весь мир для этого бедолаги сузился до запаха её волос и тепла её щеки сквозь ткань пиджака.

— Помню, — сказал я.

— Ты тогда сказал, что никогда никому меня не отдашь. — Она повернулась, и в больших влажных глазах стоял блеск, который у кого-нибудь поглупее сошёл бы за слёзы. — И ведь не отдал. Ты просто… отпустил. Без единого слова и без какой-либо борьбы.

Она замолчала ровно настолько, чтобы повисло то томительное «а что если», которое способно свести с ума человека, живущего прошлым.

— Иногда я думаю… не совершили ли мы оба ошибку, — сказала она задумчиво. — Я не должна была расторгать помолвку, а ты не должен был позволять мне это сделать. Может быть, если бы ты тогда… — Она не договорила, оставив фразу болтаться в воздухе, как крючок с наживкой, на которую я должен был клюнуть.

Ну что ж. Если дама приглашает на танец, отказывать невежливо.

— Может быть, — сказал я тихо и чуть повернулся к ней, сокращая расстояние ровно настолько, чтобы она почувствовала, но не отшатнулась. — И я действительно думал об этом чаще, чем хотел бы признать…

Зелёные глаза вспыхнули тем быстрым, хищным блеском, который появляется у человека, когда добыча сама идёт в руки.

— Правда? — Её голос стал мягче, теплее, и она подалась чуть ближе, будто её тело само потянулось к моему, без разрешения, без умысла, просто потому что так захотелось.

— Правда, — я опустил взгляд на её губы, задержал его на секунду дольше, чем нужно, и снова поднял к глазам.

Самый старый трюк в истории мужского флирта, но старый не значит нерабочий, и Алиса отреагировала именно так, как должна была: зрачки расширились, дыхание чуть замедлилось, пальцы на перилах разжались и легли ближе к моим.

Она уже не играла. Вернее, она думала, что играет, но тело начинало верить в собственную ложь, а это самое опасное место для любого манипулятора: когда ты сам покупаешься на свои же приемы.

Я шагнул ближе, и расстояние между нами сократилось до ладони. Запах её духов, знакомый по чужой памяти, смешивался с ночным холодом и запахом факельного дыма, и я видел, как по её шее прошла лёгкая дрожь, когда моё дыхание коснулось её кожи. Она подняла лицо, губы чуть приоткрылись, и в этот момент Алиса Волкова была по-настоящему красива — той опасной, расчётливой красотой, которая сгубила больше мужских жизней, чем все войны Империи вместе взятые.

— Я бы действительно этого хотел… — сказал я, и мой голос звучал именно так, как она хотела его слышать: низко, хрипло, с надломом человека, который вот-вот сдастся. Наши губы разделяли считанные сантиметры, и я почувствовал, как она задержала дыхание.

— Только… — я не договорил, и между нами повисла пауза.

— Только что? — прошептала она голосом, полным победного предвкушения.

— Только не здесь, и точно не с тобой.

Я отстранился. Спокойно, без спешки, с ленивой небрежностью человека, который посмотрел меню и решил, что ничего интересного в этом ресторане не подают.

Несколько секунд она просто стояла с приоткрытыми губами и расширенными зрачками, всё ещё настроенная на поцелуй, который никогда не состоится, и выглядела точь-в-точь как кошка, которая прыгнула за птицей, а птица оказалась нарисованной на стене.

Потом до неё дошло. Я видел, как это произошло: глаза на мгновение стали пустыми, будто кто-то выдернул штепсель из розетки, потом в них мелькнуло понимание, а следом накатила такая тихая ярость, от которой у Алисы мгновенно заострились скулы.

— Что за… — начала она, и голос дрогнул, впервые за весь вечер потеряв ту бархатную выверенность, которой она так гордилась.

— Ты действительно думала, что я на это поведусь? — Я облокотился на перила, засунул руки в карманы и посмотрел на неё с искренним интересом, как смотрят на карточного шулера, у которого туз выпал из рукава на глазах у всего стола. — Ей-богу, Алиса, ты меня разочаровываешь. В столице ты хотя бы старалась, а сейчас совсем за идиота держишь. «Помнишь бал у Салтыковых, не хотел бы ты всё вернуть…» Серьёзно? Это все, на что ты способна?

Она молчала, и я видел, как за зелёными глазами лихорадочно перебираются варианты ответа, но я не собирался давать ей возможность перехватить инициативу.

— Но хуже другое, Алиса. До этого вечера ты была для меня просто прошлым, которое случилось и закончилось, как заканчивается скучный разговор. Я не держал на тебя зла за произошедшее на церемонии, не строил планов мести и не вспоминал перед сном. Ты просто была, и всё. А сейчас ты показала мне кое-что другое. Ты помолвлена с Феликсом, приехала сюда с ним, и при этом стоишь здесь, на балконе, и разыгрываешь передо мной сцену неоконченной любви. И знаешь, о чём я сейчас думаю?

Румянец тронул её скулы, но она держалась. И, отдаю должное, держалась хорошо.

— Я думаю о Феликсе. О том, что он молодой дурак, который пока ещё верит, что люди рядом с ним находятся по любви, а не по расчёту. У нас с ним хватает проблем, но он мой брат, и он точно не заслуживает женщины, которая при первой возможности проверяет, нельзя ли пересесть на другой стул.

Алиса усмехнулась, и в этой усмешке было столько снисходительного удивления, что на секунду она стала похожа на учительницу, которой ученик сморозил что-то невероятно глупое.

— Ты его защищаешь? — спросила она с неподдельным изумлением. — Серьёзно, Артём? Феликс тебя ненавидит. Он при каждом удобном случае рассказывает в столице, какой позор ты нанёс вашему роду, и если бы мог стереть тебя из семейного древа, сделал бы это не задумываясь. И ты его защищаешь?

— Защищаю, — сказал я. — Потому что Феликс пока ещё щенок, который лает на всех, до кого дотягивается, и не понимает, что мир не обязан прогибаться под его обиды. Он перебесится и вырастет, или я ему помогу, но это будет разговор между братьями. И тебя это точно касается меньше всего.

Я помолчал и посмотрел ей в глаза так, чтобы она запомнила следующие слова надолго.

— У моей семьи хватает проблем, Алиса. Я это знаю лучше, чем кто-либо. Но это проблемы только мои и моего рода, и я решу их сам. А вот если ты попробуешь использовать Феликса как инструмент, или причинить боль ему, или моей матери, или кому-то ещё из Морнов… — я чуть наклонился к ней, — … то я тебя уничтожу.

Вот теперь тишина на балконе стала по-настоящему плотной. Алиса стояла неподвижно, и впервые за весь вечер в её зелёных глазах мелькнуло то, что она прятала глубже всего остального, глубже расчёта, глубже амбиций, глубже привычки контролировать каждый миллиметр собственного лица. Это был страх.

— Ты не знаешь, чего он заслуживает, — сказала она наконец. — Ты не знаешь ничего ни о нём, ни обо мне, ни о том, что происходит в столице. Ты сидишь здесь, на краю мира, играешь в свои маленькие игры с ходоками и торговцами и думаешь, что всё понял.

— Я достаточно понял.

— Нет, Артём. — Она повернулась ко мне, и маска окончательно упала. — Ты не понял ровным счётом ничего. Ты думаешь, что отказал мне? Что одержал маленькую победу? Что сейчас уйдёшь с этого балкона, гордый и довольный собой?

Она сделала шаг ближе, и её совершенно сухие и совершенно холодные глаза оказались в ладони от моих.

— Знаешь, что говорил твой отец на ужинах в столице, когда заходила речь о тебе? Он говорил: «Торгаш остаётся торгашом, какой титул ему ни повесь». И все кивали, Артём. Все до одного. Потому что ранг Е — это не позор на один вечер. Это приговор на всю жизнь. И ни два баронства, ни сотня ходоков, ни эта твоя… — она чуть помедлила, и в паузе было больше яда, чем в любом слове, — … остроухая подруга этого не изменят.

Слово «подруга» она произнесла так, как произносят «дворняжка» или «прислуга», с брезгливой вежливостью, от которой хочется вымыть уши. И по тому, как легко это у неё вышло, я понял, что Алиса думала о Серафиме задолго до этого вечера, и думала именно так: ссыльная девка с уродливыми ушами, которая посмела занять её место рядом с наследником Морнов. Какая из неё соперница?

— Ты останешься здесь, Артём, — продолжила она тем же ядовитым тоном. — В этом городе, на этой границе, с этими людьми. Будешь играть в свои игры, пока столица о тебе не забудет окончательно. А она забудет, поверь. Она уже забывает…

Она развернулась и пошла к двери, и каблуки стучали по камню ровно и чётко, с достоинством женщины, которая сказала всё, что хотела, и не собирается оглядываться.

— Знаешь, в чём твоя проблема, Алиса? — сказал я ей в спину.

Каблуки замерли.

— Ты так отчаянно мечтаешь стать королевой этого столичного гадюшника, что искренне не понимаешь, как кто-то может хотеть чего-то другого. Для тебя Сечь — край мира, ссылка, приговор. А я за один месяц в этом грязном пограничном городишке увидел больше настоящего, чем за семнадцать лет в ваших мраморных залах. Здесь люди говорят то, что думают, а не шепчут гадости за спиной, улыбаясь в глаза. И мне с ними куда интереснее, чем с теми, кого ты так мечтаешь впечатлить.

Она не обернулась. Дверь открылась и закрылась, и на балконе стало тихо.

Ну что ж. Прогулка на свежий воздух оказалась куда насыщеннее, чем я рассчитывал. Это было даже весело.

Но теперь пора возвращаться обратно и проверить, не натворил ли чего там Сизый…

…………………..

Дорогие читатели, ваши комментарии — это просто бальзам на душу. Прям мотивирует писать ещё и ещё! И лайки, кстати, тоже (жииирный такой намёк).