Восхождение Морна. Том 6

Глава 17 Связь…

Забрать фамильяра…

Грач смотрел на меня, и по его лицу всё было понятно, что решение он принял давно. Это произошло не сейчас и даже не месяц назад. А скорее всего ещё тогда, на арене, когда Себастьян вопреки приказу бросился меня защищать. Мне же оставалось только сказать «да» или «нет».

Я прекрасно знал это чувство по прошлой жизни.

Бывало, тренируешь бойца с восьми лет, вкладываешь в него всё, что умеешь, каждую технику, каждый приём, каждый урок, вынесенный из собственных поражений. А потом он переходит к другому тренеру, потому что у того всё на мази — нужные связи, нужные контракты, да и в целом парню хочется чего-то нового. И ты сидишь, подписываешь бумаги о переходе и улыбаешься, потому что так правильно, потому что он заслужил больше, чем ты можешь ему дать, и его будущие победы для тебя значат больше, чем собственное эго.

Кто ж виноват, что у меня всю жизнь не срасталось с промоутерами и агентами, которых я всю жизнь искренне считал паразитами.

Вот и сейчас Грач делал для Себастьяна примерно то же самое — отдавал лучшее, что у него было, потому что держать означало погубить.

— Хорошо, — сказал я. — И как это делается? Подписать контракт кровью? Или мне нужно встать на колено и поклясться в вечной верности своему фамильяру?

Себастьян опустил голову и медленно качнул ею из стороны в сторону с выражением, которое у людей означает «за что мне это».

Грач хмыкнул.

— Обойдёмся без клятв, — сказал он. — Положи одну ладонь на голову Себастьяну, другой возьми мою руку. Канал между нами ещё держится, еле-еле, на честном слове, но держится. Когда я отпущу свой конец привязки, ты почувствуешь провал, будто верёвку перерезали. В этот момент тянешь канал на себя, через ядро, и держишь, крепко, как сможешь. Если Себастьян примет тебя, канал закрепится сам. Если нет — уйдёт в пустоту, и второй попытки не будет.

Обнадёживающий инструктаж, ничего не скажешь.

— Просто потянуть на себя… — повторил я.

Я опустился на колено рядом с Себастьяном и положил ладонь ему на голову. Шерсть под пальцами оказалась жёсткой и очень тёплой. Кот даже не дёрнулся, просто чуть прикрыл глаза, когда мои пальцы легли ему на загривок. Другой рукой я взял ладонь Грача.

— Начинаю, — сказал он. — Сосредоточься…

Печать на руке Грача вспыхнула — еле-еле, но я уже включил дар и увидел то, что обычными глазами не разглядишь. Между ними тянулась ниточка, тонюсенькая, дрожащая, как паутинка в сквозняке, и по ней ещё текло что-то живое, от ядра Грача к ядру-осколку кота. Через одну ладонь я чувствовал тепло Грача, угасающее, как остывающая печка к утру, а через другую, сквозь шерсть Себастьяна, шло гудение его ядра — ровное, спокойное и на удивление стабильное.

Грач отпустил.

Ощущение было такое, будто стоишь на табуретке, а кто-то пинком выбивает её из-под ног. Ниточка оборвалась, и на месте связи открылась дыра, которая начала затягивать в себя всё подряд.

Я потянул канал на себя, всем ядром. Пустота упёрлась, как будто на том конце кто-то ещё прикидывал, стоит ли ко мне идти или лучше подождать вариант поинтереснее. А потом сопротивление схлопнулось, дёрнуло куда-то вглубь, и мир знакомо побелел…

Я уже бывал в этом белом ничего три месяца назад, так что на этот раз обошлось без паники. Когда тебя второй раз вышвыривает в пустоту, ты хотя бы знаешь, что это не смерть, а просто очень странное место для разговора.

Себастьян сидел в десяти шагах от меня, если здесь вообще можно было мерить шагами. Крупный, массивный, с широкой грудью и серебром на морде, и усы торчали в стороны с прежним достоинством, только в золотых глазах стояло что-то новое, чего не было в нашу первую встречу.

В прошлый раз в этих глазах было любопытство, прищур, что-то такое хитрое и выжидающее. Сейчас ничего этого не было, так как кот уже всё для себя решил.

— Господин Морн, — сказал он, и бархатный голос звучал мягче, чем я помнил. — Мы снова здесь.

— Снова, — подтвердил я. — Только в этот раз обстоятельства другие.

— Принципиально другие, — согласился кот. Хвост, обёрнутый вокруг передних лап, лежал неподвижно, и по этой неподвижности я понимал, насколько серьёзно Себастьян относился к тому, что должно было произойти. — В прошлый раз я предлагал временный союз. Тактическое решение, продиктованное обстоятельствами. Сегодня речь идёт о другом.

— О связи.

— Именно, — повторил он. — О связи, которая не разрывается по желанию сторон, не имеет срока давности и заканчивается только со смертью одного из участников. За пятьдесят лет меня передавали пять раз, господин Морн, и ни разу, ни единого раза меня не спрашивали, хочу ли я этого. Хозяин умирал или терял ядро, и меня передавали следующему, как сапоги передают от старшего брата младшему, не поинтересовавшись, подходит ли размер.

Он помолчал, и серебристая шерсть на загривке чуть приподнялась.

— Сегодня же, впервые за всю мою жизнь, меня спросили. И мне бы хотелось, чтобы мой ответ прозвучал не как «да, потому что нет другого выхода», а как-то, чем он является на самом деле.

— Я слушаю, — сказал я.

Себастьян чуть наклонил голову и прикрыл глаза на секунду, хотя я подозревал, что всё, что он собирался сказать, было обдумано давно.

— Знаете, господин Морн, когда живёшь долго, начинаешь замечать одну странную штуку, — заговорил он. — То, что казалось случайностью, довольно часто в итоге оказывается частью чего-то большего. Оглядываешься назад и думаешь — ну надо же, а ведь каждый шаг, даже самый дурацкий, вёл именно сюда.

Кот расправил плечи, и я заметил, как по серебристо-чёрной шерсти пробежала волна тепла, будто ядро-осколок внутри него откликнулся на собственные слова.

— Мой первый хозяин был имперским разведчиком. Он научил меня читать людей, их мотивы и поступки. Второй был боевым магом, лучшим воздушником своего поколения. От него я узнал, что такое настоящая сила и настоящая ответственность. Третий был полевым хирургом. Тихим, незаметным человеком, который каждый вечер плакал, потому что не мог спасти всех, и продолжал работать, потому что мог спасти некоторых. Четвёртый показал мне, что такое война и какой ценой, иногда, достигается победа. И наконец Грач, пятый, при всех его недостатках, научил меня терпению.

Себастьян посмотрел мне в глаза.

— Пять хозяев, пять уроков. И каждый из этих уроков, господин Морн, мне понадобится рядом с вами. Разведка — потому что ваши враги играют в тени, и кто-то должен видеть то, что они прячут. Огонь — потому что ваш собственный дар пока слишком слаб, чтобы защитить тех, кого вы взялись защищать, и пока он не окрепнет, я буду вашим огнём. Терпение — потому что путь, который вы выбрали, потребует его куда больше, чем вам сейчас кажется. И понимание цены — потому что за всё, что вы строите, придётся платить. И далеко не всегда деньгами.

Он на мгновение задумался.

— Я хочу рассказать вам кое-что, прежде чем мы завершим ритуал, — сказал кот. — Ведь то, что я видел сегодня во дворе, меня встревожило. Причём, сильно.

— Ты про зверолюдов? — спросил я.

— Именно, — Себастьян кивнул. — Мой первый хозяин, тот, который разведчик, долгое время работал за Уралом, под прикрытием. Там, в горах, у Империи были исследовательские форпосты, и он в силу своей работы имел доступ к вещам, о которых нормальным людям лучше не знать. Один из таких форпостов официально занимался изучением аномалий. А неофициально…

Кот прикрыл глаза, и по шерсти на морде прошла мелкая дрожь.

— Неофициально там работали с людьми, господин Морн. Брали живых людей и превращали их в нечто другое, сращивая человеческие ядра со звериными. Процедуры были такие, что мне и сейчас, спустя долгие годы, тошно об этом вспоминать. Это долгий и чудовищно дорогой процесс, где восемь из десяти подопытных просто не выживали. Чтобы получить одного рабочего зверолюда, нужны были месяцы возни, гора алхимических компонентов, и маг-специалист такого уровня, что таких во всей Империи можно было по пальцам пересчитать.

— Одного, — повторил я. — А сегодня их было куда больше…

— Вот именно, господин Морн, — Себастьян открыл глаза. — Я во дворе насчитал тринадцать, но сколько их было в резиденции, одному богу известно. Может двадцать, может тридцать. И все до одного брошены на убой, не моргнув глазом.

— Причём дрались они паршиво, — сказал я, потому что эта мысль крутилась у меня в голове с того момента, как мы уложили последнего. — Кроме тигра и змеи, остальные пёрли напролом и не особо заботились о собственной безопасности.

— Вы заметили, — Себастьян кивнул. — Сильные, быстрые, живучие, но тупые, без техники, без понимания собственного тела. Зверолюд, которого натаскивали годами, так просто не умирает, господин Морн, поверьте мне на слово. Настоящий зверолюд думает, подстраивается, учится прямо в бою. А этих сделали, кое-как обкатали и бросили в дело, потому что тому, кто за этим стоит, явно плевать на их участь и… собственные вложения.

Кот замолчал. Только кончик хвоста нервно дёрнулся.

— А значит, либо этот процесс научились удешевлять, что само по себе страшно, либо за этим стоят такие ресурсы, что мне, честно сказать, делается сильно не по себе. — Себастьян выпрямился и посмотрел мне в глаза. — С того дня на арене я наблюдал за вами, господин Морн. За всем, что происходило вокруг вас. И меня не покидает ощущение, что кто-то очень серьёзный обратил на вас внимание. И у этого кого-то есть армия существ, которые готовы умереть за своего хозяина.

— Тогда тебе, наверное, стоит держаться от меня подальше, — сказал я. — Потому что всё, что ты сейчас описал, звучит как отличная причина быть где-нибудь на другом конце Империи, когда это дерьмо доберётся до меня по-настоящему.

Себастьян посмотрел на меня долгим взглядом.

— Вы меня не так поняли, господин Морн, — сказал он. — Я не жаловался и не предупреждал. Я объяснял, почему я здесь. Вся моя жизнь вела именно сюда — пять хозяев, десятки войн, полвека дорог, и все они привели меня в этот двор, к этому разговору, к вам в конце концов. Можете назвать это судьбой, если хотите. Я предпочитаю называть это закономерностью.

— Тогда у меня есть условие, — сказал я.

Себастьян чуть приподнял бровь, если у котов вообще есть брови, но выражение было именно таким.

— Я не буду твоим хозяином, — сказал я. — Никаких контрольных импульсов и никаких приказов, вшитых в ядро. Мне нужен напарник, а не инструмент. Ты воюешь рядом со мной, потому что сам так решил, а не потому что связь не даёт тебе выбора.

Себастьян чуть наклонил голову, и я бы многое отдал, чтобы знать, что именно в этот момент происходило у него внутри, потому что выражение кошачьей морды не изменилось ни на волосок.

— Господин Морн, — произнёс он наконец. — Мне говорили «служи», «выполняй», «не подведи» и «сдохни, но задержи их». А вот «будь рядом, потому что сам так решил» я слышу впервые.

Кончик уса дрогнул, и золотые глаза сощурились в том прищуре, который я уже научился распознавать как кошачью улыбку.

— Поэтому я принимаю ваше условие, — сказал он. — Но с одной оговоркой.

Я напрягся, потому что когда существо с таким стажем говорит «с одной оговоркой» таким тоном, обычно за этим следует что-то вроде кровной клятвы или обязательства положить жизнь за дело, от которого нельзя отказаться.

— Слушаю.

— Молоко, — произнёс Себастьян с абсолютной серьёзностью. — Каждый день я привык начинать с миски свежего молока. И менять свои привычки из-за смены хозяина я не намерен.

Я хмыкнул.

— Договорились.

— В таком случае, господин Морн, — кот поднялся на лапы, расправил плечи и поднял голову, — мы точно сработаемся.

И в этот момент белое пространство вздрогнуло.

Сначала я ничего не почувствовал. Вот вообще ничего, и успел подумать, что что-то пошло не так, что канал всё-таки ушёл в пустоту, как Грач предупреждал. Но потом меня накрыло…

Тепло пришло откуда-то из центра груди, где находится магическое ядро. Но оно было… каким-то чужим, что ли, с привкусом дыма и старой, тяжёлой усталости, которая почему-то не угнетала, а успокаивала.

Оно двигалось медленно, как густой мёд по стенке банки, и с каждой секундой я ощущал его всё отчётливее — чужую жизнь, чужие дороги, чужую память, которая не раскрывалась в образах, но давила весом, как давит книга, которую ты ещё не открыл, но уже чувствуешь, что читать её придётся очень долго.

Ядро приняло это тепло мягко, без боли и сопротивления. Просто взяло и впустило, как впускают старого знакомого, которого давно ждали. И я почувствовал, как что-то внутри встало на место, какой-то кусок, которого всегда не хватало, и я даже не знал, что его не хватало, пока не ощутил, каково это — когда он есть.

Через связь я почувствовал, как Себастьяна отпустило — по-настоящему, до самого дна, как будто что-то, что он держал в себе годами, наконец разжало хватку. Золотые глаза вспыхнули, шерсть на загривке легла ровно, и кот расслабился так, как не расслаблялся, наверное, очень давно. Может быть с тех пор, когда был котёнком, если фамильяры вообще бывают котятами…

— Хорошо, — сказал он тихо. — Вот так правильно…

Белое пространство начало расплываться по краям, и последнее, что я услышал, был голос Себастьяна, уже спокойный и чуть ехидный, будто ничего особенного только что не произошло:

— И, господин Морн, постарайтесь впредь не ломать рёбра с такой завидной регулярностью. Среди моих талантов лечение не значится, а наблюдать со стороны за вашими вечными травмами слегка… утомительно.

Мир вернулся разом, со всем, что к нему прилагалось: вонь палёных зверолюдов, холод брусчатки под коленом, боль в рёбрах, которая никуда не делась и, кажется, даже обиделась, что я про неё на минуту забыл. Но поверх всего этого я чувствовал новое тепло в ядре, чужое и одновременно уже привычное, как будто оно всегда там было, просто я не замечал пустого места, пока оно не заполнилось.

Себастьян сидел передо мной и смотрел снизу вверх, спокойно, внимательно, без суеты. Нашёл, что искал, и никуда уходить не собирался, и по связи я чувствовал то же самое, ровную, тихую уверенность, от которой становилось немного легче дышать.

Грач сидел на бочке, привалившись к стене, рука на колене ладонью вверх. Печать на ней не горела, и тёмные линии от запястья до ключицы выглядели теперь как обычная старая татуировка, из тех, что делают по молодости и забывают, пока кто-нибудь не спросит. Он не выглядел убитым или раздавленным, скорее просто очень уставшим, как мужик, который весь день таскал мешки и наконец сел отдохнуть.

— Получилось, — выдохнул он.

— Получилось, — подтвердил я.

Грач кивнул. Затем посмотрел на свою руку, на печать, которая ещё час назад горела уверенным оранжевым, а теперь едва тлела. Пошевелил пальцами, и я видел, как он прикидывает, что ещё может, а что уже нет, и по лицу было понятно, что итоги ему не нравятся.

— Береги его, парень, — сказал Грач, подняв на меня взгляд. — Он заслуживает лучшего, чем я ему дал.

Себастьян повернул голову к бывшему хозяину и качнул кончиком хвоста. Грач еле заметно кивнул в ответ, и на этом их связь была окончательно оборвана.

Потом кот подошёл ко мне, боднул лбом ладонь, коротко, по-деловому, и сел рядом, обернув хвост вокруг передних лап. Спина прямая, голова поднята, и весь вид такой, будто он сидел на этом месте всю жизнь и менять его не собирается.

Я почесал его за ухом, и маленький чёрный кот, впервые на моей памяти, замурлыкал.

Несколько секунд мы просто сидели.

Звучит странно, учитывая, что вокруг нас лежали тела зверолюдов, брусчатка была оплавлена, расколота и залита кровью, а в воздухе висел такой букет из палёного хитина, горелой шерсти и алхимических испарений, что любой нормальный человек давно бы отполз подальше и дышал через тряпку.

Но мы не были нормальными людьми. Во всяком случае не сегодня, и после того, что случилось за последний час, просто сидеть и дышать казалось невероятной роскошью, вроде горячей ванны после недельного похода.

Серафима сидела слева от меня, привалившись плечом к стене, и её глаза были закрыты, но не от усталости или сна, а от того особенного покоя, который наступает, когда тело наконец перестаёт ждать следующего удара и позволяет себе немного расслабиться. Печать на её руке едва тлела бледно-голубым, как ночник в детской комнате, и пальцы, которые ещё недавно хлестали льдом, лежали на коленях расслабленно.

И тут Сизый наконец обратил внимание на Себастьяна…

До этого ему было не до кота, так как лежал на боку, щупал собственное горло и сипло матерился себе под нос, что для Сизого было верным признаком того, что жизнь налаживается. Но как только горло отпустило настолько, чтобы вертеть головой, внимание его тут же зацепилось за чёрного зверя у моих ног, и глаза загорелись с той жадной детской любопытностью, которую из Сизого не вышибло даже нахождение на грани смерти.

— Братан, — просипел он, подползая ближе на четвереньках, потому что вставать на ноги ему пока не очень удавалось. — Э, это чё, тот самый кот? Ну тот, с арены? Который огнём плюётся? Он чё, теперь с нами?

— Со мной, — поправил я.

— Ну так я ж и говорю, с нами! — Сизый расплылся в ухмылке. — Братан, это же жесть, он реально зверюга! Ты видел, как он того бугая с крыши поджарил? У меня чуть перья не загорелись!

Он протянул когтистую лапу к Себастьяну, явно намереваясь почесать за ухом, и я уже открыл рот, чтобы предупредить, но не успел.

Себастьян повернул голову, посмотрел на лапу, потом на Сизого, и глаза сузились так, что всё было понятно без слов. Из глубины маленькой чёрной груди поднялось тихое вибрирующее рычание, и Сизый отдёрнул лапу так, будто она прикоснулась к раскалённой плите.

— Понял, понял, не трогаю! — Сизый поднял обе руки. — Извини, братан. В смысле извини, кот. Ваше котейшество. Ваше огнедышащее высочество. Больше не полезу, зуб даю!

Себастьян смерил его долгим взглядом, от которого любой нормальный человек провалился бы сквозь землю, после чего отвернулся и принялся вылизывать лапу с таким видом, будто ничего интересного вокруг не происходило и происходить не планировало.

Сизый подполз ко мне и зашептал, хотя «шёпот» Сизого обычно слышали в соседнем квартале:

— Братан, он чё, всегда такой дерзкий?

— Всегда, — подтвердил я.

— Круто, — выдохнул Сизый. — Реально круто. Братан, у тебя теперь самый крутой кот в Сечи, ты в кур…

Он не договорил, потому что Себастьян вдруг перестал вылизывать лапу, посмотрел на Сизого, прищурился, и в два прыжка оказался у него на голове. Просто взял и запрыгнул, как на табуретку, устроился между перьев, и сел там с таким видом, будто всю жизнь сидел на головах у пернатых химер.

Сизый замер. Глаза стали круглыми, как блюдца, и на секунду я подумал, что сейчас он или заорёт от ужаса, или рефлекторно сбросит кота на землю. Но вместо этого его физиономия расползлась в такой счастливой, дурацкой улыбке, что мне самому стало немного смешно.

— Братан!!! — просипел Сизый восторженным шёпотом. — Он меня принял!!! Ты видишь⁈ Он меня принял!!!

Я потянулся к Себастьяну по связи, осторожно, потому что ещё не привык к этому ощущению, и мысленно спросил:

«Ты его правда принял?»

И сразу получил сухой и невозмутимый ответ:

«Я занят, господин Морн.»

«Это чем же?»

«А вы не видите?» — мурлыкнул кот. — «Я доминирую.»

Я не выдержал и заржал. Рёбра тут же напомнили о себе, но мне было плевать. Сизый сидел с котом на голове и боялся пошевелиться от счастья, Себастьян восседал на нём с видом императора на троне, и всего на секунду мне показалось, что жизнь налаживается. Даже несмотря на трупы вокруг и весь тот дурдом, в который превратился сегодняшний вечер.

Из резиденции доносились голоса, приглушённые стенами и расстоянием, и судя по тому, что криков и грохота среди них уже не было, Громобой и Мира разобрались со своей частью работы. Надо было вернуться, проверить обстановку и рассказать архимагу о том, что случилось во дворе. Но ноги пока отказывались считать это срочным делом, и я дал себе ещё пару минут, потому что, чёрт возьми, заслужил.

Вот тут-то змей и напомнил о себе.

Тварь лежала на брусчатке в луже подтаявшего льда и смотрела на меня снизу вверх с таким выражением, которое на человеческом лице сошло бы за снисходительную скуку, а на плоской змеиной морде выглядело как ухмылка рептилии, которая знает что-то забавное и очень хочет поделиться.

Я присел рядом на корточки, положив нож на колено, и активировал дар.

Профиль поплыл привычной кашей двойного считывания. Человеческие показатели накладывались на звериные, мерцали, расплывались, путались между собой, как два радиосигнала на одной частоте. Но кое-что пробивалось сквозь помехи чётче, чем у остальных зверолюдов, потому что змей не был таким же пустым, как те твари с выжженным УБИТЬ в голове. В этой башке ещё оставалась личность, пусть и придавленная, искажённая, но всё-таки живая. А значит, мне было что считывать.

Решимость на семидесяти, страх на сорока двух, злорадство скакало между шестьюдесятью и восемьюдесятью, и рядом с ним тлела ещё одна эмоция, которую дар выдал как «предвкушение».

Хммм… довольно странно для существа, которое лежит в луже чужого льда посреди двора, заваленного трупами его же товарищей. Либо змей был неисправимым оптимистом, что для зверолюда казалось маловероятным, либо он знал что-то, чего не знал я.

— Ну и кто тебя послал? — спросил я.

Змей повернул ко мне плоскую голову и прищурил вертикальные зрачки, оценивая, стоит ли отвечать. Длинный раздвоенный язык скользнул между зубами, попробовал воздух, втянулся обратно. Неторопливо, показательно, с тем нарочитым спокойствием, которое должно было сказать: «Я здесь не пленник, а гость, которого немного задержали».

— А тебе-то какая разницссса, мальчишшшка? — прошипел он. — Посссмотри на сссебя. Посссмотри на сссвоих. Вас трое еле живых, ходок ваш выгорел, девчонка пуссстая, а пернатый еле дышшшит. И это после нашших адептов, мальчишшшка. После щщщенков, которых вчера сссделали и сссегодня бросили в бой. Представь, что будет, когда придут те, кто умеет драться по-нассстоящему.

— Я задал вопрос, — сказал я ровным голосом и чуть надавил кончиком ножа ему под подбородок, ровно настолько, чтобы чешуя прогнулась, но не лопнула. — Кто вас послал?

Дар зафиксировал скачок. Злорадство прыгнуло на девяносто, страх просел до двадцати, и тут произошло то, чего раньше не случалось — вместо привычных строчек и цифр дар выдал образ. Мутную дрожащую картинку, как отражение в грязной воде.

Это была другая змея. Крупнее, старше, с тем же вертикальным зрачком, только этот зрачок смотрел из человеческого лица — широкого, обветренного, с короткими пальцами и сбитыми костяшками.

Жилин, твою мать…

Я чуть не отдёрнул руку от неожиданности, но удержался, потому что показывать змею, что ты удивлён, это примерно как показывать собаке, что ты её боишься — мигом почует и сразу же воспользуется. Но внутри всё сложилось в такой узор, от которого стало сильно неуютно. Мой дар рос, прямо сейчас, прямо посреди этого бардака, выдавая то, чего вчера ещё не умел, и мне бы начать радоваться, но образ Жилина из башки пленного зверолюда не располагал к радости.

Неужели купец решился на государственную измену? И чего ему, мать его, не хватало, спрашивается⁈

— Ссстаршшший послал, — сказал змей, и в его шипении проскользнуло что-то похожее на уважение. — Ссстаршшший всссегда направлял. А мы выполняли…

— Старший — это кто?

Змей булькнул, и это могло быть смехом, а могло быть чем-то, что у змей заменяет презрительное фырканье.

— Ты его видел сссегодня, мальчишшшка. Разговаривал с ним. Пил вино рядом с ним. — Язык снова скользнул между зубами. — И дажжже не понял, с кем имеешшшь дело. Хотя нет, ты понял. Я видел, как ты на него посмотрел. Что-то жжже ты там увидел сссвоими хитрыми глазззками…

Значит, змей знал про мой дар. Или догадывался. Или тот, кто его послал, предупредил, что мальчишка Морн видит больше, чем положено мальчишке с рангом Е. Ещё одна деталь в копилку и ещё один повод не расслабляться.

— Допустим, — сказал я. — И зачем ваш старший послал зверолюдов на приём, где сидит архимаг и полный зал людей, которые убивают на жизнь? Вы действительно надеялись победить?

Злорадство на шкале дара подскочило так, что я даже не сразу поверил цифре. Змей запрокинул плоскую башку и засмеялся, захлёбываясь сиплым булькающим хохотом, от которого чешуйчатое тело задёргалось в ледяных оковах.

— Победить⁈ — прошипел он сквозь смех. — Ты правда думаешшшь, что мы сюда пришшшли побеждать? Кучка щщщенков против архимага и целого зала головорезззов?

И вот тут у меня внутри что-то сдвинулось, словно кусок мозаики встал на своё место.

— А зачем вы тогда пришли? — спросил я.

Змей ухмыльнулся.

— А вот это, мальчишшшка, тебе лучшшше узнать сссамому. Скоро. Очень сссскоро.

Дар выдал всплеск предвкушения, а за ним — ещё одну из этих новых вспышек-образов: что-то яркое, грохот, камень. Я запомнил, но не понял, а змей, видя моё лицо, расплылся ещё шире, как довольная жаба.

— Ты хорошшшо дрался, мальчишшшка, — сказал он почти одобрительно. — Жаль, что всссё это было абсссолютно бесссполезно.

— Хватит, — сказал Грач за моей спиной. — Он тебя разводит. Половина правды, половина дерьма, и всё перемешано так, чтобы ты полночи не спал. Видел таких… они языком работают лучше, чем клинками.

Грач был прав. Но вот в чём штука: мой дар умел отделять правду от вранья лучше, чем любой допрос, и то, что змей сказал про расходный материал, шло с искренностью под девяносто. Зверолюды действительно были отвлекающим манёвром. Кого-то от чего-то отвлекали…

Я встал, убрал нож и посмотрел на змея сверху вниз.

— Мы ещё продолжим, — сказал я.

— О да, — прошипел змей. — Обязззательно продолжжжим. Если уссспеем.

Пора было заканчивать со змеиными бреднями и возвращаться к делу, но тварь напоследок выдала ещё одну фразу:

— Ссслышшшите? Как тихо ссстало…

И ведь правда стало тихо. Из резиденции больше не доносились голоса, не хлопали двери, не звучало вообще ничего, как будто огромное здание набрало воздуха в грудь и задержало дыхание. Я списал это на то, что бой закончился и люди приходят в себя, потому что после такой мясорубки никому не до разговоров.

Но дар, работавший фоном, зафиксировал предвкушение змея на отметке девяносто восемь, и эта цифра зацепилась где-то на краю сознания, как заноза, которую чувствуешь, но лень вытащить. Пленник, у которого перебили всех людей, не должен так радоваться, вообще не должен, ни при каких обстоятельствах, если только он не знает чего-то, что перечёркивает всё разом, и…

Додумать я не успел, потому что в следующую секунду резиденция коменданта вспыхнула, как пороховая бочка, и небо над Сечью затопило яркой вспышкой…