Водный барон. Том 1

Глава 8

Ворота были приоткрыты.

Мы вошли во внутренний двор монастыря — и попали в аврал.

Двор был большим, вытоптанным, грязным. Деревянные постройки по периметру — кельи, склады, амбары. В центре — колодец и несколько больших деревянных чанов. Пахло рыбой. Свежей и… не очень свежей.

Монахи-трудники бегали с носилками, вёдрами, мешками — торопливо, хаотично, как муравьи из разорённого муравейника.

Нас встретил дядька Егорки — Панкрат. Высокий жилистый мужик лет сорока, в потрёпанной монашеской рясе, с рукавами, засученными до локтей. Лицо обветренное, руки рабочие, мозолистые.

Он увидел Егорку, кивнул, потом посмотрел на меня — изучающе, настороженно.

— Не вовремя вы, — сказал он коротко, вытирая лоб тряпкой. — Отец Серапион рвёт и мечет.

— Почему? — спросил Егорка.

Панкрат махнул рукой в сторону центра двора.

— Сам увидишь.

Мы пошли следом.

И я увидел.

В центре двора, рядом с чанами, была гора рыбы.

Не кучка. Не корзина. Гора.

Сотни, может, тысячи рыбин — лещи, окуни, плотва, язь, даже несколько крупных судаков. Серебристые чешуйки блестели на солнце. Рыба была свежей, только что из воды, ещё влажной, но уже начинающей пахнуть — тем тяжёлым, сладковатым запахом, который говорит: «времени мало».

Над горой стоял мужчина.

Высокий, широкоплечий, лет под пятьдесят. Ряса монашеская, но подпоясанная крепким ремнём, рукава закатаны. Руки сильные, жилистые. Лицо волевое, с резкими чертами. Борода седая, коротко подстриженная. Глаза — стальные, жёсткие.

Это был отец Серапион.

Он кричал на молодого монаха, который стоял перед ним с вёдрами, съёжившись от гнева настоятеля.

— Куда в рассол⁈ — рычал Серапион, тыча пальцем в чан. — Он ещё тёплый! Тёплый, слышишь⁈ Ты испортишь всю рыбу! Она протухнет раньше, чем просолится!

Монах робко блеял что-то в ответ, но Серапион перебил его:

— Антип-солевар болен, а вы, лодыри, без него не можете! Три года он вас учил! Три года! И что⁈

Я остановился, глядя на сцену.

И в голове щёлкнуло — мгновенно, автоматически, как срабатывает рефлекс у человека, который всю жизнь занимался одним делом.

«Они её губят».

Глеб-рыболов, знавший всё о хранении улова, видел проблему сразу.

«Они кладут рыбу в тёплый рассол. Рыба ещё не остыла после смерти. Соль не успеет законсервировать ткани — бактерии размножатся быстрее. Она протухнет изнутри, несмотря на соль».

«Нужен холодный крепкий рассол. Или горячий — но тогда технология другая».

Серапион развернулся, чтобы отдать новый приказ, и заметил нас.

Остановился. Посмотрел на Егорку, потом на меня.

— Ещё один «рыбак»? — сказал он с горькой насмешкой. — Можешь что-то сделать с этим, мастер⁈

Это был не вопрос. Это был вызов. Тест.

«Покажи, чего ты стоишь, или проваливай».

Я посмотрел на гору рыбы, на чаны с рассолом, на монахов, которые суетились, не зная, что делать.

Потом посмотрел на Серапиона.

— Могу, — сказал я ровно.

Серапион поднял бровь, скрестив руки на груди.

— Слушаю.

Я подошёл к чану, в который монахи собирались класть рыбу. Опустил руку в рассол — вода была тёплой, почти комнатной температуры. Соли мало. Концентрация слабая.

Повернулся к Серапиону:

— Сколько времени есть?

— До заката, — ответил он жёстко. — После заката она пойдёт в отходы.

Я кивнул.

— Достаточно.

Повернулся к монахам:

— Воду — кипятить. Всю. Сколько есть котлов — ставьте на огонь. Всю соль — сюда, к этому чану. И принесите свежее яйцо. Сырое.

Монахи переглянулись, не понимая.

Серапион хмыкнул:

— Делайте, что он говорит.

Монахи бросились выполнять.

Я повернулся к Егорке:

— Мне нужны носилки, чистые вёдра и люди, которые будут таскать рыбу. Быстро.

Егорка кивнул и побежал за дядькой Панкратом.

Серапион подошёл ко мне, глядя на меня изучающе.

— Ты знаешь, что делаешь? — спросил он тихо.

— Да, — ответил я, не отводя взгляд. — Я спасу вашу рыбу. Но потом мы поговорим. О том, что мне нужно.

Серапион медленно кивнул.

— Справедливо. Спасёшь улов — поговорим.

Он отступил на шаг, скрестил руки на груди и стал наблюдать.

Монахи притащили мешки с солью, поставили рядом с чаном. Другие разожгли костры, поставили котлы с водой.

Егорка вернулся с носилками и тремя трудниками.

Я взял яйцо, которое принёс один из монахов, и опустил его в чан с рассолом. Яйцо утонуло — легло на дно.

— Смотрите, — сказал я громко, чтобы все слышали. — Когда яйцо всплывёт и встанет вертикально — носиком вверх — рассол готов. Это значит, что соли достаточно.

Монахи смотрели на меня, как на чудотворца.

Я начал сыпать соль в чан, размешивая её длинной деревянной палкой.

Одна горсть. Вторая. Третья.

Яйцо начало всплывать — медленно, неуверенно.

Ещё соль.

Яйцо поднялось к поверхности, закачалось, потом встало вертикально — носиком вверх, торчащим из воды.

— Готово, — сказал я. — Теперь лейте кипяток. Медленно. Помешивая.

Монахи начали носить котлы с кипятком, выливать в чан. Вода становилась горячей, соль полностью растворялась.

Я контролировал процесс, пробуя воду, проверяя температуру.

Когда чан был наполнен горячим насыщенным рассолом — тузлуком — я повернулся к Егорке и трудникам:

— Рыбу — сюда. По одной носилке. Опускаете в чан, держите десять минут, вытаскиваете. Сразу — в холодный рассол. Живо!

Аврал начался. Я тоже в нем участвовал.

Носилки с рыбой опускались в горячий тузлук. Рыба бланшировалась — кожа стягивалась, чешуя светлела, мясо уплотнялось.

Десять минут — и носилки вытаскивали, переносили ко второму чану с холодным рассолом.

Процесс, который занял бы часы медленного просаливания, занимал минуты.

Гора рыбы таяла на глазах.

Серапион стоял рядом, наблюдая. На его лице было удивление, переходящее в уважение.

Когда последняя партия рыбы ушла в холодный рассол, я выпрямился, вытер руки о штаны.

Всё тело ныло от усталости. Руки дрожали. Но работа была сделана.

Серапион подошёл к чану с готовой рыбой, достал одну — крупного леща, — понюхал, надавил пальцем на мясо.

Попробовал краешек — откусил, прожевал, задумался.

Потом посмотрел на меня.

— Рублей десять, — сказал он тихо. — Ты спас мне рублей десять.

Пауза.

— Что тебе нужно?

Я выдохнул.

«Вот оно. Переговоры».

— Поговорим, — сказал я. — Наедине.

Серапион кивнул.

— Идём.

Келья Серапиона была маленькой, аскетичной. Деревянные стены, узкое окно, стол, две лавки, полка с книгами. На столе — счёты, несколько восковых табличек, гусиное перо, чернильница.

Серапион закрыл за нами дверь, жестом указал мне на лавку.

Я сел. Егорка остался снаружи — я велел ему ждать.

Серапион сел напротив, положил руки на стол — спокойно, открыто, но глаза были внимательные, оценивающие.

— Ты спас мне рублей пятьдесят, — сказал он прямо, без предисловий. — Может, больше. Антип лежит с лихорадкой третий день. Без него мои трудники — как дети без отца. А рыба не ждёт. — Он помолчал, потом добавил: — Уважение заработал. Что тебе нужно?

Я выдохнул, собираясь с мыслями.

«Переговоры. Чётко. Без воды. Назвать проблему, назвать решение, назвать цену».

— Долг Касьяну Авинову, — сказал я. — Десять рублей серебром. Срок — неделя. Шесть дней осталось.

Серапион кивнул, слушая.

— Мне нужны снасти, — продолжил я. — И доступ к вашей воде. Касьян перекрыл мне выход на реку в Слободе. Он контролирует всех рыбаков, всех лоцманов, всех купцов. Если я попытаюсь работать на его территории — он меня задушит.

Серапион хмыкнул:

— Касьян — пиявка. Он всю Слободу высосал. Половина рыбаков у него в долгах. Другая половина — боится попасть в долги.

— Поэтому я пришёл к вам, — сказал я. — Монастырь — единственное место, куда его рука не лезет.

Серапион усмехнулся:

— Не лезет, потому что я ему зубы обломал. Два раза пытался монастырских рыбаков в свою артель переманить. Я ему объяснил: монастырь — моя епархия. — Он стукнул кулаком по столу. — Здесь правлю я.

Я кивнул.

— Именно поэтому я здесь. Мне нужны снасти — любые, даже старые. И мне нужен челн. — Я сделал паузу. — Моя лодка «Стерлядка» на причале в Слободе. Но Касьян её сторожит. Я не могу на ней выйти, не вызвав свары.

Серапион откинулся на спинку лавки, скрестив руки на груди, изучающе глядя на меня.

— Десять серебром за неделю, — повторил он медленно. — Это много. Очень много для одного рыбака.

— Я знаю, — ответил я.

— У тебя есть план?

— Есть.

— И ты думаешь, что сможешь?

Я посмотрел ему в глаза:

— Я только что спас вам пятьдесят серебром за полдня. Думаете, за неделю я не смогу заработать десять?

Серапион усмехнулся — впервые с момента нашей встречи.

— Дерзкий, — сказал он. — Мне это нравится. — Он встал, подошёл к окну, постоял, глядя на двор. Потом обернулся. — Идёт. Пошли.

Мы вышли из кельи.

Серапион повёл меня через двор, мимо трудников, которые всё ещё разбирали улов, к дальнему углу, где стоял старый деревянный сарай.

Дверь сарая была приоткрыта, с петель свисала ржавая цепь. Серапион толкнул дверь ногой — она скрипнула и распахнулась.

Внутри было темно, пыльно, пахло сыростью и гнилью.

Серапион шагнул внутрь, я — за ним.

Когда глаза привыкли к полумраку, я увидел хлам.

Старые сети — свалены в углу, спутанные, покрытые плесенью и паутиной. Бочки — треснутые, с отвалившимися обручами. Обрывки верёвок. Куски дерева. Поплавки — деревянные, потрескавшиеся. Грузила — свинцовые, потемневшие.

— Вот, — сказал Серапион, махнув рукой. — Хлам от старой артели. Лет пять назад монастырь держал свою бригаду — двадцать человек. Потом артель распалась. Часть ушла к Касьяну, часть — разбрелась. Снасти остались здесь. Гнильё.

Я подошёл к куче сетей, присел на корточки, потрогал нити.

Мокрые. Склизкие. Рассыпаются в руках.

— Труха, — подтвердил Серапион. — Но если ты сможешь из этого что-то сделать — бери. Даром.

Я кивнул, продолжая осматривать.

Грузила — целые. Поплавки — треснутые, но их можно заменить. Верёвки — гнилые, но их можно распустить, использовать отдельные нити.

«Это не хлам. Это сырьё».

Серапион вышел из сарая, я — следом.

Он подвёл меня к краю двора, где у стены валялся старый челн.

Длинный, узкий, плоскодонный. Монастырский промысловый челн, рассчитанный на двоих-троих гребцов.

Но дырявый.

Я присел рядом, осмотрел корпус.

Доски местами сгнили, между ними — щели. В днище — несколько дыр размером с кулак. Уключины сломаны. Банки (сиденья) покрыты плесенью.

— Дырявый, как решето, — сказал Серапион. — Лет десять стоит здесь. Никому не нужен. Если починишь — твой.

Я встал, обошёл челн кругом, оценивая повреждения.

«Каркас целый. Киль не треснул. Это главное. Остальное — чинится».

Серапион смотрел на меня, ожидая ответа.

Я выпрямился, повернулся к нему:

— Беру.

Серапион кивнул.

— Тогда слушай условия. — Он поднял один палец. — Весь улов, который ты добудешь, солишь здесь. Моей солью. По твоему методу. — Второй палец. — Одну бочку готовой рыбы берёшь себе. На долг Касьяну или на продажу — твоё дело. — Третий палец. — Две бочки — монастырю. В счёт платы за снасти, за лодку, за соль, за доступ к воде.

Пауза.

— Согласен?

Я быстро посчитал в уме.

«Одна бочка — это примерно пятнадцать-двадцать серебром, если продать напрямую купцам. Может, больше, если рыба качественная. Это покрывает долг Касьяну с запасом».

«Две бочки монастырю — это честная плата. Серапион даёт мне инструменты, материалы, защиту от Касьяна. Это справедливая сделка».

— Согласен, — сказал я.

Серапион протянул руку.

Я пожал её — крепко, по-мужски.

— Тогда работай, — сказал Серапион. — У тебя шесть дней. Монастырский двор — в твоём распоряжении. Егорка будет помогать. Панкрат даст тебе инструменты — смолу, топор, нож, всё что нужно. — Он посмотрел на меня жёстко. — Но помни: если обманешь, если украдёшь, если сбежишь с уловом — я найду тебя. И тогда Касьян покажется тебе отцом родным.

Я кивнул:

— Не обману.

Серапион смотрел на меня ещё несколько секунд, потом кивнул:

— Верю. — Он развернулся, пошёл обратно к кельям, бросив через плечо: — Панкрат покажет, где что взять. Работай.

Я остался один у сарая.

Посмотрел на гору хлама внутри, на дырявый челн рядом.

«Шесть дней. Одна бочка мне. Две — монастырю».

«Нужно починить лодку. Сделать снасти. Найти рыбу. Поймать. Засолить. Продать».

«Шесть дней».

Я выдохнул, потёр лицо руками.

«Ничего невозможного. Просто работа. Большая, сложная, но — работа».

Егорка подошёл сзади, остановился рядом.

— Договорился? — спросил он.

— Да, — ответил я. — Теперь работаем.

Егорка посмотрел на челн, на сарай, потом на меня.

— Ты правда думаешь, что из этого… — он ткнул пальцем в дырявую лодку, — … можно сделать что-то рабочее?

Я усмехнулся:

— Егор, я из мёртвого тела сделал живого человека. Из дырявой лодки сделаю целую.

Он моргнул, не понимая метафору, но кивнул.

— Ладно. Что делаем?

Я оглядел двор, прикидывая план.

— Сначала — инструменты. Потом — сортируем хлам. Потом — чиним лодку. Потом — делаем снасти. — Я посмотрел на Егорку. — И всё это — за два дня. Потому что остальные четыре нам нужны для ловли.

Егорка присвистнул:

— Это… быстро.

— Это необходимо, — поправил я. — Пошли к Панкрату. Нужны смола, топор, нож, котёл и огонь.

Мы пошли через двор к мастерским.

«Работа началась».

Панкрат дал нам всё, что я попросил.

Топор — тяжёлый, острый. Нож — длинный, широкий, для разделки. Котёл — большой, чугунный, почерневший от копоти. Бочку смолы — густой, липкой, пахнущей сосной. Дрова. Верёвки. Куски холста.

Мы с Егоркой перетащили всё это к сараю, разложили на земле.

Я присел на корточки перед горой хлама из сарая, которую мы вытащили на свет.

Старые сети — три штуки, большие, промысловые. Нити почернели от гнили, покрыты плесенью, слипшиеся в комья. Пахло сыростью и тленом.

Егорка стоял рядом, морщась от запаха.

— Это труха, — сказал он с сомнением. — Ты правда думаешь, что из этого можно что-то сделать?

Я не ответил сразу. Взял одну из сетей, потянул — нити рассыпались в руках, как паутина.

Но грузила остались целыми. Свинцовые, потемневшие, но крепкие. Поплавки — деревянные, потрескавшиеся, но их можно заменить.

Я начал выдирать грузила из гнилой сети — одно за другим, складывая в кучу.

— Это не труха, Егор, — сказал я, не отрываясь от работы. — Это сырьё.

Я указал на кучу грузил:

— Это — вечное. Свинец не гниёт. Его можно переплавить, если нужно, но и так сойдёт. — Я взял в руки нить, растянул её между пальцами. Она была склизкой, рыхлой, но не порвалась. — А нить… нить мы вылечим.

Егорка нахмурился:

— Вылечим? Как?

Я встал, отряхнул руки.

— Разводи костёр. Большой. Ставь котёл. Будем топить смолу.

Егорка подчинился — натаскал дров, сложил костёр, поставил на треногу котёл.

Я открыл бочку со смолой — густая, чёрная масса с золотистыми прожилками. Зачерпнул её деревянным черпаком, начал накладывать в котёл.

Егорка поджёг костёр. Дрова разгорелись быстро — сухие, хорошие.

Смола в котле начала плавиться — медленно, вязко, превращаясь из твёрдой массы в густую жидкость.

Пока она плавилась, я взял первую сеть и начал распускать её на отдельные нити.

Это была долгая, грязная работа. Нити были спутаны, слиплись от гнили, приходилось резать узлы ножом, распутывать, отделять одну от другой.

Егорка помогал — молча, старательно, повторяя мои движения.

Когда смола в котле закипела — густо, с тяжёлым бульканьем, — я начал опускать в неё нити.

Одну за другой. Длинными отрезками, по пять-шесть метров.

Нить уходила в чёрную кипящую массу, исчезала, потом я вытаскивал её — медленно, осторожно, чтобы не порвать.

Нить выходила преображённой.

Чёрная. Жёсткая. Блестящая. Смола пропитала волокна, убила гниль, склеила рыхлую структуру.

— Смола убьёт гниль, — объяснил я Егорке, вытаскивая очередную нить и развешивая её на перекладине для просушки. — Это будет композит. Прочнее новой нити.

Егорка смотрел на процесс с восхищением и недоверием:

— Никогда такого не видел.

— Потому что здесь так не делают, — ответил я. — Здесь выбрасывают старое и покупают новое. А я делаю из старого — новое.

Мы проварили все нити из трёх сетей. Развесили их сушиться на солнце.

Чёрные блестящие нити висели рядами, как струны гигантской арфы.

Пока они сохли, я взял палку и начал чертить на земле.

План бредня. Модернизированного.

Егорка присел рядом, глядя на чертёж.

— Смотри, — сказал я, тыча палкой в рисунок. — Обычный бредень — это просто прямоугольная сеть. Два шеста по краям, грузила внизу, поплавки вверху. Его тянут вдоль берега, загоняя рыбу в «карман». — Я нарисовал карман — мелкий, неглубокий. — Но карман мелкий. Рыба легко выпрыгивает или проскальзывает под низ.

Я стёр старый рисунок, нарисовал новый.

— Мы сделаем «мотню» — глубокий карман. Вот так. — Я нарисовал мешкообразное расширение в центре бредня. — Рыба зайдёт в карман и не выйдет. Гравитация и течение прижмут её ко дну мотни. Даже если она попытается выпрыгнуть — сеть её удержит.

Егорка кивнул медленно, понимая логику.

— И ещё, — добавил я, рисуя грузила по нижнему краю, — грузила ставим чаще. Не через метр, как обычно, а через полметра. Сеть будет плотнее прилегать ко дну. Ни одна рыба не проскочит снизу.

— А поплавки? — спросил Егорка.

— Поплавки — реже, — ответил я. — Нам не нужно, чтобы верхний край торчал высоко. Это на ночь и до рассвета, на дальняк не пойдём. Нам нужно держать у косы — там, где рыба кормится на отмели.

Егорка смотрел на чертёж, потом на меня:

— Ты это… откуда знаешь?

Я пожал плечами:

— Опыт.

«Опыт Глеба. Двадцать лет рыбалки. Сотни сетей. Десятки модификаций».

Мы начали собирать бредень.

Я связывал нити в сеть — узел за узлом, ячейка за ячейкой. Егорка помогал, учился, повторял мои движения.

Это была медитативная работа. Монотонная. Руки двигались сами, мозг отключался.

К середине дня у нас был каркас бредня. К вечеру — готовая сеть с глубокой мотней.

Я привязал грузила к нижнему краю — часто, через полметра, как планировал.

Поплавки — к верхнему краю, реже, для баланса.

Два длинных шеста по краям — для управления.

Бредень был готов.

Чёрный, жёсткий, пропитанный смолой, пахнущий сосной и дёгтем.

Уродливый, но прочный.

Егорка потрогал сеть, потянул — нити не растягивались, не провисали.

— Прочная, — сказал он с уважением.

— Прочнее новой, — подтвердил я. — Смола сделала её композитом. Она выдержит судака на пять кило.

Егорка присвистнул:

— Если б такого поймать…

— Поймаем, — сказал я уверенно. — Но сначала — лодка.

Мы подошли к старому челну, валяющемуся у стены.

Я обошёл его кругом ещё раз, проверяя повреждения.

Дыры в днище — три штуки. Щели между досками — по всему корпусу. Уключины сломаны.

— Панкрат! — позвал я.

Дядька Егорки вышел из мастерской, подошёл к нам.

— Мне нужны доски, — сказал я. — На заплатки. И ещё смолы. Много.

Панкрат кивнул, ушёл, вернулся с охапкой досок и ещё одной бочкой смолы.

Я снова развёл костёр, растопил смолу.

Пока она плавилась, я вырезал заплатки из досок — по размеру дыр. Прикладывал, подгонял, обтёсывал топором.

Когда смола закипела, я начал заливать дыры.

Не мазать холодным дёгтем, как делали местные. Заливать горячей смолой — так, чтобы она проникла во все трещины, склеила волокна дерева, затвердела монолитом.

— Они мажут холодным дёгтем, — объяснил я Егорке, заливая очередную дыру. — Это заплатка временная. Через месяц она отвалится. Я заливаю горячей смолой. Это сварка. Навсегда.

Я прижимал доску-заплатку к дыре, заливал смолой края, держал, пока она не остыла и не затвердела.

Потом переворачивал челн, заливал дыру с другой стороны — двойная герметизация.

Каждую дыру. Каждую щель между досками.

Работа была долгой, грязной. Руки были чёрные от смолы. Одежда — в пятнах. Пахло дёгтем так сильно, что голова кружилась.

Но к вечеру челн был готов.

Чёрный, блестящий, уродливый, весь в заплатках.

Но целый.

Я перевернул его обратно, осмотрел снаружи и изнутри.

— Панкрат, — позвал я. — Помоги дотащить до воды. Проверим.

Мы вчетвером — я, Егорка, Панкрат и ещё один трудник — подняли челн и понесли к монастырскому причалу.

Опустили в воду — осторожно, медленно.

Челн лёг на воду. Качнулся. Замер.

Я смотрел на днище, ожидая, что вода начнёт просачиваться.

Секунда. Две. Пять. Десять.

Сухо.

Ни одной капли.

Егорка выдохнул с облегчением:

— Держит!

Я кивнул, но не расслабился.

— Сейчас проверим по-настоящему.

Я залез в челн — осторожно, держась за борт. Сел на банку. Челн качнулся подо мной, просел глубже в воду.

Я смотрел на днище.

Сухо.

Егорка залез следом. Сел напротив.

Челн просел ещё глубже, но держал.

Мы сидели минуту, две, три.

Вода не поступала.

— Работает, — сказал я наконец. — Вылезаем.

Мы вернулись на берег.

Панкрат хлопнул меня по плечу:

— Хорошая работа, парень. Отец Серапион будет доволен.

Я кивнул, глядя на челн, на бредень, разложенный на земле у сарая.

'К вечеру у меня есть:

1.Отремонтированный челн.

2.Сверхпрочная композитная снасть.

3.План, где ловить'.

«Осталось — поймать рыбу».

Егорка сел на землю рядом со мной, вытирая грязные руки о штаны.

— Завтра на воду? — спросил он.

Я покачал головой:

— Сегодня. Ночью.

Егорка удивлённо посмотрел на меня:

— Ночью? Зачем?

— Потому что рыба ночью выходит кормиться на отмели, — ответил я. — И потому что у нас осталось пять дней. Каждый час на счёту.

Егорка кивнул медленно, соглашаясь.

— Отдохни пару часов, — сказал я. — Поешь. В полночь выходим.

Он встал, пошёл к трапезной.

Я остался сидеть на берегу, глядя на воду.

Река текла — спокойно, мерно, бесконечно.

«Пять дней. Одна бочка. Десять рублей серебром».

«Я сделаю это».

Вечер.

Солнце садилось за лес, окрашивая реку в медный цвет. Воздух становился прохладнее, тяжелее. Над водой начинал стелиться туман — тонкими прозрачными слоями, как дым.

Я сидел на монастырском причале, глядя на воду.

Уставший. Грязный. Руки в смоле, одежда в пятнах дёгтя, мышцы ноют от работы.

Но готовый.

Челн починен. Бредень сделан. Инструменты на месте.

«Осталось поймать рыбу».

Егорка сидел рядом, жуя краюху хлеба, которую принёс из трапезной. Молчал, думал о чём-то своём.

Вдалеке, выше по течению, показалась лодка.

Монастырская. Плоскодонка с двумя гребцами. Они возвращались с промысла — медленно, устало, лодка сидела высоко в воде.

Пустая.

Лодка причалила к соседнему пирсу. Рыбаки — двое мужиков средних лет, в потрёпанных рясах — вылезли на берег, вытащили лодку, начали разбирать снасти.

Один из них заметил нас, кивнул Егорке, подошёл.

Мрачное лицо. Усталые глаза.

— Егорка, — поздоровался он. — Панкрат говорит, ты с этим парнем ловить собрался? — Он кивнул на меня.

— Да, дядя Лука, — ответил Егорка. — Сегодня ночью выходим.

Лука покачал головой, присел на корточки рядом с нами.

— Зря стараетесь, парни, — сказал он тихо, глядя на воду. — Река «встала». Третий день пусто. Даже мелочь ушла. Вода «мёртвая».

Егорка замер, краюха хлеба застыла на полпути ко рту.

— Как мёртвая? — спросил он.

Лука пожал плечами:

— А так. Была рыба — нет рыбы. Мы сегодня шесть часов сети тянули. Знаешь, сколько поймали? — Он поднял руку, показал три пальца. — Три плотвицы. Три! На шесть часов работы!

Он сплюнул в воду.

— Вчера — то же самое. Позавчера — то же. Река встала. Рыба ушла. Куда — не знаю. Может, глубже. Может, вообще вниз по течению ушла. — Он посмотрел на меня. — Так что не трать силы, парень. Сейчас не сезон. Вода мёртвая.

Он встал, похлопал Егорку по плечу и пошёл обратно к своей лодке.

Егорка медленно опустил хлеб, повернулся ко мне.

Лицо осунулось. Глаза потухли.

— Мирон… — начал он тихо. — Если река правда мёртвая… Если рыбы нет… Всё, что мы сделали… Челн, сети… Всё зря?

Я не ответил сразу.

Смотрел на воду — на спокойную, тёмную, текущую поверхность.

«Мёртвая река».

Это знакомо.

Глеб-рыболов сталкивался с этим десятки раз. Вода выглядит живой, течёт, шумит, но рыбы в ней нет. Как будто река опустела.

Но она не пустая.

Рыба просто ушла туда, где её не видно.

Я вспомнил турнир. Финский залив. Эхолот, показывающий пустоту на мели. И глубокую яму, где стояла вся рыба — под термоклином, в холодном слое, где её никто не искал.

«Они ищут там, где рыба была».

«Я знаю, куда она ушла».

Я вспомнил Перекат. Глубокую яму за «зубцом» — там, где вода била в скалу, создавая обратное течение и водоворот.

Там была глубина. Холодная вода. Укрытие.

«Рыба стоит глубоко. Под термоклином. У Переката».

Я вспомнил момент, когда тонул. Когда верёвка тянула меня вниз. Когда я видел рыбу.

Золотые ауры. Десятки. Сотни. Под водой, в глубине, там, где свет не доходил.

«Я видел это один раз, когда тонул».

«Я не знаю, как это повторить. Не знаю, как включить Дар снова».

«Но я знаю, где искать».

Я выдохнул, повернулся к Егорке.

— Река не мёртвая, — сказал я твёрдо. — Просто все ищут не там.

Егорка нахмурился:

— Не там?

Я встал, подошёл к краю причала, посмотрел вниз по течению — туда, где за поворотом виднелся Перекат.

Вода там кипела белой пеной. Шумела. Била в скалы.

— Они ищут на мели, — сказал я, не оборачиваясь. — На отмелях, у берега, где рыба кормится летом. Но сейчас не лето. Вода остыла. Рыба ушла глубже — туда, где вода холоднее, где течение слабее, где есть укрытие.

Я повернулся к Егорке:

— Она стоит у Переката. В яме за «зубцом». Глубоко. Под холодным слоем. Там, куда никто не лезет, потому что опасно.

Егорка встал, подошёл ко мне, посмотрел на Перекат.

— Ты… уверен? — спросил он тихо.

Я вспомнил золотые ауры. Сотни рыб, стоящих в глубине, невидимых для обычных глаз.

«Я видел это. Один раз. Но я видел».

— Уверен, — ответил я.

Егорка молчал, переваривая.

Потом выдохнул, кивнул:

— Ладно. Ты пока не врал. Если говоришь — там рыба, значит, там рыба. — Он посмотрел на заходящее солнце. — Когда выходим?

Я посмотрел на небо. Солнце почти скрылось за горизонтом. Сумерки сгущались.

— Через час, — сказал я. — Как стемнеет. Рыба ночью выходит из ямы кормиться. Мы встретим её на выходе.

Егорка кивнул.

— Что мне делать?

— Отдыхай. Поешь ещё. В полночь будем грести до рассвета. Нужны силы.

Егорка ушёл в трапезную.

Я остался на причале.

Смотрел на Перекат — на белую пену, на тёмные скалы, на кипящую воду.

«Там. За зубцом. В яме».

«Там стоит рыба».

«Я видел её. Один раз. Когда умирал».

«И я найду её снова. Без Дара. Просто зная, где искать».

Я сжал кулаки, чувствуя, как адреналин разливается по венам.

«Пять дней. Одна бочка. Десять рублей серебром».

«Завтра утром я вернусь с уловом. Или не вернусь вообще».

Солнце скрылось за горизонт. Сумерки перешли в ночь. Первые звёзды зажглись над рекой.

Егорка вернулся, молча кивнул мне. Готов.

Мы начали грузить снасти в челн.

Бредень — свёрнутый, тяжёлый, пропитанный смолой. Вёсла — два длинных. Черпак — на случай, если придётся вычерпывать воду. Верёвка — запасная, крепкая. Нож — за поясом.