Водный барон. Том 1

Глава 2

Первая мысль пришла откуда-то издалека, извне, как эхо в огромной пещере, слабое, размытое, едва различимое.

«Голова… болит… Всё болит… Я… жив?»

Я попытался пошевелиться, подать сигнал телу, заставить его отреагировать на команду. Не получилось. Тело не отвечало, не слушалось, словно его вообще не существовало.

«Авария… Фура… Я врезался… Скорая… Больница…»

Память возвращалась обрывками, фрагментами, как плохо смонтированный фильм. Огни фуры. Визг тормозов. Удар в грудь. Боль. Тьма.

«Я жив. Раз я думаю — значит, я жив. Больница? Реанимация? Кома?»

Но что-то было не так. Что-то фундаментально, жутко не так.

«Холодно. Почему так холодно? Если я в больнице, там должно быть тепло. А здесь… здесь ледяной холод, который пробирает до костей».

Я собрал всю волю, которая у меня оставалась, и попытался открыть глаза. Веки не слушались, словно их залили свинцом и прибили гвоздями к черепу. Я напрягся изо всех сил, заставляя мышцы работать.

Свет.

Тусклый, серый, мутный, как взгляд сквозь грязное стекло.

Я моргнул с трудом. Снова. Картинка становилась чётче с каждым морганием, медленно, мучительно медленно.

«Это не больница. Это не палата. Это не реанимация».

Я видел дерево — грубое, потемневшее от воды и времени, с торчащими сучками. Деревянные борта, обшитые досками, которые прилегали друг к другу неровно, оставляя щели. Запах сырости, плесени, гнили.

«Лодка? Я в лодке?»

Паника кольнула меня — острая, ледяная, как удар ножом под рёбра.

Я попытался пошевелить руками, чтобы схватиться за борт, подняться, понять, что происходит.

Не получилось.

Руки были за спиной, связаны. Что-то грубое, жёсткое впивалось в запястья, резало кожу при каждом движении.

«Верёвка. Меня связали. Кто-то связал мне руки».

Я дёрнулся рефлекторно, пытаясь разорвать верёвку. Верёвка врезалась сильнее, до крови, но не поддалась ни на миллиметр. Я попытался сесть, опираясь на локти, и почувствовал воду.

Холодную.

Ледяную.

Она хлестала у щиколоток, плескалась на дне лодки, создавая мокрый, хлюпающий звук. Я посмотрел вниз, заставив глаза сфокусироваться, и увидел чёрную щель в днище лодки, из которой сочилась вода тонкой, но постоянной струйкой.

Лодка тонет. Я связан. Я в тонущей лодке с связанными руками.

Я снова дёрнулся — резко, яростно, отчаянно, используя всю силу, какая у меня была. Верёвка не поддавалась, врезаясь в кожу еще глубже, и я почувствовал, как что-то тёплое течёт по ладоням.

Кровь.

«Где я⁈ ЧТО ПРОИСХОДИТ⁈»

Я поднял голову, преодолевая боль в шее, и огляделся, пытаясь понять, где я нахожусь.

Вокруг была вода.

Тёмная, широкая, быстрая река, которая тянулась во все стороны до самого горизонта. Туман стелился по поверхности воды плотным белым покрывалом, скрывая берега, превращая мир в серое, размытое ничто. Вдали — очень далеко, почти на пределе видимости — виднелись крошечные огоньки. Может быть, деревня. Может быть, костры. Может быть, галлюцинация.

Холодный влажный ветер дул в лицо —, он принёс запах ила, гнили, мокрой древесины и чего-то ещё. Я не мог определить, чего именно, но это вызывало инстинктивный страх.

Я попытался крикнуть, позвать на помощь, привлечь чьё-то внимание.

Горло было сухое, как пустыня. Вместо крика вышел хрип — жалкий, сдавленный, который не долетел даже до ближайшего берега.

«Помогите… Кто-нибудь…»

Никто не ответил.

Только ветер, который унёс мой крик в пустоту, плеск воды о борта лодки и тишина, которая была громче любого звука.

«Это сон, — думал я, пытаясь найти логическое объяснение происходящему. — Это должен быть сон. Кошмар. Авария. Я в коме. Мозг создаёт галлюцинации. Сейчас я проснусь в больнице, и всё будет нормально».

Но холод был слишком реальным, слишком осязаемым. Вода — слишком мокрой. Верёвка — слишком жёсткой. Боль в запястьях — слишком острой.

«Это не сон. Это реальность. Какая-то невозможная, безумная, но реальность».

И тут я почувствовал нечто, что заставило меня забыть обо всём остальном.

Руки.

Я чувствовал, как верёвка впивается в кожу, как запястья трутся друг о друга за спиной в попытках освободиться. И в этот момент мой мозг зафиксировал деталь, которая не укладывалась в сознание.

Странную. Невозможную. Ужасающую.

Запястья были тонкие.

Я почувствовал это сквозь боль, сквозь панику, сквозь шок. Почувствовал, как кости трутся — острые, выпирающие под тонкой кожей. Как кожа натянута туго, без слоя мышц, без жира, без той массы, которая должна быть у взрослого мужчины.

«Что…»

Я был сильным человеком. Мне тридцать лет. Тренажёрный зал три раза в неделю минимум. Гребля, подтягивания, жимы. Мои руки могли часами удерживать удилище с десятикилограммовой рыбой, затащить катер весом в тонну на трейлер, порвать обычную верёвку, если приложить усилие.

Но эти руки…

Эти руки не могли.

Они были слабыми, тонкими, костлявыми, как руки подростка, который ещё не набрал мышечную массу.

«Это не мои руки. ЭТО НЕ МОИ РУКИ!»

Паника грозила поглотить меня полностью, затопить разум, превратить в визжащее животное. Но сквозь неё, сквозь этот ужас пробилась другая мысль — чёткая, знакомая. Мысль Глеба-Логиста, который даже в кризисе искал решение.

«Руки связаны. Лодка тонет. Перекат впереди — я слышу его рёв. Три проблемы. Решаю по приоритету. Первое — освободить руки, иначе всё остальное не имеет смысла».

Я заставил себя перестать дёргаться в бесполезной панике и подумать рационально, методично. Это рыбацкая лодка — старая, примитивная, захламлённая. В таких лодках всегда валяется инструмент, обломки снастей, мусор. Нож. Острый камень. Железка с краем. Что-то, чем можно резать.

«Найти. Ногами».

Я начал шарить босыми ногами по дну лодки, покрытому ледяной водой, вязким илом и каким-то мокрым хламом. Пальцы ног натыкались на разный мусор: что-то скользкое, что-то мягкое и противное, камни, щепки…

Металл.

Моя пятка зацепила что-то тяжёлое, остроугольное, совершенно не похожее на всё остальное.

«Нож. Или что-то подобное. Это моя единственная надежда».

Я попытался подтянуть его ближе к себе, зажав между пальцами ног, но металл был скользким от воды и ила, выскальзывал снова и снова. Лодка качалась, мешая. Вода прибывала.

«Не паниковать. Методично».

Я развернулся всем телом, игнорируя острую пульсирующую боль в затылке, и сел спиной к тому месту, где лежал нож, прижав его весом своего тела к борту лодки.

Нашарил его связанными за спиной руками. Схватил, осторожно, стараясь не порезаться. Почувствовал под пальцами холодный металл — что-то длинное, узкое, без рукояти. Только голый хвостовик и лезвие. Поверхность была шершавой, неровной, покрытой какими-то наростами и выбоинами.

«Ржавчина. Старый нож, который долго валялся в воде. Но лезвие есть — я чувствую край».

Я осторожно провёл пальцем вдоль кромки и почувствовал острое покалывание.

Острый. Достаточно острый, чтобы резать.

Ржавое лезвие режет даже лучше, чем гладкое, — работает как пила.

Я зажал хвостовик ножа между ладоней и начал пилить верёвку на запястьях, работая короткими, быстрыми движениями. Это было мучительно медленно и неудобно. Руки дрожали от холода и напряжения. Нож постоянно соскальзывал с мокрой верёвки. Я резал не только пеньку, но и собственные запястья, чувствуя, как свежая кровь смешивается со старой, течёт по пальцам, делая их ещё более скользкими.

Лодка резко качнулась — сильнее, чем раньше. Течение ускорялось. Гул переката нарастал, превращаясь из далёкого в близкий.

«Быстрее. У меня нет времени. Быстрее!»

Я пилил с отчаянием, вкладывая в движения всю силу, какая была в этих чужих, слабых руках.

Хруст. Одна прядь верёвки поддалась, лопнула.

Я дёрнул руками изо всех сил — и верёвка окончательно разошлась, рассыпалась на отдельные нити.

Свободен!

Я выбросил нож на дно лодки, где он исчез в воде, и схватился за борт окровавленными, дрожащими руками, пытаясь удержать равновесие в качающейся лодке.

Посмотрел вперёд.

Перекат был уже совсем близко — метрах в тридцати, не больше. Белая пена взрывалась на камнях. Рёв воды был оглушающим.

Река несла меня прямо в пасть смерти.

Быстро. Всё быстрее.

Я сидел на дне, руки всё ещё дрожали после борьбы с верёвкой, запястья горели огнём, но это было неважно. Важно было другое: я был свободен, но совершенно беспомощен.

Лодка без вёсел — просто корыто, игрушка в руках реки. Течение подхватило её и несло вниз по стремнине, вращая, швыряя, как щепку. Борта скрипели. Вода хлестала внутрь через шов в днище — уже не по щиколотку, а по икры. Холодная. Безжалостная.

Я вцепился в борт и попытался сориентироваться.

Берега мелькали по бокам — тёмные, размытые в предрассветной мгле. Деревья. Кусты. Высокий яр справа. Всё проносилось мимо с невозможной скоростью.

И впереди — звук.

Сначала я его почти не слышал за стуком сердца и шумом воды в ушах. Но с каждой секундой зловещий звук становился громче и отчётливее.

Гул.

Низкий, нарастающий, как далёкий раскат грома, но непрерывный. Гул, который исходил не с неба, а из самой реки, из воды, из камней на дне.

Память — чужая, но доступная, как открытый файл, подсказала название: Перекат Чёртов.

И вместе с названием пришёл страх. Глубокий, животный, древний страх, записанный в генах этого тела, в памяти мальчишки, который вырос на этой реке и слышал истории.

Перекат, где вода бьётся о камни. Где лодки ломаются, как спички. Где люди тонут, засасываемые водоворотами. Где река убивает.

Гул нарастал, превращаясь в рёв.

«Нет, — пронеслась мысль, и она одновременно принадлежала и сегодняшнему Глебу, и подростку, была одним голосом паники. — Нет, нет, нет…»

Я вспомнил аварию. Вспомнил фуру, в которую я летел. Вспомнил удар. Вспомнил темноту.

«Я умер, умер там, на той дороге. Я умер… и проснулся здесь. И теперь… теперь я умру снова? Сразу? Даже не поняв, что произошло? Даже не узнав, где я? Почему я здесь?»

Паника сжала горло, но вместе с ней пришла ярость — отчаянная ярость Глеба-Логиста, который не привык сдаваться.

«НЕТ! Я не позволю! Я не умру, даже не попытавшись!»

Я вспомнил турнир. Вспомнил своё место в финале. Вспомнил, как я изучал карты глубин, анализировал структуру дна, находил точки, где стоит рыба.

«Если бы я мог видеть дно, — пронеслась отчаянная мысль. — Если бы у меня был мой эхолот, я бы увидел камни, увидел путь, нашёл бы проход…»

Эхолота не было. Не было ничего, кроме лодки, воды и моих голых рук.

Но желание — отчаянное, звериное желание выжить, увидеть, понять — было.

И в этот момент что-то в моей голове щёлкнуло.

Боль взорвалась в черепе с такой силой, что я закричал — беззвучно, потому что воздуха не хватало на крик. Это было не продолжение боли от удара по затылку. Это было что-то новое, острое, пронзительное, как будто в мой мозг воткнули раскалённую спицу и начали крутить.

Я задержал дыхание — инстинктивно, не понимая зачем.

И мир изменился.

Река натянулась в одну струну.

Это было единственное описание, которое приходило в голову, хотя оно и не передавало всего. Вода перестала быть просто водой — хаотичной, бурлящей, непредсказуемой. Она стала… звуком. Низким, сине-чёрным звуком, который тянул вперёд, вёл, показывал путь.

Течение превратилось в чёрный шёлк стали — режущий, тянущий, но понятный. Я чувствовал его. Не видел глазами, а именно чувствовал — каждое завихрение, каждую струю, каждую перемену скорости.

Дно реки проступило передо мной, как серая карта.

Не визуальная карта — не картинка, не схема. Что-то другое. Я знал, где провалы. Где отмели. Где камни. Где глубина. Всё это было в моей голове, как будто я всегда это знал, как будто я родился с этой картой в мозгу.

Немые провалы — глубокие ямы, где вода засасывает и крутит. Тёмные пятна на карте — избегать.

Отмели — светлые полосы, безопасные, но мелкие.

И коряги — там, справа, торчащая из дна, как клык, невидимая с поверхности, но ясная для меня, как маяк.

Но самым удивительным было не это.

По мелководью, вдоль левого берега, пылила серебряная стружка.

Я не понимал, что это такое, но это было… живое. Движущееся. Множество маленьких точек, которые шли вместе, оставляя светлые дорожки-тропы на сером фоне дна.

«Рыба, — понял я вдруг с абсолютной уверенностью. — Это косяк рыбы. Мелочь. Она идёт вдоль кромки, в безопасности, подальше от быстрины».

Серебряная стружка двигалась влево, к берегу, огибая что-то.

Я сфокусировался на этом «что-то».

Зубец тишины. Чёрный, немой провал между тропами. Не яма. Не водоворот. Что-то твёрдое, неподвижное, смертельное.

«Камень, — пронеслась мысль, холодная и ясная. — Острый. Большой. Скрытый под водой. Если лодку вынесет на него… Промахнусь — и лодку расколет, как орех».

Память мальца подтвердила: Камень-Клык. Убийца лодок.

Но рыба знала. Рыба обходила камень слева, прижимаясь к берегу.

«Следовать за косяком, — понял я. — Рыба не пойдёт туда, где опасно. Она ищет безопасность. Мне нужно идти туда же».

Но как?

У меня не было вёсел. Лодка неслась по стремнине — чёрный шёлк тянул её прямо на Камень-Клык, прямо в пасть смерти.

«Раньше я пытался грести против течения. Идиот. Нельзя грести против, можно только направлять. Использовать силу реки, а не бороться с ней».

Я видел путь. Серебряная тропа вела влево, к левому берегу, в обход Камня-Клыка.

«Мне нужно повернуть лодку влево. Но как?»

Опыт Глеба-рыболова, который управлял лодкой на турнирах, подсказал: дифференциальная тяга. Чтобы повернуть нос влево, нужно создать больше тяги справа.

Но у меня не было мотора. Не было вёсел. Только руки.

«Тогда руки и будут вёслами».

Я оценил ситуацию: лодка неслась носом вперёд, зарываясь в воду. Нос был тяжёлым — в нём хлюпала вода, просачивающаяся через шов.

«Нужно изменить развесовку».

Я резко переместился назад, на корму. Моего веса хватило — нос лодки слегка приподнялся, вышел из воды. Течение изменилось — теперь вода била в днище, а не в нос. Лодка стала более управляемой.

«Теперь — тяга».

Я развернулся боком, опустил обе руки в ледяную воду с правого борта. Вода обожгла ободранные запястья новой волной боли, но я сжал зубы и начал грести.

Не размашисто. Не с силой. Коротко, часто, как работает подвесной мотор на малых оборотах. Руки двигались одновременно — загребая воду, отталкивая её назад, создавая тягу.

Течение сопротивлялось, пыталось развернуть лодку обратно, вытолкнуть на стремнину, на Камень-Клык.

Но я видел карту. Я видел путь. Я видел серебряную тропу.

И я продолжал грести.

Секунды тянулись, как часы.

Руки начали неметь от холода. Запястья кричали от боли. Плечи горели от усилия.

Но лодку крутило как надо.

Медленно. Болезненно медленно. Но — крутило.

Нос лодки начал разворачиваться влево. Сначала на градус, потом на два, на пять.

Чёрный шёлк стремнины перестал тянуть прямо. Лодка начала соскальзывать с быстрины — вбок, к серебряной тропе, к левому берегу.

Гул переката был совсем близко — я чувствовал вибрацию в днище лодки, слышал рёв воды, бьющейся о камни.

«Ещё чуть-чуть. Ещё немного влево».

Я вложил в гребки последние силы.

Лодка развернулась ещё на десять градусов.

И вдруг я почувствовал, как она поймала другое течение. Не быстрину, а боковую струю, которая шла вдоль берега, вдоль серебряной тропы.

Лодку потащило влево — мягко, но настойчиво.

Я перестал грести и замер, держась за борт, глядя на серую карту в своей голове.

Зубец тишины — Камень-Клык — проплыл справа, в двадцати метрах. Я не видел его глазами — вода скрывала его под поверхностью. Но я чувствовал его — немую, мёртвую тишину, где не было ни течения, ни рыбы, только острый камень, торчащий из дна, как клык хищника.

Лодка прошла мимо.

Гул переката начал стихать — не потому что я прошёл его (перекат был ещё впереди), а потому что я ушёл с основной стремнины, которая неслась через центр переката, разбиваясь о камни. Я ушёл на боковую протоку, где вода была спокойнее, где течение замедлялось, где берег был близко.

Серебряная стружка рыбы плыла впереди меня, ведя к безопасности.

Я следовал за ней.

Лодка неслась дальше — уже не так быстро, не так хаотично. Течение несло меня вдоль берега, к отмели, к тихой воде.

Я сидел на корме, держась за борт, и пытался дышать.

Карта в голове всё ещё была яркой, чёткой, детальной. Я видел каждый изгиб дна, каждый камень, каждую яму. Я видел, как серебряная стружка рыбы расходится — часть косяка уходит глубже, в ямы, часть остаётся на отмели.

Я видел, как впереди течение замедляется, превращаясь из чёрного шёлка в серое спокойствие.

И я видел берег — правый берег, заросший кустарником, с полосой мелководья, с илистым дном.

«Безопасность. Я почти добрался».

Но вместе с этой мыслью пришла новая волна боли.

Головная боль усилилась — из пронзительной она превратилась в невыносимую, такую, что я зажмурился, стиснул зубы, вцепился в борт так, что ногти впились в дерево.

В ушах начало звенеть — высокий, пронзительный звук, заглушающий всё остальное.

И жажда. Дикая, нестерпимая жажда, которая вспыхнула так внезапно, что я задохнулся. Во рту мгновенно пересохло, язык прилип к нёбу, горло сжалось.

«Цена, — пронеслась мысль сквозь пелену боли. — Это цена того видения. Плата за то, что я увидел дно, путь, спасение».

Лодка замедлилась ещё больше. Течение почти исчезло. Я чувствовал, как днище начинает цепляться за дно — сначала легко, потом сильнее.

И вдруг — скрежет.

Скрежет.

Глухой, протяжный звук, который прошёл через днище лодки, через доски, прямо в мои кости.

Дно лодки чиркнуло по чему-то твёрдому — гравий, камни, песок. Лодка резко замедлилась, накренилась и застыла, наполовину в воде, наполовину на берегу.

Я сидел на дне этой проклятой лодки, всё ещё вцепившись в борт окровавленными руками, и не мог поверить в то, что случилось.

Тишина.

Не полная — вода всё ещё шумела где-то позади, на перекате, но здесь, у берега, этот звук был далёким, приглушённым, почти успокаивающим. Чайки кричали над головой — резко, пронзительно. Где-то вдали, за стеной тумана, который всё ещё стелился над водой, слышался колокольный звон — один удар, потом пауза, потом ещё один, мерный и неспешный.

Я жив.

Вопреки всем законам логики и вероятности — жив.

«Карта» в моей голове, та самая внутренняя картина дна реки, которую я видел во время… чего? Видения? Галлюцинации? Дара? — исчезла так же внезапно, как появилась. Погасла, словно кто-то выключил экран. Остались только обычная река, обычная вода, обычный мир, и я совершенно не понимал, что происходит.

И боль.

Боль пришла следом, как волна прилива, накрывая всё сознание.

Головная боль взорвалась в черепе с такой силой, что я зажмурился, стиснув зубы до скрежета. Боль пульсировала где-то в основании черепа, будто меня ударили по затылку. Это была особая боль — острая, пронзительная, словно кто-то вбивал раскалённые гвозди прямо в виски с обеих сторон одновременно. Мигрень, но какая-то дикая, нечеловеческая, такая, от которой хотелось биться головой о стену, лишь бы она прекратилась.

В ушах зазвенело — высокий, пронзительный звук, похожий на писк москита, но усиленный в тысячу раз. Шум заглушал всё остальное, превращая мир в какофонию. Я слышал своё дыхание, стук сердца, крики чаек, но всё это было как будто под слоем ваты, приглушённое, искажённое.

И жажда.

Во рту было сухо — настолько сухо, что язык прилип к нёбу, как кусок пересохшей кожи. Горло горело, словно я глотал раскалённый песок. Слюны не было вообще. Каждый вдох царапал горло изнутри.

Я попытался встать, оттолкнуться от дна лодки, но ноги не слушались — они были ватными, чужими, отказывались держать вес тела. Я свалился на колени в воду, которая всё ещё хлюпала на дне лодки, холодная и грязная.

«Нужно выбраться. Нужно на сушу».

Я пополз — буквально пополз, как раненое животное, цепляясь руками за борт лодки, подтягиваясь, преодолевая каждый сантиметр с усилием. Перевалился через борт и упал в воду — в неглубокую, по колено, но ледяную, которая обожгла ноги новой волной холода.

Я пополз дальше, к берегу, который был всего в паре метров, но казался недостижимым, как горизонт. Руки вязли в иле — вязком, холодном, противном, который засасывал, не хотел отпускать. Колени скользили по камням. Я продвигался вперёд дюйм за дюймом, сантиметр за сантиметром, думая только об одном: «Вода. Мне нужна вода».

Наконец мои руки нащупали твёрдую землю — не ил, а мокрую траву, корни, что-то надёжное. Я выполз на берег, как тюлень, оставляя за собой след из грязи и крови, и рухнул на живот, уткнувшись лицом в мокрую землю.

Лежал так несколько секунд, просто дыша, чувствуя, как сердце колотится в груди так быстро, что кажется, сейчас разорвется.

Жажда была нестерпимой, доминирующей над всем остальным — над болью, над холодом, над страхом.

«Вода. Вода рядом».

Я поднял голову и увидел, что лежу в метре от кромки воды. Река плескалась у моих ног, тёмная, мутная, но это была вода.

Я пополз обратно к воде, опустил лицо прямо в неё и начал пить.

Жадно. Отчаянно. Не думая ни о чём.

Вода была холодной, с привкусом ила и тины, с мелкими частицами грязи, которые хрустели на зубах, но я пил, не обращая на это внимания. Глотал полными глотками, захлёбываясь, давясь, но не останавливаясь.

Слишком жадно.

Я вдохнул воду вместе с тиной, и она пошла не в горло, а в лёгкие. Кашель взорвался в груди — болезненный, удушающий. Я закашлялся так сильно, что согнулся пополам, выплёвывая воду, слизь, грязь. Кашлял целую минуту, может, больше, пока не почувствовал, что могу снова дышать нормально.

Когда кашель наконец стих, я откатился от воды, лёг на спину на мокрую траву и просто смотрел в небо, которое начинало светлеть — из чёрного оно превращалось в серое, предрассветное.

«Карта» в голове, которая ещё недавно была такой чёткой, такой ясной, теперь размылась, потерялась в тумане боли и усталости. Я помнил общие очертания — Камень-Клык, серебряные тропы рыбы, левый берег — но детали ускользали, как сон после пробуждения.

Жажда отступила. Головная боль тоже чуть ослабла, хотя всё ещё пульсировала в висках. Звон в ушах стал тише, но не исчез совсем.

Я лежал на берегу, мокрый, окровавленный, покрытый грязью, и медленно осознавал главное: я выжил.

Я прошёл через смерть в аварии с фурой. Проснулся в чужом теле. Чуть не утонул в тонущей лодке. Прошёл через перекат, который убивает людей. И выжил.

Я на суше. Я свободен. Я жив.

Но что теперь?

Я повернул голову и посмотрел вокруг, пытаясь понять, где я нахожусь.

Берег был диким, заросшим травой и кустарником. Позади меня поднимался высокий яр — крутой земляной обрыв, покрытый редкими соснами и берёзами, уходящий вверх метров на двадцать, может, больше. Вдоль яра вилась едва заметная тропа — узкая, протоптанная, явно старая.

Память — не моя, но почему-то доступная, как файл в чужом компьютере, который я мог открыть, подсказала: «Яр под Слободой. Тропа к дому».

«Дом, — подумал я, цепляясь за эту мысль, как за спасительную соломинку. — Дом — это тепло. Сухая одежда. Может быть, еда. Может быть, ответы на вопросы, которых у меня слишком много».

Я сел, преодолевая головокружение, накатившее волной. Посмотрел на свои руки при свете надвигающегося рассвета.

Тонкие. Костлявые. Запястья ободраны до мяса — кожа висит лоскутами, обнажая сырое красное мясо под ней. Кровь. Моя кровь, но в то же время не моя. Запеклась коричневыми корками, смешавшись с грязью и илом. Пальцы дрожат от холода и усталости. Ногти обломаны, под ними грязь.

Руки шестнадцатилетнего подростка, а не тридцатилетнего мужчины.

Чужие руки в самом буквальном смысле.

«Я — Глеб Соколов, — попытался я убедить себя, глядя на эти руки. — Мне тридцать лет. Я логист. Я рыболов. Я только что выиграл турнир. Я ехал домой и попал в аварию. Я…»

Память кольнула — острая, яркая, чужая.

Не моя память. Память этого тела. Память Мирона.

Имя. Мирон Заречный. Шестнадцать лет. Сын рыбака Степана, который умер два года назад. Живёт с матерью Агафьей в маленькой избе на окраине Слободы Нижней. Должник. Касьян Авинов. Долг. Срок платежа. Удар по затылку. Темнота.

Всё это пришло не словами, а ощущениями, картинками, знанием, которое просто было — как будто я всегда это знал, но забыл, а теперь вспомнил.

«Мирон, — прошептал я вслух, и моё горло болезненно сжалось. — Меня зовут Мирон».

Это прозвучало правдиво. Более правдиво, чем «Глеб», хотя я помнил свою жизнь, помнил офис, помнил турнир, помнил аварию.

Две жизни. Две личности. Один разум.

«Я — Глеб, который проснулся в теле Мирона, — сформулировал я для себя, пытаясь найти баланс между двумя реальностями. — Или я — Мирон, который вспомнил чужую жизнь? Какая разница? Главное — я жив. Факт выживания важнее философии».

Я заставил себя встать на ноги, хотя каждая мышца протестовала. Ноги были слабыми, тряслись, едва держали вес, но я стоял.

«Холодно, — осознал я вдруг, когда адреналин начал отступать. — Мне очень холодно».

Одежда была насквозь мокрой — грубая льняная рубаха, портки, всё прилипло к телу, ледяное, тяжёлое. Ветер дул с реки, пронизывая насквозь. Я начал дрожать — сначала мелкой дрожью, потом всё сильнее, пока зубы не застучали.

«Если я не согреюсь, я замёрзну. После всего, что я пережил, я просто замёрзну на этом берегу, как идиот».

Память Мирона подсказывала: дом недалеко. Вверх по тропе, через яр, потом по полю — минут двадцать ходьбы. Может, полчаса в моём состоянии.

«Нужно дойти до дома. Обогреться. И понять… понять, где я. Что случилось. Почему я здесь. Что это за мир».

Я сделал первый шаг к тропе, которая вилась вверх по яру, и едва не упал — голова закружилась так, что земля ушла из-под ног. Я схватился за ближайший куст, удержался, дождался, пока головокружение пройдёт.

Второй шаг был чуть увереннее. Третий — ещё лучше.

Я начал подниматься по тропе, шаг за шагом, цепляясь за корни деревьев, за камни, за всё, что могло помочь.

Тропа была крутой, узкой, скользкой от утренней росы. Мои босые ноги скользили по мокрой земле, цеплялись за острые камни и корни. Я поднимался медленно, останавливаясь каждые несколько метров, чтобы отдышаться, преодолевая головокружение и слабость.

Небо продолжало светлеть — из серого в бледно-голубое с розовыми прожилками на востоке. Солнце ещё не взошло, но рассвет был близок. Воздух становился чуть теплее, хотя я всё ещё дрожал.

Когда я, наконец, выбрался из яра, передо мной открылся вид, который заставил меня остановиться и замереть.

Поле. Широкое, пологое, уходящее к горизонту. Но не современное поле с асфальтированными дорогами и линиями электропередач. Это было… другое.

Грунтовая дорога, изрытая колеями от телег. Вдали виднелась деревня — но не коттеджный посёлок и не современная деревня с кирпичными домами. Это были избы. Настоящие деревянные избы из брёвен, низкие, вросшие в землю, с крышами из соломы или дранки. Заборы из плетня. Дым поднимался из труб, но не из современных кирпичных, а из деревянных, обмазанных глиной.

«Это не реконструкция, — пронеслась чёткая мысль. — Это не стилизация под старину. Это настоящее».

Память Мирона шептала: «Слобода Нижняя. Мой дом».

Память Глеба кричала: «Это невозможно! Такого не существует! Где машины? Где столбы? Где хоть что-то из двадцать первого века⁈»

Я стоял на краю яра, дрожа от холода и шока, пытаясь осознать, что вижу.

«Я не просто попал в чужое тело, — понял я с ледяной ясностью. — Я попал в другой мир. В другое время. В место, где нет ни офисов, ни турниров, ни пикапов, ни эхолотов. Только река, избы и…»

Боль в затылке кольнула — острая, напоминающая.

Я поднял руку и осторожно ощупал затылок. Под волосами нащупал здоровенную шишку и засохшую кровь. Удар был сильным — тупым тяжёлым предметом.

И вместе с прикосновением пришло воспоминание — не моё, но яркое, как вспышка.

Ухмылка.

Лицо парня лет восемнадцати. Светлые волосы, серые глаза, кривая усмешка. Что-то тяжёлое в руке — дубинка? палка? — взмах —

Касьян.

Имя пришло из памяти Мирона с такой силой, что я сглотнул.

Касьян Авинов. Сын приказчика.

«Что это значит — приказчик? Что-то вроде менеджера? управляющего?»

Молодой, наглый, жестокий. Он ударил меня — ударил Мирона — по затылку. Связал. Бросил в лодку. Оттолкнул от берега.

Убийство, замаскированное под несчастный случай.

«Они думали, что я утону, — пронеслась мысль, и вместе с ней пришло холодное, рациональное озарение Глеба-Логиста. — Они инсценировали мою… его… смерть».

Зачем?

Память Мирона подсказала ответ, размытый, фрагментарный, но понятный: долг.

У семьи Мирона был долг перед Авиновыми. Большой долг. И срок платежа… срок был… сегодня? вчера? скоро?

«Если должник мёртв, — понял я с той же логикой, которую применял в офисе, раскладывая сложные схемы, — кредитор может забрать имущество в счёт долга без суда, без споров. Труп в реке — это чистое закрытие сделки».

Рейдерство. Обычное, банальное рейдерство. Только не через суд и подделку документов, а через убийство и инсценировку.

«Они думают, что я мёртв, — повторил я вслух, чувствуя, как ярость начинает пробиваться сквозь усталость и шок. — Они думают, что дело сделано».

И если они думают, что Мирон мёртв, то они уже идут… куда?

К дому.

За имуществом.

За лодкой, причалом, избой.

И за…

Мама.

Слово пришло из памяти Мирона с такой силой, такой болью, что я задохнулся.

Агафья. Его мать. Моя мать? Я не знал её, но Мирон знал — любил, защищал, был всем, что у неё осталось после смерти отца.

«Если они думают, что я мёртв, они идут к ней, — понял я, и паника вернулась. — Прямо сейчас. Они идут забирать дом, выгонять её, может быть…»

Я не закончил мысль, но она висела в воздухе, тяжёлая и страшная.

«Нужно бежать. Нужно добраться до дома первым. Предупредить её. Защитить её».