Три орешка для Тыковки

Глава 11 Яниш

Я думал, и правда не усну. Перед глазами стояли стройный стан Тыковки со сладкими округлостями и её беспомощно-растерянное лицо. Всё остальное на этом фоне тоже опускаться отказывалось. Но внезапно оказалось, что полатей до кровати хозяйки гораздо больше, чем десять шагов.

Чем я ей не угодил-то?

Возможно, я вообще ни при чём. Может, ей с мужем не повезло. Например, отдали за старика. Тот помер своей смертью на ложе любви, и теперь ей физическая близость поперёк горла?

…Или впрямь любитель поперёк горла со своими затеями вставал. Конечно, сударыня Тыковка — барышня ершистая. Но что она, совсем юная и наивная, по её же словам, могла сделать против мужа, а?

Только рот открыть.

Желание найти неизвестного мужа, живого или мёртвого, и вбить ему в грудь кол, росло пропорционально желанию пойти в соседнюю комнату и сделать с Тыковкой всё то, что делал или не делал с нею супруг.

Хотя, возможно, ни при чём как раз он. И всё дело во мне. В том, каким меня видит Майя. Проходимцем с большой дороги, бесполезным оборванцем, бессовестным нахлебником.

Этот образ никак не вязался у меня со мной. Но когда я всё же попробовал посмотреть на себя глазами Тыковки, у меня аж комок к горлу подкатил.

Пищевой.

Это же нужно было до такого опуститься!

Девушка меня на своих плечах, практически, с того света вынесла, кормит-поит, а я ещё и попользовать её собирался.

Стало так противно, что у меня самого возникло желание уйти из дома прямо так, в ночь…

Но тут внезапно подействовали травки Тыковки, и вдруг, почти в одно мгновение, я провалился в сон как в бездну.

Утром я совершенно не помнил, что мне снилось, но голова болела так, будто я полночи бился ею об стену. От стыда.

Поведение моё теперь, в свете дня, выглядело особенно низким. Майя делала вид, что ничего не произошло. Что все события ночи были сном. Но даже если так, даже если я позволил себе такое во сне, я был ничем не лучше самого худшего мужа Тыковки из моих фантазий.

Она традиционно суетилась по хозяйству, а я тихонько лежал за перегородкой. Но когда Майя собралась, я тоже поднялся, чтобы проводить. Стыд — не повод отказываться от своих обязательств. Даже если я сам их взял вопреки хозяйке.

В этот раз мы шли молча, и дорога казалась бесконечной. Я думал о том, что нужно уходить. Я достаточно нагостился за счёт девушки. Как порядочный человек я обязан был покинуть лесной домик, вернуться домой и оттуда с лихвой возместить затраты на своё содержание. Но кроме Майи в моей жизни были и другие обязательства. И объективно они были важней.

Я проводил её почти до самой опушки леса и поковылял обратно. В этот раз дорога далась мне гораздо легче, чем вчера. По возвращении вместо завтрака я занялся конечностями. Размотал лубки. Осмотрел. Проверил состояние. Надо сказать, никогда ещё мне не удавалось так быстро восстанавливаться после травм. Я ещё и застудил себе в лесу всё, что можно было. Однако ощущал себя почти здоровым.

Меня больше не мучал кашель, и спина в районе почек перестала болеть. Пальцы зажили. Почти не беспокоили рёбра. Самой большой проблемой оставались голени, но я уже почти нормально мог ходить без костылей. Ещё пара дней, и полностью встану на ноги. Во всех смыслах. И смогу забрать свой перстень. А если у меня будет перстень, справиться с горсткой негодяев для меня раз плюнуть, два — растереть. В крайнем случае, тихонько заберу перстень и скроюсь.

Нет, ещё захвачу немного денег и после этого скроюсь.

Я сконцентрировал Силу на цели и промедитировал с полчаса, наверное.

Когда я вернулся в себя, каждый крохотный кусочек тела взывал о пище. Я так хотел есть, что сейчас целого телёнка бы проглотил. Все мои клятвы больше не объедать Тыковку как по мановению волшебного жезла растворились и вернулись полным составом после того, как я проглотил всё содержимое чугунка. И даже выскреб последние крохи со стеночек. Я подъел булку хлеба и выпил всё молоко, которое занесла в дом Майя. Если это было не приглашение, зачем нужно было заносить?

Обошёл кухню, заглядывая по углам в поисках съестного. На узком подоконнике обнаружил три лесных орешка - чудом завалявшийся привет ушедшего лета. Я сгрыз их и наконец успокоился.

Или просто организм осознал, что его покормили, и теперь жаждал отдохнуть.

Когда я проснулся, Тыковка уже была дома.

— Где мои орехи⁈ — первым делом спросила она у меня.

Точнее, именно от этих слов я и проснулся.

— Какие орехи? — сначала не понял я.

— Вот здесь, — она показала пальцем на окно, — лежали орехи. Где они?

— Ну там были какие-то жалкие три орешка… — попытался я воззвать к здравому смыслу.

— Это, между прочим, была единственная плата за твоё спасение! — она ткнула в меня пальцем.

— То есть? — Кажется, я ещё не совсем проснулся. Иначе почему до меня не доходит смысл?

— Я, можно сказать, из-за этих орехов тебя спасать стала! — продолжала возмущаться Тыковка.

— Ты была так голодна? — дошло до меня, что я снова ничего не понимаю.

— Я шла домой и вдруг увидела орехи. Подошла сорвать, а там ты лежишь!

— Ну ты и решила: что добру пропадать? — прыснул я. — Подберу-ка и оборванца заодно.

Мне стало обидно, что я оказался всего лишь довеском к — смешно сказать — трём орешкам! Трём орешкам для Тыковки.

И теперь я снова её объел.

— Я тебе потом сколько хочешь орешков дам, — пообещал я. — Честное слово!

Но Майя слушать меня не стала.

Или не захотела.

А я снова захотел есть. У меня какая-то прорва желудка образовалась. Я посидел, помялся в надежде, что меня пригласят к столу… Но меня всё не приглашали.

— Сударыня Майя, а можно чем-нибудь перекусить? — наконец спросил я.

Тыковка изобразила страдальческий вид и поинтересовалась:

— Кавалер Яниш, вы что-нибудь ещё, кроме как кушать, умеете? — сделала короткую паузу и добавила: - А, впрочем, да. Не надо то, что кроме.

Она скривилась, явно намекая на вчерашние события. Я, между прочим, к ней со всей душой!

И прочими частями организма.

— Майя, я понимаю, как это выглядит. Здоровенный лоб отбирает последнее у бедной вдовы-спасительницы. Не делай добра, не получишь зла. Но я обещаю, что расплачусь. Правда.

— Дичь в лесу поймаешь, добытчик? — фыркнула она.

Вот охотой я никогда не увлекался. Мне было кого преследовать, кроме несчастных животных. Хотя прямо сейчас я об этом впервые пожалел.

— Боюсь, из дичи я только курицу смогу поймать, — честно признался я.

— Ну иди.

— В смысле: «ну иди»⁈

— Курицу иди лови. Ты же вчера у нас был о-го-го герой! Один боевой костыль чего стоил! Серьёзно, Яниш. В хозяйстве ты бесполезен. Охранник из тебя пока только от слов «рана» и «ох». К батюшке своему ты обращаться трусишь. Что с тебя взять-то? Сделай уже хоть что-нибудь. Курицу поймай.

По мере того как между нами падали её колкие, как репейник, слова, во мне поднималась буря негодования.

На что она надеялась, когда тащила к себе бесчувственного оборванца почти на две головы выше неё? Думала, что он будет довольствовать росой с цветов? И сразу, как очнётся, бросится пахать и сеять? Прямо под снег. Да простой человек при таких травмах ещё бы лежал пластом, как селёдка на тарелке. Если бы куда и ходил, так только под себя. А я её уже встречаю-провожаю, - почти всегда, - но, видите ли, недостаточно полезен!

— Ну и поймаю!

— Давай-давай.

Я накинул на плечи тулупчик и решительно направился во двор, опираясь для вида на костыли.

Подумаешь, курицу поймать!

…Очень вкусный суп варил наш повар из курицы. Душистый такой, с травами… А как он её запекал! С золотистой хрустящей корочкой, а внутри мясо было нежным и сочным.

Курица — это хорошо. Я понял: именно курицы и не хватает моему исцеляющемуся организму.

Лучше сразу двух.

Я проглотил слюни и уставился на квочек, деловито копающихся в жухлой траве у сарайки. Выглядели они не так аппетитно, как на блюде, но, надеюсь, Тыковка сумеет справиться с промежуточными стадиями. Я вошёл в загон для живности и докостылял до стены. Рябая курица, ближайшая ко мне, подняла голову и внимательно посмотрела на меня черным глазом. Нога её была деловито подогнута. Как такая туша держится на одной худенькой ножке?

Я, стараясь не делать резких движений, приставил костыли к стене, приподнял руки, растопырив для лучшего захвата пальцы, и сделал резкий выпад в её сторону. Квочка, которую я искренне считал нелетающей птицей, вспорхнула у меня из-под носа с истерическим «ко-ко-ко-ко!» и, подскакивая на бегу, дала дёру.

Только — вжух! — и уже другой стороны забора.

И остальные следом за ней подались. Без паники, но поглядывая на меня с подозрением.

Ладно, будем играть по вашим правилам. Поправка: нужно загнать кур в угол, а уже потом поймать наименее расторопную из всех. А лучше двух. Но двух я, пожалуй, сразу не поймаю. Широко раскинув руки, я сделал несколько шагов в сторону жертв. Те, сгрудившись в кучу, оглядываясь и поквокивая, двинулись в нужном направлении. Сделал ещё один шаг, изобразив на лице зверский оскал. Не знаю, подействовало ли на кур, но я себя чувствовал матёрым чернокнижником.

Квочки трусливо жались друг к другу и отступали к намеченным мною позициям. Шаг, ещё шаг. Они забились в угол вчетвером, дезориентировано пытаясь найти выход.

— У! — шугнул их я и бросился вперёд, перегораживая ногой путь белой куре с рябой шеей.

Однако в следующий момент почувствовал острую боль в бедре. Квочка, пользуясь тем, что я на мгновение отвлёкся, перескочила через ногу и припустила догонять товарок, возмущаясь по пути.

Я развернулся, чтобы обнаружиться источник боли. Но тот не намеревался меня ждать, и опять сделал больно с гадким «ко-ко-ко-ко-ко-ко-га-а!». Боевой петух вновь набросился на меня, пытаясь клюнуть. Это тот самый гадёныш, который будит меня по утрам⁈

Мне сказали поймать курицу. Но петух — это же не хуже? Даже лучше. И я погнался за петухом. Петух удирал не менее бодро, чем клевал. Загнанный в другой угол, он орал, но не сдавался. Подпрыгивал, мёл крыльями, кокогакал, наскакивая на меня. Резким движением я схватил его с боков. Петух истошно возопил и дёрнулся в моих руках. Ну нет! Пусть сударыня Тыковка убедится, что уж курицу-то я поймать в состоянии.

Даже если это петух.

Я, довольный, развернулся, и обнаружил в нескольких шагах от себя козу. Она, мекнув, подскочила свечкой, как породистый рысак, после чего опустила голову и — бабах! — с размаху врезала рогами мне в бедро. Как назло, в то самое, куда прежде клевал петух. Эта крылатая злобная нечисть, тряся розовой бородкой, вырвалась из моих рук и, приземлившись на спину козы, и сиганула в сарай, возле входа в который толпились куры. Коза от нежданного нападения орущего петуха снова поднялась на задние копыта и наклонила голову, демонстрируя роскошные рога.

Бабах! — снова в ногу.

Это просто какой-то бандитский притон, а не хлев!

Я уже размахнулся, готовясь применить магический удар, как краем глаза поймал движение в окне.

Там смеялась Тыковка.

Она хохотала, утираясь слёзы рукой, а потом помахала мне, подзывая. Не дожидаясь моей реакции, она исчезла из окна и вскоре появилась на крыльце. Следом за хозяйкой посмотреть на мой позор вышла Миу-миу. Пока Тыковка потешалась, кошка сидела на подоконнике и молчаливо выражала своё негодование.

— Всё, всё, достаточно! — Тыковка махала руками, скрещивая их над головой. — Спасибо, расплатился!

Она снова отёрла слезинки с глаз.

— А как же курица?

— Сбежала курица! — посмеиваясь, заявила девица. — Поэтому на ужин будет омлет. Это, в некотором роде, тоже птица. Только ловится легче.

Я взял костыли и обречённо побрёл на них к дому, не зная, куда деваться от стыда.

Тыковка сделала из меня фигляра.

Думаю, настала пора доказать, что я действительно на что-то способен. А не только выступать в роли шута. Завтра провожу Майю до опушки и пойду добывать перстень.