Тигриный след

Глава 9.

Соль на коже

Утро пришло мягким жаром — печь дышала ровно, в сковороде шипела растопленная корочка сала, а из окна тянуло травяной сыростью, как из чисто вымытых рук. Инна у колонки плеснула холодной воды в лицо, смешно зажмурилась — мир стал ярче, будто на него надели новые глаза. Без беготни. Делаем. Дышим. Слушаем.

Она раскатала тесто, щёлкнула по нему ладонью — тесто ответило упругим вздохом. Запах дрожжей и тёплой муки обнял кухню. Пальцы работали сами: загнуть край, подогнуть, пригладить — движения, как стихи наизусть.

— Если тесто по тебе скучает, оно липнет, — сказала себе вполголоса и улыбнулась. — Не липни, милый. Мы ещё успеем соскучиться.

— Ты с кем там? — из-за двери прозвучало ленивое, почти мурлычущее. Данила просочился в кухню, как тёплый ветер, и сразу стало теснее.

— С тем, кто не спорит, — ответила Инна. — В отличие от некоторых.

— Это я никогда не спорю, — он облокотился на косяк, улыбнулся краем рта. — Я исключительно поддакиваю. Особенно тем, кто пахнет мукой и мёдом.

— Ставь чайник, поддакиватель, — отрезала она, но без злости.

Почти сразу в дверях вырос Артём — молча, как дерево. Куртка на руке, рубаха под горлом, взгляд прямой и спокойный. Он не делал вид, что ему всё равно — он просто был. От этого рядом с ним хотелось стоять ровно.

— Утро, — сказал он. — Что по делу?

— По делу — накормить, — Инна показала на раскатанную лепёшку. — Потом — полку в сенях закрепить и завеску поменять, сквозит. И ещё… — она постучала по столу ногтем. — К двери бы ручку нормальную. А то Данила сейчас чаем ошпарится и будет ходить герой с ожогом.

— Я, между прочим, горячий от природы, — не удержался Данила.

Артём не улыбнулся, но в голосе мелькнуло тёплое:

— Ручку сделаем. Полку — тоже. Чай не проливай, горячий.

Они ели на скорую руку — горячий хлеб с хрустящей коркой, щи «на бодрый день», у которых запах был зелёный и живой. Данила шутил, ловко спасая слишком острое слово лёгкой усмешкой. Артём молчал, ел медленно, как человек, который уважает еду. Инна смотрела то на одного, то на другого — и ловила, как внутри у неё встаёт ровнее дыхание. Два разных тепла. Оба — мои? Или я ещё только хочу так думать?

---

Полка в сенях сдалась быстро — Артём мерил, сверлил и прикручивал так, будто разговаривал с деревом на своём языке. Инна держала дощечку, и каждая вибрация шла ей в ладони, по рукам, к плечу. Данила возился с ручкой на двери; когда отвертка сорвалась, он выругался почти беззвучно и нечаянно мазнул Инну локтем по боку — не больно, просто тепло коснулось. Она вздрогнула — и улыбнулась, чтобы было не видно.

— Осторожней, — сказал Артём, не поднимая головы. — Здесь люди.

— Я очень осторожен с людьми, — уверил Данила. — Только дверь — зверь. Не сдаётся.

— Дверь — женщина, — заметила Инна, поглядывая на заедавший язычок. — Любит, когда её не дёргают, а уговаривают.

— Это ты сейчас о ком? — Данила ухмыльнулся, поднял бровь.

— О дверях, — отрезала она.

Ручка ожила. Дверь послушно скрипнула — и замолчала, как будто признала власть. Всё получилось, но на финальном движении нож сорвался, царапнул Инне пальцы — тонко, как кошачья лапа. Кровь выступила точкой, яркой и слишком заметной.

На пороге кровь не оставляй.

Инна инстинктивно прижала палец к губам — и столкнулась с Артёмом: он оказался рядом раньше мысли. Его ладони — тёплые, сухие — аккуратно перехватили её руку.

— Сядь, — коротко сказал он. — Я.

Он промыл царапину тёплой водой, пахнущей листьями, прижал чистую тряпицу, перевязал так, будто завязывает узел на важном слове. Делал медленно, не показывая, что торопится или волнуется, но Инна чувствовала: волнуется. Просто умеет это прятать там, где у него хранится сила.

— Больно? — тихо спросил.

— Нет, — честно ответила она. — Только… горячо.

Она подняла глаза — и почти утонула в его взгляде. В нём не было ни «владеть», ни «забирать». Только держать. И от этого внутри у неё что-то стало на место.

— Готово, — сказал он и чуть позже добавил: — На двери — осторожно.

— Я осторожная, — Inна выдохнула. Голос сел — не от боли.

— Это ложь, — сообщил Данила из угла, где делал вид, что вытирает стружки. — Но очень красивая.

Она хмыкнула, переглянулась с ним — искра от тёплого и лёгкого пробежала в животе. И как теперь дышать ровно?

Печь шевельнула заслонкой, будто подмигнула.

---

Днём Фрося принесла весть, улыбаясь как будто без повода:

— Пасечник передавал: рой сел, всё спокойно. И ещё — Лада обещалась заглянуть. С ревностью своей. Не прогоняй, это полезное животное. Кровь куда надо гонит.

Инна рассмеялась:

— Я ревнивых не прогоняю. Я их кормлю.

— Вот и молодец, — Фрося довольно прищурилась. — Кормлёные ревнивые едят меньше людей.

Лада пришла ближе к вечеру — в тёмно-зелёном свитере, в котором можно было и в лес, и «на разговор». Входила на цыпочках, но слова её были без кружев:

— Я не умею притворяться. Пришла смотреть. И… — она сморгнула с иронией, — есть щи, чтобы зависть не кусалась.

— Щи — всем, — просто сказала Инна. — И хлеб. Только порог — без крови.

— Да знаю я уже ваши заповеди, — фыркнула Лада и вдруг улыбнулась — коротко, по-человечески. — Дай ложку. Не яблоневую, чужому — нельзя, свою.

Они ели втроём — Лада, Инна, Данила; Артём держался ближе к печи, но уходить не спешил. Лада глаз не грызла, но смотрела так, будто расставляет в комнате стулья: куда кого посадить, чтобы не стукнуться. Инна отвечала взглядом «я — не мебель». Данила между ними скакал словами, как кот через лужи, и разряжал каждый тёплый сгусток.

— У тебя руки пахнут мёдом, — неожиданно сказала Лада, беря у Инны миску. — Это не комплимент. Это предупреждение. К кому ты прикасаешься — будет помнить.

— Я и хочу, чтобы помнили, — спокойно ответила Инна. — Я тут не на выходные.

Лада прищурилась. В глазах мелькнуло — уважение. И… ревность, честная, без яда.

— Ладно, — сказала. — Я умею радоваться за тех, кто идёт прямо. Иногда.

— Иногда — уже много, — заметил Данила.

— Не радуйся раньше, чем положено, — Артём сказал это мягко, но как гвоздь. — Ранние радости — хуже ранних заморозков.

Лада кивнула: «поняла». И ушла — без щёлканья дверью, тихо, поздняя кошка в густом сумраке.

— Хищная, — сказала Инна, когда тишина вернулась.

— Своя, — ответил Артём.

— И красивая, — добавил Данила, ни на кого не глядя.

— И не про красоту сейчас, — отрезала Инна — и неожиданно рассмеялась.

Смех вернул вечер на кухню, как ужин — домой.

---

Вода на небе зашептала дождём — сначала мелко, потом густо. Дом задышал теплее. Свет мигнул, будто подумал, стоит ли остаться, и передумал — погас. Печь стала единственным солнцем.

— Вот и романтика, — сказал Данила, доставая из кармана коробок спичек. — Твои любимые свечи где?

— В верхнем ящике у стены, — Инна пошарила, нашла свечи и металлическую банку. — И не мои любимые. Просто свет.

Артём уже ставил свечи так, чтобы не зацепить, но и чтобы было видно руки. Пламя поднялось мягко, без приставаний. От воска пахло мёдом, от дома — хлебом и теплом. Тени легли по углам, углы стали живее.

Дождь усилился.

— Знаешь, — сказала Инна, — в городе я ненавидела дождь. А здесь — люблю. Он затихает так, как люди не умеют.

— Люди тоже умеют, — возразил Данила. — Только редко.

— Люди умеют держать тишину, — поправил Артём. — Это разные вещи.

Тишина в комнате стала другой — не «нет звуков», а «всё на месте». Инна накрыла стол полотном, заломила краешек так, как бабушка учила — чтобы «дом улыбался». Сердце билось ровно, но широко.

И всё-таки что-то было не на месте — точка где-то под рёбрами, тёплая, беспокойная. Или это просто вы — рядом?

— Танцуешь? — вдруг спросил Данила, как будто это самое естественное.

— С хлебом на столе — танцуют только в сказках, — отозвалась она. — Но… — она задумалась на полудыхании, — могу и в жизни. Если музыка знает, куда.

Данила протянул руку, не касаясь, приглашая в пространство между столом и печью — свет свечи резал его профиль мягкими линиями. Он не дёрнул. Он ждал.

Инна положила пальцы в его ладонь — легко, как ложку на край миски. Вторая рука нашла его плечо, собственная талия почувствовала — не притяжение даже, приглашение. Шаг — и ещё. Деревянный пол вышептал такт, дождь постукивал щётками.

— У тебя шаги — смешные, — шепнул Данила. — Будто ты сначала разговариваешь с полом, а потом уже идёшь.

— А ты — будто всегда немного врёшь, — ответила она. — Но приятно.

Он тихо рассмеялся. Пальцы их переплелись крепче. Тепло от ладоней шло вверх, мигало в горле. Инна поймала его взгляд — в нём не было «легкомысленного Данилы», там и правда было то, что пугало и тянуло: возьми меня всерьёз.

На третьем шаге что-то в ней ответило: беру. И музыка, которой не было, стала слышнее.

— Вы закончили? — спокойно спросил Артём от печи. Голос — негромкий, но он разрезал тёплый сироп как нож.

Инна отступила на вдох. Данилина ладонь задержалась на её запястье долю лишней секунды — ровно настолько, чтобы это стало обещанием, а не хватанием. Он отпустил первый.

— Я — нет, — сказал он честно, опуская глаза. — Но могу подождать.

Артём подошёл ближе. Взял Инну за руку чуть выше повязки — осторожно, чтобы не задеть. Его пальцы были тёплые и сильные, но он держал ровно настолько, чтобы не мешать ей дышать.

— Шаг, — сказал он. — Вдох. Не прогибайся. Здесь не про «понравиться». Здесь — про «быть».

Они сделали полшага. Пол, словно согласившись с кем-то своим, перестал скрипеть. Инна почувствовала, как её спина выпрямилась, плечи — раздвинулись, дыхание — ушло вглубь. Его ладонь на лопатке — не ведёт, держит. И от этого желание — не вспыхнуло, а разгорелось изнутри, спокойно и опасно.

— Вот так, — сказал он. — И не моргай слишком часто. Глаза — тоже дышат.

— Я вообще-то танцевала с Даней, — напомнила она, но мягко, без спора.

— Ты — танцуешь с собой, — Артём отпустил её, как ставят чашку на стол. — Мы тут только музыка.

Она стояла посреди кухни между ними двоими, свечи дышали по углам, дождь стучал по крыше, печь хранила тепло. И это было не про «выбрать». Это было про «не врать себе».

Я хочу вас обоих. Мысль встала в полный рост, спокойная, как человек, который наконец показывает паспорт. И тут же — рядом — другая, равная по силе: Я хочу себя — рядом с вами.

Она не сказала ни слова. И не надо было.

---

Ночью дождь легчал. В темноте прошёл «наш» — тяжёлый, мягкий, уверенный. На калитке исчезли старые следы и проступили свежие — не угроза, а подпись: свои. Инна стояла в дверях, прижимая ладони к тёплому косяку, и слушала, как мир усаживается удобнее на своём стуле.

— Пора спать, — сказал Артём. — Завтра будет утро.

— И завтрак, — добавил Данила. — Яичница, хлеб, кофе… ну ладно, чай.

— И работа, — кивнула Инна. — Я ревнивых на голодный желудок не принимаю.

— Это она про Ладу, — шепнул Данила.

— Это она про себя, — поправил Артём.

— Я — про дом, — закрыла тему Инна. — Доброй ночи, мальчики.

Они ушли — каждый своей тенью. Дом остался с ней — печь тихо гудела, на столе доживала свеча. Инна погасила её пальцами — две искорки на коже, как чьи-то взгляды. С болью не связано — с памятью.

Я хочу жить, как тесто: тёпло, честно, с терпением. И пусть липнет только то, что по мне скучает.

---

Утро нашлось в запахе мокрого дерева. Солнце ещё не решило, стоит ли ему показываться, но в окне уже было светло. Инна обмотала запястье чистой полоской льна, прислушалась к телу — ровно. Печь приняла новый день как старого друга.

Она поставила чайник, достала миску с тестом — подошло; вывалилось в ладони тяжелым, добрым комком. Внезапно захотелось сделать что-то «для памяти» — не для того, чтобы удивить, а чтобы осталось.

Она взяла яблоко, нарезала тонко, как листочки письма, смешала с корицей. «Пирог на доброго выбора», — назвала мысленно. Это не про «выбрать одного». Это про «не потерять себя».

За окном тихо кашлянули — раз, второй. Пароль. На крыльце стоял Артём, а за его плечом — Данила. Они оба пахли улицей: дождём, травой, чем-то звериным — не впрямую, намёком.

— Я сделаю кофе, — заявил Данила.

— У нас нет кофе, — напомнила Инна.

— Тогда я сделаю вид, что это кофе, — не растерялся он и достал из-под лавки банку с чёрным чаем. — Главное — верить.

— Главное — держать, — поправил Артём и посмотрел на неё так, что у неё тепло побежало вдоль позвоночника. — Дом — держать. И слово — тоже.

Она кивнула.

— Держу.

Слово легло как соль на кожу — не обидно, нужно. Соль, которая делает вкус ярче, не перебивая. Соль, которая остаётся после воды. Соль, которую помнишь губами.

Где-то в глубине лес тихо, как камертон, согласился. И Инна почувствовала — не дикой волной, а ясным знанием — сегодня они будут есть пирог. И разговаривать — не о дверях, не о дожде, не о чужих «бумагах». О том, что делает дом домом. О том, как держать, не сдавливая. О том, как хотеть — не разрушая.

О том, как не потерять себя, когда две сильные ладони тянутся к твоей — каждая по-своему правильная, каждая — твоя.